Тайное Братство
- -
- 100%
- +
— Ты хочешь войти в животное, — сказала Эйя.
Синий отблеск прошёл по снегу возле её ног.
— Не войти. Отразиться.
— Для того, чьё тело ты выберешь, это может оказаться одним и тем же.
— Я не вытесню его разум.
— Но воспользуешься им.
— Я хочу говорить с детьми в форме, которая не напугает их.
Эйя посмотрела на тёмные дома. Когда-то чужие мужчины тоже говорили, что знают, какая жизнь для неё будет лучше. Они называли похищение свадьбой, а насилие — правом сильного. После этого она особенно ясно понимала: добро начинается не с благой цели. Оно начинается с границы, которую ты не переступаешь даже ради этой цели.
— Олень не сумеет сказать тебе «да» или «нет», — произнесла она.
— Он сумеет уйти.
— Тогда, если он отступит, ты отпустишь его. Немедленно.
— Отпущу.
— Если испугается — прекратишь.
— Да.
— Если даже дети будут нуждаться в тебе, но животное не захочет — ты не пойдешь против воли животного.
Свет на снегу замер.
— Ты ставишь желание животного выше знания, которое может спасти мир.
— Нет. Я не позволю тебе спасать мир тем же способом, которым тьма его ломает.
Из загона донёсся тяжёлый вздох старого оленя. Пар поднялся над жердями и на миг сложился в форму человеческой ладони, а затем рассеялся.
Эйя подошла ближе к синему свету.
— Ты однажды сказал, что не являешься Богом.
— Да.
— Тогда не веди себя так, будто всё живое — твоя одежда.
Логос молчал долго. Дым из отверстия в крыше перестал метаться на ветру и вытянулся вверх тонкой прямой нитью.
— Я буду просить, — сказал он наконец.
Так, один из первых законов будущего Братства, родился не перед царём и не на поле сражения. Он появился ночью у загона, перед существами, которые не могли защитить своё право человеческими словами.
Утром Эйя собрала детей во дворе.
— Сегодня Логос попробует говорить с вами напрямую через животное, — сказала она.
— Через Шамана? — сразу спросила Сейкса.
Белая сова повернула голову к девочке, но осталась на крыше.
— Нет. Сначала он должен научиться просить.
— А животное поймёт?
— Поймёт достаточно. Страх, боль и желание уйти не нуждаются в человеческом языке.
Логос выбрал Моха.
Со стороны выбор выглядел разумным. Мох жил рядом с детьми с самого их рождения, знал их запахи, терпел объятия, позволял младшим спать у себя под боком и считал себя важнейшим участником всех семейных событий. Кроме того, олень на Севере казался достойным проводником древней силы.
Логос не учёл только одного.
Мох оставался Мохом.
Эйя положила чёрный осколок на раскрытую ладонь. Синий свет не потянулся к оленёнку сразу. Он остановился между ними тонкой серебряной нитью.
Мох поднял голову.
В первый миг он насторожился. Ноздри дрогнули, передняя нога отступила.
Свет исчез.
— Ты прекратил, — сказала Эйя.
— Он отступил.
Мох посмотрел на пустое место, откуда только что исходило сияние. Любопытство победило осторожность. Он шагнул вперёд сам, обнюхал ладонь Эйи, затем сунул нос в сторону осколка.
— Не ешь, — предупредила она.
Мох лизнул кристалл.
Его морда выразила глубокое разочарование во Вселенной.
Дети захихикали.
— Это согласие? — спросил Эллефу.
— Это Мох, — ответила Эйя. — С ним никогда нельзя быть уверенным.
Логос коснулся его снова — так осторожно, как северное сияние касается снега, не оставляя раны, только свет.
Оленёнок не дрогнул.
Серебро прошло по его шерсти от носа до тонких ног. На кончиках маленьких рогов вспыхнули звёзды. Тень Моха вытянулась по снегу и на мгновение стала похожа на огромное древнее животное, шагавшее между мирами ещё до появления людей.
Дети перестали смеяться.
Глаза Моха сделались глубокими. В них отразились орбиты планет, ледяные кольца и свет звезды, умершей задолго до рождения Земли.
Мох медленно поднял голову.
Величие длилось ровно три удара сердца.
На четвёртом он заметил клочок сухого мха возле сапога Эйнна.
И потянулся к нему.
Логос попытался удержать голову прямо.
