- -
- 100%
- +
Пролог. Нить между звёздами
Они пришли не из тумана. Они пришли из времени. Из той глубины, где прошлое и будущее сливаются в одну светящуюся нить, натянутую между звёздами.
Далеко за пределами Солнечной системы, в спиральном рукаве галактики, которую земные астрономы обозначали лишь сухим номером каталога, существовал мир без войн.
Планета Пирра вращалась вокруг двойной звезды, и свет её был мягким, медовым, никогда не обжигающим. Утро здесь не наступало резко, оно разливалось по кристаллическим долинам медленным золотом, как тёплое дыхание спящего великана. Здесь не знали, что такое голод, ярость или ревность. Эти слова не имели аналогов в языке пиррианцев, потому что не имели опыта, из которого могли бы родиться.
Сознание пиррианцев было единым полем, где каждая мысль находила отклик, как звук струны в идеально настроенном оркестре. Они не спорили, потому что чувствовали правоту друг друга раньше, чем она успевала стать предметом спора. Они не боялись одиночества, потому что одиночество было для них невозможно. Пиррианцы – каждый по отдельности и всё общество в целом – были очень уверенными и спокойными. Но всё же они наблюдали.
Они наблюдали за Землёй давно. С тех самых пор, когда их звездолёт искал пригодные для терраформирования миры и потерпел крушение в лесах, которые местные племена называли «дремучими». Это случилось во времена, когда на Земле жили люди, поклонявшиеся духам леса и огня. Пиррианцы не собирались оставаться. Они должны были отремонтировать корабль и улететь. Но их присутствие не прошло бесследно: авария напугала древних землян, и несколько десятков местных жителей погибли тогда в панике под обломками рухнувших деревьев и в дыму горящих ветвей. Пиррианцы впервые увидели смерть не как абстрактную возможность, а как чужую боль, которую они причинили, с прискорбием наблюдая, как их действия умножили в людях желание мстить и воевать.
Чтобы исправить зло, которое они случайно принесли, пиррианцы запустили над планетой био-волновой резонатор. Он должен был смягчить агрессию, разбудить эмпатию, заглушить древние инстинкты, из-за которых одно живое существо поднимало руку на другое. Им казалось, что это благо. Им казалось, что они несут исцеление. Но атмосфера Земли, пропитанная вулканическим пеплом, влажными испарениями болот и радиоволнами чуждого им солнца, исказила работу резонатора пиррианцев. Вместо того, чтобы стереть животное начало, резонатор сплавил человеческое сознание с сознанием животных, населявших тогда Землю, создав генетическую бомбу замедленного действия. Таким образом в человеческую расу и пробрались оборотни – полулюди-полузвери.
Их было не так много, и они не могли существенно повлиять на ход событий тех времён, но они остались среди людей.
Спустя две тысячи лет, сидя в кристаллическом зале, Наблюдатель Эйнар смотрел на голограмму Земли. Она висела перед ним – голубой шар, подёрнутый тонкой дымкой облаков, живой и одновременно беззащитный. Он видел, как по поверхности планеты ползёт чёрная рябь – пробуждение зверя. Это было похоже на трещины в стекле: сначала едва заметные, потом всё глубже, шире, темнее.
– Мы создали расу хищников, – произнёс он вслух, и его мысль, усиленная куполом, прозвучала в головах всех членов Совета одновременно. – Теперь они хотят стать хозяевами. Мы должны исправить это. Но сначала... мы должны их услышать.
Он не отвёл взгляда от голограммы. Где-то там, в одной из точек этого далёкого мира, мужчина смотрел на полную Луну и чувствовал, как под кожей просыпается огонь. Женщина с кошачьими зрачками прятала когти в карманах пальто. Молодой лев сжимал кулаки, не понимая, почему его так тянет в лес. Они ещё не знали, что их жизни связаны одной невидимой нитью, протянутой из далёкого прошлого.
Эйнар выключил проекцию. В зале стало тихо, только где-то далеко, в недрах зала, гудели кристаллы, поддерживавшие связь с орбитальными станциями.
– Мы не можем больше оставаться наблюдателями, – сказал он. – Но мы уже ошибались, когда вмешивались. Поэтому теперь мы будем слушать. И если понадобится, придём сами.