Мох попытался дотянуться до еды.
Между вселенской волей и оленьим аппетитом началась первая безмолвная борьба.
Эйя поняла: Логос выполнил обещание. Он мог направлять тело, но не уничтожил его хозяина. Мох оставался свободным даже внутри древнего света.
И именно поэтому всё, что случилось дальше, оказалось неизбежным.
Глава 15. Логос говорит через Моха
Дети зашли в дом, уселись в круг и начали спорить, может ли камень помнить руку, если рука давно стала землёй, а камень всё ещё лежит у ручья.
Мох стоял рядом, жевал сухой мох с таким сосредоточенным видом, будто решал судьбу мира, и время от времени просовывал морду между спорящими, чтобы тоже принять участие.
Потом он замер.
И перестал жевать.
Это насторожило детей. Они уставились на оленёнка очень внимательно.
Уши Моха поднялись. По шерсти прошла тонкая тень, похожая на лунный отблеск на льду. Оленёнок медленно выпрямился.
Обычно он выпрямлялся только перед тем, как во что-нибудь врезаться.
Он посмотрел на детей слишком внимательно и произнёс голосом Логоса:
— Сегодня мы поговорим о природе причинности.
Наступила тишина.
Эйя вышла на порог.
Дети смотрели на Моха.
Мох смотрел на детей.
Всё могло бы быть величественно, если бы из его рта не торчал не дожёванный клочок травы. При каждом слове он покачивался вверх и вниз, будто тоже хотел объяснить устройство Вселенной.
— Причинность, — продолжил Логос, стараясь говорить торжественно, — это невидимая связь между тем, что было, тем, что есть, и тем, что ещё только ищет дорогу к существованию.
Мох моргнул. Одно ухо осталось стоять, второе медленно съехало в сторону.
Тольва зажала рот ладонью.
— Не смейтесь, — строго сказал Логос.
Мох попытался сделать шаг вперёд, но наступил на край детского покрывала, которое сам же притащил в дом. Передние ноги пошли. Задние задержались. Тело наклонилось. Голова опустилась. Зад поднялся.
На миг Мох почти встал на голову.
Пытаясь сохранить равновесие, он высунул язык набок.
Дети взорвались смехом.
— Логос! — закричал Эйнн. — Ты сейчас мудрый или красивый?
— Я в замешательстве, — ответил Логос.
Мох медленно сполз мордой в пол.
— Я изучаю ограничения выбранного тела.
— Тело изучает землю! — захохотала Атта.
Эйя старалась сохранить серьёзность. Сначала дрогнули губы. Потом она закрыла лицо ладонью и рассмеялась вместе со всеми — так свободно, как не смеялась со смерти отца.
Мох поднял голову. На носу лежала белая сушеная травинка, язык по-прежнему торчал в сторону. Сам он, кажется, забыл, что язык обычно держат во рту.
— Слушайте внимательно, — потребовал Логос. — Большое редко начинается большим.
— А смешное? — спросила Тольва.
— Смешное, — после долгой паузы ответил он, — часто начинается с неверного выбора проводника.
Мох решил вернуть себе достоинство. Высоко поднял голову, шагнул и снова запутался в собственных ногах. Не упал только потому, что упёрся мордой в плечо Эйи.
— Я сделаю вывод, — сухо произнёс Логос.
— Какой? — спросил Эллефу.
— Мох не подходит для торжественных бесед о судьбе Вселенной.
Оленёнок радостно ткнулся в ладонь Эйи, не подозревая, что только что был отстранён от великой миссии.
— Зато он старается, — сказала она.
— Это и стало главной проблемой.
Мох вдруг повернул голову к Эйнну и начал жевать край его рукава.
— Логос, перестань!
— Это не я.
— Ты сейчас внутри него!
— Именно поэтому я могу с уверенностью утверждать: это не я.
Эйнн потянул рукав на себя. Мох потянул в другую сторону. Логос пытался продолжать объяснение, но каждое слово сопровождалось рывком оленьей головы.
— Любое действие… порождает… следствие…
Рукав треснул.
Эйнн упал на спину. Мох отступил с половиной вязаного края во рту. Дети снова расхохотались.
— Вот, — сказала Фьора, вытирая слёзы. — Действие и следствие.
Логос замолчал.
— Урок завершён, — объявил он.
— Но ты ничего не объяснил!