Глава 1. Полнолуние над городом
Окна ректората выходили на восток. Гранитный массив здания бывшего НИИ тяжело нависал над спящими улицами города, и только в кабинете на десятом этаже горел свет. Виктор Андреевич Строганов стоял у панорамного стекла, вцепившись пальцами в оконную раму. Внешне он был безупречен: дорогой костюм угольного цвета, идеальный пробор в тёмных волосах, строгий взгляд молодого ректора, привыкшего к дисциплине и тишине аудиторий. Но внутри него, за рёбрами, ворочалось пламя.
Сегодня было полнолуние.
Он чувствовал, как под кожей начинают зудеть чешуйки, как мир становится резким, пахнущим железом крови и весенней горечью. Каждый звук долетал до него отчётливо: шорох шин по асфальту, далёкий лай собаки, гул лифта, тихий скрип половиц в коридоре. Он слышал даже, как в кабинете этажом ниже охранник перелистывает страницы журнала и постукивает ручкой по столу. Только усилием воли он удерживал человеческую форму. Десять лет брака с Анной – простой, тёплой, пахнущей пирогами женщиной – научили его дисциплине. Она спала сейчас на втором этаже их коттеджа, ничего не зная о том, что в её муже живёт огненный дракон. А он был на работе, хотя рабочий день давно закончился.
Он остался намеренно. Дома было слишком тихо, а ему нужно было спрятать от жены то, что происходило с его телом. В такие ночи он не мог лежать рядом с ней, боясь обжечь её во сне, боясь, что она почувствует запах серы, который проступал сквозь кожу, как испарина. Поэтому он придумывал себе срочные заседания, проверки отчётов, совещания. Анна верила. Анна всегда верила.
Он вспомнил их последний разговор за ужином. Она приготовила его любимый борщ, нарезала чёрный хлеб, поставила на стол солонку. Виктор сидел, уткнувшись в телефон, и почти не замечал её стараний. Анна смотрела на него с лёгкой обидой, но молчала. Только когда он поднялся из-за стола и поцеловал её в лоб, она произнесла:
– Ты сегодня поздно?
– Да, заседание учёного совета. Не жди меня.
Она кивнула, но в её глазах мелькнула тревога. Анна всегда чувствовала, когда он уходит не на работу, а в свой внутренний мир, куда ей не было доступа. Но она не задавала вопросов. За десять лет она научилась не спрашивать о том, чего не могла понять. Она просто ждала.
Теперь, стоя у окна, Виктор смотрел, как Луна медленно поднимается над крышами. Полная, огромная, неестественно яркая, она заливала кабинет серебристым светом, и тени от мебели становились чёткими, как на рентгене. Он чувствовал, как с каждым лунным сантиметром, восходящим над горизонтом, внутри него просыпается нечто древнее, голодное, жаркое. Руки слегка дрожали, а ноздри расширялись, втягивая воздух, наполненный сотнями запахов: бензин, пыль, мокрая листва, чьи-то духи, далёкий костёр, пот, звериная шерсть, цветущий горький миндаль... И всё это смешивалось с нарастающим звоном в ушах – так звучала кровь, бегущая по венам дракона.
Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Ему казалось, что воротник душит. Кожа на шее была горячей, как печка. Виктор приложил ладонь к холодному стеклу, и на нём тут же появилось матовое пятно от пара. Стекло не выдержало бы прямого контакта с его кожей дольше нескольких секунд, но он лишь на мгновение позволил себе эту слабость.
– Соберись, – прошептал он себе. – Ты не зверь. Ты человек. Ты ректор. Ты муж.
Но голос разума тонул в гуле, который исходил откуда-то из глубины грудной клетки. Полнолуние всегда было испытанием. Раньше, до женитьбы, он справлялся иначе: уезжал за город, в горы, где мог обернуться вдали от людей, выплеснуть огонь в каменистые ущелья, сжечь несколько старых пней и вернуться под утро обессиленным, но очищенным. Теперь же у него была Анна, и он не мог просто исчезнуть, не объяснив причин. Поэтому он придумывал себе работу, сидел в кабинете, пил холодный чай, делал вид, что перебирает бумаги, и ждал, когда Луна перевалит зенит и начнёт клониться к закату.
Но сегодня полнолуние было особенно мощным. Оно совпало с весенним равноденствием – редкое астрономическое явление, которое даже среди оборотней считалось «ночью большой крови». Виктор не знал, правда ли это, но чувствовал, как всё его естество натянуто, словно струна. Казалось, ещё немного – и он не выдержит, кожа лопнет, и из неё вырвется пламя.
Он подошёл к столу, налил в стакан воды из графина и сделал глоток. Вода показалась горькой. Он взглянул на часы: до полуночи оставалось сорок минут. В коридоре послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице, лифт не работал после десяти. Виктор прислушался. Шаги были лёгкими, но уверенными, с едва уловимым стуком каблуков. Женщина.
Он замер. В здании не должно было быть никого, кроме охранника внизу. Возможно, это уборщица? Но уборщица давно закончила работу. Он принюхался, доверившись звериным инстинктам. Воздух принёс новый аромат – грозы, озона и жареного песка. Такой запах он не спутал бы ни с чем. Такие запахи бывают в пустыне после удара молнии, когда воздух ещё дрожит от разряда, а песок под ногами хранит электрическое тепло.
Запах был настолько сильным, что у Виктора потемнело в глазах. Он вцепился в край стола, пытаясь унять дрожь. Пламя внутри взревело, как печь, в которую подбросили угля.
Шаги остановились напротив его двери. Тишина. Потом – стук. Три коротких острых удара, костяшками по дереву.
– Войдите, – выдохнул он, не оборачиваясь.
Дверь открылась, и запах ударил в ноздри с новой силой. Виктор медленно повернулся.
Она стояла на пороге, держа в руках папку с документами. Длинное платье цвета индиго струилось по худым бёдрам, на шее мерцала тонкая цепочка, а в тёмных глазах плескался странный свет, нечеловеческий. Густые каштановые волосы распущены, и когда она сделала шаг вперёд, Строганов заметил, как у неё подрагивают ноздри – она тоже принюхивалась.
Это была Князева, новый преподаватель философии, которую он сам принимал на работу две недели назад. Тогда она показалась ему привлекательной, но не более. Теперь он увидел её иначе: не как коллегу, а как источник опасности и притяжения одновременно.
– Ева Львовна, – произнёс он, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. – Вы сильно задержались. Рабочий день давно закончился.
– Я знаю, Виктор Андреевич, – улыбнулась она, и в улыбке этой была глубокая хищная насмешка. – Но вы же не уходите. Я слышу, вы дышите как-то необычно, учащённо.
Она закрыла за собой дверь и, не спрашивая разрешения, прошла вглубь кабинета. Виктор отступил к столу, стараясь держать дистанцию, но Ева последовала за ним, положила папку на стол и провела пальцем по полированной столешнице. От её пальца осталась тонкая струйка дыма.
– Вы такой серьёзный, – прошептала она. – Скажите, вам не кажется, что сегодня воздух слишком... электрический?
Она говорила негромко, почти интимно, и каждое слово касалось его как горячее дыхание. Он чувствовал, как внутри разгорается то, что он привык подавлять годами. Пламя поднималось от груди к горлу, и ему стоило труда не выдохнуть пар, а вместе с ним просился рык животного. Но сдержаться помогла многолетняя натренированность.
– Ева, – произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – вам не следует здесь находиться. Уже поздно.
– Поздно? – переспросила она, склонив голову к плечу. – А разве для таких, как мы, существует «поздно»? Разве мы не живём в другом времени?
Он не ответил. Она сделала ещё один шаг, и теперь между ними оставалось не больше ладони. Её запах заполнил всё пространство кабинета, вытесняя привычную смесь бумажной пыли и кофе. Он чувствовал жар, исходящий от её светлой кожи, и понимал, что этот жар не человеческий.
– Ева Львовна, – повторил он, но уже менее уверенно, – что вам нужно?
– Мне нужно то, за чем я сюда пришла, – ответила она, глядя ему в глаза. – Я пришла не работать.
Внизу, в вестибюле, охранник дремал перед мониторами. На улице хлопнула дверь такси, и кто-то затянул пьяную песню. Время шло к полуночи. Виктор смотрел на Еву, и с каждой секундой его воля плавилась. Его род, древний, как сами горы, никогда не ошибался в чутье. Он знал, кто она. Но не смел сказать вслух.
– Ева, – прохрипел он, – уходите.