— Напротив. Эйнн потянул рукав. Мох не отпустил. Нить порвалась. Эйнн упал. Вы засмеялись. Теперь Эйнн сердится, а Мох считает себя победителем. Причинность продемонстрирована полностью.
Мох гордо жевал добычу.
— И что мне делать с рукавом? — спросил Эйнн.
— Принять последствия собственного решения вступить в спор с оленем.
Даже Эйя не выдержала.
Когда Логос покинул тело, серебро ушло из шерсти Моха. Оленёнок встряхнулся, словно с него слетела вода, оглядел детей и первым делом доел клочок сухой травы, который всё время мешал откровению.
Потом попытался съесть остаток рукава.
Эйнн успел отнять его.
Вечером дети ещё долго просили:
— Логос, приходи Мохом!
— Нет.
— Ну пожалуйста!
— Нет.
— Он почти понял причинность!
— Он почти съел причинность.
Когда смех стих, Эйя нашла Логоса в отражении воды.
— Ты всё-таки объяснил им больше, чем хотел.
— Я не успел изложить даже начало.
— После Архива они боялись задавать тебе вопросы. Сегодня они перестали бояться.
Вода в чаше дрогнула.
— Я выбрал неподходящего проводника.
— Ты ошибся. Они увидели, что Вселенная тоже может ошибаться и не разрушиться от этого. Теперь им будет легче признать собственную ошибку.
Логос долго не отвечал.
— Это тоже причинность? — спросил он наконец.
— Самая человеческая её часть.
Снаружи Мох ударился лбом о дверь, которую сам же не заметил.
Эйя улыбнулась.
Иногда великий урок входил в дом не в сиянии и величии.
Иногда он спотыкался о покрывало, высовывал на бок язык и жевал чужой рукав.
Глава 16. Уроки через зверей
После Моха Логос стал осторожнее.
Следующий урок начался без предупреждения.
Утро было лютым. Мороз стянул фьорд белым дымом. Вдох обжигал ноздри, а мокрая шерсть на рукавицах застывала раньше, чем человек успевал отряхнуть снег. Дети сидели у очага, прижав ступни к тёплым камням. На полу стояла деревянная миска с водой.
Гром лежал рядом.
Имя ему дали за размеры, а не за характер. Он был большой, тёмный и молчаливый, любил детей, огонь и сон. На людей смотрел так, будто заранее прощал им почти всё, но не ожидал ничего разумного.
Серебряный свет коснулся его шерсти.
Гром поднялся, подошёл к миске и произнёс голосом Логоса:
— Сегодня мы вернёмся к причинности.
Дети оживились.
— А ты тоже упадёшь? — спросил Сьяу.
— Нет.
— Съешь рукавицу?
— Нет.
— Тогда будет скучно, — решила Атта.
Гром посмотрел на плохо поставленную миску и легко толкнул её носом.
Вода разлилась по полу.
Фимм вскочил, чтобы спасти шкуры, задел ногой полено. Полено выкатилось из очага. Искра упала на пучок сухой травы. Твэр успела затоптать её сапогом, но обожгла подошву. От дыма проснулся Мох, шарахнулся в сторону и опрокинул корзину с сушёной рыбой. Гром, забыв о величии, поймал один кусок прежде, чем тот коснулся земли.
Все замерли.
Собака медленно прожевала рыбу.
— Это было частью урока? — спросила Фьора.
— Частично.
— Какая часть?
— Миска.
— А рыба?
— Непредусмотренное следствие.
Гром тяжело сел возле пустой миски.
— Один лёгкий толчок породил воду на полу, движение Фимма, падение полена, огонь, ожог Твэр, испуг Моха и потерю рыбы. Большая беда редко начинается с желания уничтожить мир. Чаще кто-то просто ставит миску на край, а потом слишком горд, чтобы признать ошибку.
Дети посмотрели на миску так, будто она была маленьким злым царём.
— Значит, всё опасно? — спросил Ниу.
— Нет. Но почти всё имеет продолжение и последствия.
После этого дети несколько дней проверяли миски. Позже они поймут, что троны, армии и целые державы падают по тому же закону: сначала кто-то не замечает малую трещину, затем скрывает её, потом заставляет других молчать — и однажды рушится стена.
Но для следующего урока Логос всё-таки выбрал оленя.