– А если я не хочу? – она оперлась бедром о край стола, и платье чуть приподнялось, открывая бледную кожу лодыжки. – Вы ведь чувствуете то же, что и я. Вы пахнете... особым жаром. Ваша жена не замечает, что вы умеете согревать чай? Что ваше тело – это печь?
Она явно издевалась над ним. Или проверяла. Виктор сделал шаг к ней, и челюсти его свело от напряжения. В зрачках сверкнул алый отблеск.
– С чего вы взяли? – рявкнул он.
Ева выпрямилась, и на полсекунды комната залилась оранжевым светом – она перестала сдерживаться. Её глаза превратились в вертикальные щёлочки, а на предплечьях проступил рисунок чешуи, похожий на татуировку, только живой, подвижный. В воздухе запахло раскалённым металлом и сухой травой.
– Потому что я такая же, – жарко выдохнула она. – Я пришла сюда не работать. Я пришла найти тебя. Сегодня полнолуние. Мы не сможем притворяться дальше. И я хочу... я хочу почувствовать свой род рядом. Я устала быть одна.
Строганов тихо зарычал – низко, грудью. В этом рыке не было гнева, лишь давняя тоска, перемешанная с сиюминутной жадностью. Он схватил её за запястье, и кожа под его пальцами нагрелась до температуры кипятка.
– Ева, – начал он, и в голосе его уже не было ни ректора, ни человека, был только зверь. – Если мы сейчас останемся здесь, я не смогу остановиться.
– Я и не прошу останавливаться, – чувственно прошипела она в ответ.
Он притянул её к себе. Губы их встретились, и кабинет перестал существовать. Осталась только ночь, полнолуние и два огня, которые слишком долго ждали этой встречи.
Прежде чем поцелуй стал по-настоящему грубым, Виктор вдруг остановился, отстранился и заглянул ей в глаза. В них плясало золотое пламя, и он увидел отражение собственного взгляда – алого, как закат над вулканом.
– Ты уверена? – прошептал он, и голос сорвался в хрип.
– А ты? – ответила она вопросом на вопрос, лизнув верхнюю губу. – Ты хочешь уйти? Я не стану тебя держать. Но если останешься – знай, что обратной дороги не будет. Для нас обоих.
Виктор молчал. В голове мелькнуло лицо Анны, её тёплая улыбка, запах пирогов, тихие вечера у телевизора. Но всё это вдруг показалось таким далёким, таким чужим, будто он смотрел на чью-то другую жизнь – не свою. А здесь, перед ним стояла женщина, которая знала его настоящего. Которая сама была такой же. И впервые за десять лет он не чувствовал себя одиноким.
– Я не хочу уходить, – сказал он.
Ева улыбнулась, но уже не насмешливо, а печально и нежно.
– Тогда иди ко мне, мой дракон.
Он снова притянул её к себе, и поцелуй стал жёстким, почти болезненным. Ева впивалась в его губы с такой силой, будто хотела выпить его дыхание. Язык её был горячим, как кусок угля, и касался его нёба, оставляя солоноватый привкус. Это была не человеческая нежность и не игра в соблазнение. Это было соединение двух стихий, каждая из которых веками ждала этой встречи.
Он рвал на ней платье, не заботясь о пуговицах, – они отлетали в стороны, как мелкие жемчужины, и терялись среди бумаг, разлетевшихся по полу. Ева царапала его спину, и из-под её ногтей сыпались искры, оставляя на коже светящиеся следы, которые тут же тускнели, превращаясь в тонкие шрамы. Стекла в окне едва заметно завибрировали от резкого перепада температуры: внутри кабинета воздух раскалился до предела, а снаружи уже дышала ночная прохлада.
Они не заметили, как опрокинули лампу на стол, как упали папки с отчётами, как загорелся угол ковра. Всё это было неважно. Важно было только то, что наконец, после многих лет одиночества и притворства два дракона нашли друг друга в этом мире, где им не было места.
Их тела сплетались в диком танце, а из горла рвались рычащие стоны. Пламя, которое они так долго сдерживали, теперь выходило наружу, обжигая всё вокруг. Но им было не страшно. Впервые за долгое время они чувствовали себя живыми.
Он опрокинул её на стол. Бумаги веером разлетелись по полу, тяжёлая лампа упала и разбилась с резким звоном, но никто не обратил на это внимания – ни звук, ни осколки, ни хруст стекла под ногами не имели значения. В воздухе пахло озоном, электричеством и чем-то древним, чему не было названия на человеческом языке. Оба знали, что за окнами вот-вот взойдёт Луна – огромная, маслянистая, провокационная, – и её свет уже начинал просачиваться в кабинет, окрашивая всё в бледно-золотистый цвет.
– Покажи мне, – хрипел он, спускаясь губами по её шее к ключице и чувствуя биение её пульса, быстрого, как у птицы, попавшей в клетку. – Покажи, что ты сильнее. Докажи, что ты не просто женщина, что ты – моя.
Ева выгнулась дугой, и из её груди вырвался столб пара – белого, густого, пахнущего серой и жасмином. Она содрала с него пиджак, затем рубашку, и он остался стоять перед ней полуобнажённый, с грудью, покрытой узором тёмных чешуек, проступающим всё отчётливее с каждым ударом сердца. Его кожа стала горячей настолько, что воздух вокруг начинал дрожать, как над раскалённым асфальтом. Он видел, как её глаза вспыхивают золотом, как на скулах проступают тонкие линии чешуи – она тоже переставала притворяться человеком.
Едва избавившись от остатков одежды, он резко развернул её, прижав лицом к столу. Странно ли, но под платьем Евы не было и намёка на бельё. И Виктор, приподняв её за бёдра, вошёл в неё сзади, грубо и глубоко. Она вскрикнула – не от боли, а от неожиданности и восторга, – и её пальцы вцепились в край стола, оставляя на дереве обугленные следы. Каждое его движение было резким, как удар молнии, и она отвечала на каждое из них. Он сжимал её талию, чувствуя, как раскаляется под ладонями её кожа, а из глубины тела вырывается сухой, жаркий стон, похожий на рык.
Она приподняла голову, и их взгляды встретились. В её зрачках плясало пламя.
– Сильнее, – прошипела она, и её голос сорвался на низкий, вибрирующий звук. – Не жалей меня!
Он усилил темп, почти вбивая её в стол, и бумаги, которые ещё оставались на поверхности, вспыхивали от их жара. Ева выгнула спину, принимая его глубже, и её стоны перешли в непрерывное шипение. Он почувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются, пульсируют, подхватывая ритм, и понял, что она близка. Виктор, еле сдерживая себя, всё же смог замедлиться, заставляя её ждать, и она зарычала от нетерпения, вцепившись в его руку на своём бедре.
– Нет, не останавливайся, – выдохнула она, и в её голосе были мольба и угроза одновременно.
Он не послушался и выскользнул из неё, развернул к себе, усадив на край стола. Она обвила ногами его поясницу, а он вошёл в неё снова – теперь лицом к лицу, чувствуя, как её грудь прижимается к его груди, как её соски, твёрдые и горячие, трутся о его кожу. Их взгляды встретились и не отрывались друг от друга, пока он двигался в ней размеренно, глубоко, с каждым толчком заставляя её голову слегка запрокидываться назад. Кончики её длинных волос касались обугленных бумаг на столе, и от них поднимался тонкий дымок.
– Ты чувствуешь, – прошептал он, и его голос дрожал от напряжения, – как мы горим вместе?
– Да, – выдохнула она, и её пальцы впились ему в плечи, оставляя алые следы. – Мы – один огонь.
Он ускорился, и она вскрикнула, прогнувшись дугой назад. Он мог видеть каждую линию напряжённых мышц, их плавный рельеф был очерчен лунным светом. Он остановился, прикусил её плечо – не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, – и она отозвалась на это судорожным сокращением внутренних мышц. Он удержался, сжал её бёдра жаркими ладонями и вошёл в неё с новой силой, теперь почти яростно, так что стол заскрипел, а ножки заскрежетали по полу. Ева целовала его шею, оставляя влажные, горячие следы, и шептала что-то бессвязное – смесь древних слов и современных эпитетов.
Потом он вышел из неё, поднял её на руки – она показалась ему лёгкой, почти невесомой, – и прижал к стеклу высокого окна. Она обхватила его плечи, а он вновь вошёл в неё стоя, держа её на весу. Её спина касалась холодного стекла, и от этого контраста – жар её тела и лёд окна – по её коже побежали мурашки, и она застонала громче, почти крича. Он двигался резко, сбивчиво, прижимая её к стеклу, взглядывая на то, как Луна золотисто освещает город, не замечающий их дикого танца.