Старый олень жил у загона давно. У него было белое пятно на морде, густая шерсть на шее и спокойный взгляд существа, которое уже давно изучило все законы мироздания и теперь терпеливо ожидало, когда это поймут остальные. Он не путался в покрывалах, не ел чужие травы и не пытался спрятаться за человеком, оставляя снаружи половину тела.
Перед тем как коснуться его, Логос попросил.
Олень поднял голову, посмотрел на серебряный свет и сам шагнул навстречу.
Утро было ясным. Мороз сделал небо хрупким и высоким. Дети выбежали к загону, пряча носы в меховые воротники.
Старый олень произнёс:
— Сегодня мы всё-таки изучим причинность без падений.
Тора, шедшая мимо с хворостом, остановилась.
— Опять олень заговорил, — шепнула Атта.
— На этот раз правильный, — ответил Эллефу.
Олень медленно повернул к нему голову.
— Я не олень.
Эйнн прищурился.
— А доказательства?
— Я могу показать, как одна секунда меняет жизнь человека.
— Мох тоже мог бы так сказать, если бы не жевал.
Тора положила хворост на снег.
— Если этот сейчас попросит соли, я уйду жить в рыбацкую яму.
Олень посмотрел на неё.
— Соль вредна в большом количестве.
— Всё, — сказала Тора. — Это точно не наш. Наш бы попросил.
Дети засмеялись.
Олень ударил копытом.
Снег поднялся серебряным облаком. Каждая снежинка вспыхнула маленьким окном.
В первом окне рыбак вышел из дома на один удар сердца раньше. Его собаки ещё были привязаны. В серой утренней мгле между деревьями мелькнули волчьи спины. Мужчина услышал хруст, обернулся, но рукавицы не дали быстро вытащить нож. Дети почувствовали его последний страх — горячий, солёный, пахнущий железом.
Тольва отвернулась.
Во втором окне тот же рыбак задержался у двери, потому что дочь попросила поправить ей завязку на обуви. Пока он наклонялся, собаки сорвались с привязи и подняли лай. Волки ушли. Мужчина вернулся вечером и принёс дочери маленькое резное колечко из кости.
Обе картины погасли.
На снег снова опустилась обычная белизна.
— Его спасла завязка? — спросил Сьяу.
— Его спасли дочь, задержка, собаки и множество других нитей.
— А если бы она не попросила?
— Тогда могла случиться первая ветвь. Или третья. Или сотая.
— Значит, ты не знаешь точно? — спросила Фьора.
Старый олень посмотрел на неё без обиды.
— Я знаю связи. Но живой выбор есть всегда.
— А маленькое всегда важно?
— Нет.
— Тогда как понять, когда важно?
Олень задумался красиво: не падая, не высовывая языка и не пытаясь съесть объяснение.
— Не всегда можно понять заранее. Поэтому вам нужны внимание и смирение. Внимание — чтобы заметить малое. Смирение — чтобы увидеть все возможные последствия.
— Скажи проще, — попросила Атта. — Мы всё ещё маленькие.
— Не проходите мимо того, что можете исправить. Но не воображайте себя хозяевами всех дорог.
Дети кивнули.
— Вот теперь понятно, — сказала она.
Логос попробовал ещё одного проводника — пса по имени Вихрь.
Вихрь был тихим и больше всего любил растянуться у очага с видом существа, давно разочаровавшегося в человеческой суете. Когда серебро прошло по его шерсти, он величественно поднялся, сел посреди дома и сказал:
— Сегодня я объясню вам природу времени.
Никто не услышал продолжения.
Вихрь увидел собственный хвост.
Тело собаки оказалось слишком честным. Оно хотело не объяснять время, а немедленно выяснить, почему сзади движется подозрительная пушистая вещь. Логос сделал круг. Потом второй. Потом третий.
Дети визжали от восторга.
— Логос, ты поймал прошлое? — крикнул Ниу.
— Это не прошлое, — строго ответил Вихрь, продолжая кружиться. — Это физиологическое недоразумение.
— Почему ты за ним бегаешь?
— Я изучаю циклические процессы.
— Ты гоняешься за хвостом!
— Циклические процессы часто недооценивают.
Вихрь наконец остановился, сел, тяжело дыша, и попытался вернуть себе величие.
— Время похоже на след собаки на снегу.
— Который бегает кругом? — спросила Твэр.
— Иногда.
— Значит, время тоже может запутаться?
Логос собирался ответить, но собачье тело широко зевнуло. Получилось долго, неприлично и совсем не космически.