– Я хочу видеть тебя, – прохрипел он и опустил её на пол.
Там он откинул её на спину, прямо на обгоревший ковёр, она широко развела длинные ноги, и он входил в неё снова и снова – теперь медленно, глубоко, доводя каждое движение до предела.
Она лежала на дымящемся ковре, раскинув руки, и её грудь тяжело вздымалась, а изо рта вырывались облачка пара. Он навис над Евой, опираясь на руки, и двигался в ней, с наслаждением растягивая каждое движение, чувствуя, как она сжимается вокруг него всё сильнее. Ева приподняла бёдра, встречая его, и в какой-то момент её стон превратился в глухой низкий рык, похожий на звериный вой.
Он ускорился, и она закричала, впиваясь пальцами в его кожу на ягодицах, – громко, отчаянно, но в её крике была не боль, а освобождение. Тогда он приблизил её лицо к себе, резко обхватив под шеей. Пламенеющие взгляды встретились и не отпускали друг друга, пока раздавался их обоюдный финальный рык, полный огня и удовлетворённой страсти. Лица, на которых отчётливо проступил рисунок чешуи и струился по вспотевшей коже, то проявляясь на скулах, то у линии челюсти, то на шее, посылали друг другу обоюдный зов и тут же получали отклик – тонкий золотистый язык пламени один навстречу другому, и это было для них слаще любого человеческого поцелуя. Их звериные крики слились в один, и мир вокруг схлопнулся, чтобы родиться заново.
Они лежали на полу, тяжело дыша, покрытые потом и пеплом. Ева первой пришла в себя и села, засмеявшись – горько, нервно. Её смех был похож на звон разбитых колокольчиков, немного хриплый и срывающийся, но в нём не было истерики – только облегчение. Она прижалась щекой к его колену, выставленному вверх, и её волосы, всё ещё потрескивающие от статики, касались его кожи и пола, легонько подгорая на кончиках.
– Дракон, – прошептала она, и голос её сорвался на шёпот, полный благоговения и нежности. – Я знала. Как только вошла в этот кабинет, как только почувствовала твой запах за три этажа, я знала, что ты мой. Ты не просто оборотень, Виктор. Ты из рода тех, кто строил гнёзда в жерлах вулканов, когда люди ещё жили в пещерах.
Виктор присел рядом, провёл пальцем по её мокрой щеке – влажной от пота, слёз или того и другого. Его рука дрожала, но не от усталости, а от осознания того, что он только что сделал, и что это значило. Он коснулся её волос, отводя прядь от лица, и увидел под глазом крошечную чешуйку, золотистую, как монета.
– А твой огонь пахнет корицей и сухой травой, – ответил он, и голос его был мягче, чем когда-либо за последние годы. – Где ты была все эти десятилетия? Почему я никогда не слышал о тебе?
Она заглянула ему в лицо, остатки нежности и страсти куда-то вдруг подевались, и в её взгляде промелькнула серьёзность. Она показала то, что прятала до этого.
– Я была в стае, – с некоторым вызовом сказала она. – Не драконов, нет. Я ходила на тайные собрания. Ты ведь знаешь, что такие собрания существуют? Каждое полнолуние, в Долине Камней, за старым карьером. Там собираются все: волки, медведи, рыси, лисы, даже всякая мелочь. Драконов нет, но мы – это хребет. Мы те, кого боятся даже вожаки. Но мы не собираемся вместе, мы разбросаны. Я была одна среди волков, притворялась, что я одна из них, но всегда чувствовала, что мой огонь сильнее. И вот я нашла тебя.
Она замолчала, глядя на Луну сквозь окно и собираясь с мыслями, и её пальцы, всё ещё горячие, коснулись его руки.
– Виктор, я должна тебе кое-что сказать. Завтра будет собрание. Не просто ритуал, и не обмен новостями. Завтра решится судьба нашего мира. Я хочу, чтобы ты пришёл.
Он нахмурился, и в груди у него заворочалось нехорошее предчувствие. Он поднялся, подошёл к окну с треснувшим стеклом и выглянул в ночь. Луна уже взошла, её свет падал на город, делая его чужим и театральным. Слова Евы звучали как обещание беды.