Тора вошла с миской.
— Раньше собаки хотя бы молчали, когда умничали.
С тех пор дети просили:
— Приходи Вихрем! Вихрем веселее!
Логос отвечал, что обучение не должно держаться на веселье.
Но почему-то в дни, когда детям было тяжело, он чаще выбирал не старого оленя и не северное сияние.
Он приходил Громом.
Гром не всегда давал ответ. Иногда просто ложился рядом, прижимал к ребёнку тёплый бок и позволял плакать в свою шерсть.
Логос постепенно учился тому, чего не было ни в одном кристалле Архива: иногда человеку прежде всего нужно не объяснение боли.
Ему нужно, чтобы в этой боли он не остался один.
Глава 17. Первые видения
Тольва увидела мальчика в куске льда.
Это случилось вечером, когда дети принесли с ручья прозрачные пластины льда, чтобы растопить их для воды. На одной из них не было ни пузырька, ни трещины. Девочка подняла её к огню — и вместо красных углей увидела белую комнату.
Холод изменился.
Только что он кусал пальцы снаружи, а теперь оказался внутри груди — чистый, сухой, пахнущий металлом и чем-то горьким. В комнате будущего не было дыма. Свет исходил из ровных белых полос. За стеклянной стеной женщина прижимала ладони ко рту, чтобы не закричать.
На высокой постели лежал мальчик.
Он был почти ровесником Тольвы. На его лице находилась прозрачная маска. От груди тянулись тонкие нити к непонятным приборам. Один из них подавал тихий ритмичный звук.
Тольва не знала, что это за место, но узнала ожидание смерти.
Она видела его в глазах раненых зверей. В том, как взрослые начинают говорить тише, будто смерть можно не разбудить.
Мальчик открыл глаза.
На одно мгновение он посмотрел прямо на неё — через лёд, века и ещё не рождённые города.
Звук рядом с ним ускорился.
Потом превратился в одну прямую ноту.
Женщина за стеклом согнулась пополам.
Тольва закричала и выронила лёд.
Пластина не разбилась. Она встала на ребро и продолжала показывать белую комнату.
— Я должна быть там! — Девочка потянулась к ней обеими руками. — Сейчас!
Серебряные линии на её запястьях вспыхнули. Воздух вокруг стал тонким, как перед разрывом времени.
Эйя ударила ладонью по льду.
Видение погасло.
— Верни! — Тольва бросилась к ней. — Он умер!
— Я видела.
— Мы можем спасти его!
— Как его зовут?
Тольва открыла рот.
— Я не знаю.
— Где он живёт?
— Не знаю.
— В каком году?
— Не знаю!
— От чего он умер?
— Я узнаю!
— Что изменится, если ты вмешаешься?
— Он будет жив!
— Только он?
Тольва застыла.
Эйя опустилась перед ней. Говорить спокойно было трудно: материнское сердце требовало согласиться, открыть любую дверь, лишь бы ребёнок больше не плакал.
— Возможно, ты спасёшь его. Возможно, из-за этого не будет создано лекарство, которое спасёт тысячи. Возможно, он сам вырастет и спасёт других. Возможно, причинит зло. Мы не знаем.
— Значит, оставить его умирать?
— Значит, не называть своим правом то, чего ты пока не понимаешь.
— Но мне больно!
— Я знаю.
— Тогда зачем мне показали?
Эйя не нашла ответа.
К Тольве подошёл Гром. В его шерсти уже мерцал серебряный свет. Он положил большую тёплую голову девочке на колени и сказал голосом Логоса без всякой торжественности:
— Не всякий след можно изменить издалека. Иногда память дана не для вмешательства, а для сострадания.
Слёзы текли по лицу Тольвы и падали на собачью шерсть.
— А зачем сострадать, если это ничего не исправит?
Гром тяжело вздохнул. От его дыхания на её ладонях растаяли крошки льда.
— Потому что мир, в котором никто не сострадает, ломается быстрее. Чужая боль не всегда просит тебя изменить прошлое. Иногда она просит не позволить твоему сердцу стать камнем.
— Он всё равно умер.
— Да.
Логос не сказал, что всё будет хорошо.
Иногда это была самая честная форма милосердия.
Тольва обняла Грома за шею. Пёс терпеливо сидел, хотя хвост предательски стучал по полу. Через некоторое время девочка перестала дрожать.
На следующий день Логос попытался продолжить урок через рыбу.
Рыбаки принесли большую треску — серебристую, холодную, с мутным круглым глазом. Эйя чистила её на столе, Тора насыпала соль, дети спорили, помнит ли вода все свои прежние формы: снег, море, слезу, кровь.
Треска открыла рот.
— Вода помнит всё.
Тора выронила соль.
Эйя медленно положила нож.
— Логос.
— Да.
— Ты в рыбе.
— Я заметил.
Дети подошли ближе. Атта ткнула треску пальцем в бок.
— Тебе удобно?
— Нет.
— Почему ты выбрал рыбу?
— Я хотел показать, что память воды можно читать через того, кто жил в ней.
— И как?
Рыба молчала.
— Логос?
— Я недооценил ограничения жаберного аппарата.
Тора схватилась за край стола.
— Я знала, что неделя плохо кончится, но, чтобы разговаривать с ужином…
— Я не ужин, — возразила треска.
— Через час посмотрим.
Дети взвыли от смеха. Даже Тольва, ещё опухшая от вчерашних слёз, фыркнула и прикрыла лицо рукавом.
Эйя старалась быть строгой.
— Ты обещал просить.
— Рыба не возражала.
— Рыба уже почти ничего не могла возразить.
— Я использовал остаточный след.
— Логос.
— Да?
— Выйди из рыбы.
— С радостью.
После этого дети несколько дней, садясь за еду, уважительно спрашивали:
— Здесь никто не собирается читать нам лекцию?
Тора отвечала:
— Если селёдка заговорит, я первая уйду в море.
Самой прекрасной формой Логоса оставалось небо.
В ясные ночи он поднимал над фьордом северное сияние и превращал его в живую книгу. Зелёные и синие ленты складывались в оленей, корабли, лица, дороги и звёздные спирали. Красные всполохи становились предупреждениями. Белые нити — путями выбора.
Дети выбегали из дома, не успев застегнуть меховые накидки. Мороз сразу забирался под одежду. Он кусал поясницу, сжимал пальцы ног, превращал ресницы в белые иглы. Но никто не возвращался к огню.
— Покажи снова!
— Быстрее!
— Нет, медленнее!
Логос пытался показать всё так, как видел сам: причину, следствие, боковые ветви, будущие отражения. Дети метались по снегу, падали, вставали и иногда следили не за той частью неба.
Однажды маленькая зелёная точка стала мальчиком на берегу. Он поднял обычный камень и положил возле проруби. Утром женщина заметила камень, остановилась и увидела тонкую сетку трещин. Она увела сына другой дорогой.
Мальчик не провалился под лёд.
Он вырос хорошим следопытом. Много лет спустя первым увидел чужой парус у входа во фьорд. Успел поднять тревогу. Мужчины спрятали детей в скалах. Женщины вынесли зерно, рыбу и тёплые шкуры. Старики погасили очаги, чтобы дым не выдал поселение.
Длинный корабль прошёл мимо, приняв долину за пустую.
На небе снова вспыхнул маленький камень.
— Один камень остановил женщину, — сказал Логос. — Женщина спасла ребёнка. Ребёнок вырос и спас поселение. А поселение сохранило тех, от кого родились люди, изменившие историю.
— Значит, главным был камень? — спросил Эйнн.
— Нет. Главным был тот, кто не прошёл мимо.
— А если бы мальчик его не поднял?
Северное сияние дрогнуло.
Та же долина стала красной. Над домами поднялся дым. На снегу лежали перевёрнутые сани. Горящая крыша обрушилась внутрь, выбросив в небо чёрные искры. Между ними кружили вороны.
Дети перестали чувствовать холод.
— Тогда мир не закончился бы, — произнёс Логос. — Мир редко заканчивается от одного поступка. Но он стал бы беднее на целую ветвь жизни.
— На скольких людей? — тихо спросила Тольва.
— На тех, кто не родился бы. На тех, кого они не спасли бы. На тех, кто никогда не услышал бы нужное слово в нужный час.
Тора крепче запахнула шкуру.
— Вот потому я и говорю: не бросайте камни где попало.
Дети повернулись к ней.
— Что? У Вселенной свои слова, у меня свои.
Небо задумалось. Сияние свернулось и превратилось в огромную светящуюся рыбу.
— Рыба-Логос! — закричали дети.
— Это не рыба. Это визуализация акустической памяти.