Отбор. Дама вне себя

Глава 1. Чужая быль — моя небыль

К утру я поняла, что на мне ужасно жёсткая и неудобная одежда, которая кололась и натирала во всех местах. Вчера мне было слишком плохо, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Сегодня я уже могла сидеть, опираясь на поднятую спинку кровати, и потому обнаружила, что выданная мне рубашка с короткими рукавами сшита из странной ткани, которая одновременно мялась, липла к телу и неприятно цеплялась за кожу. Серое постельное бельё казалось не слишком чистым и тоже оказалось жёстким. Видимо, в этом мире считали, что некомфортные условия в лечебнице стимулируют больного человека поскорее выздоравливать.

Зато я наконец смогла оглядеться.

Комната была небольшой, светлой и совершенно безликой, как будто здесь только начали ремонт. Кровать. Тумбочка. Стул. Какие-то ящики с огоньками. Белые стены. На тумбочке стоял мягкий стакан с водой. Даже посуду здесь делали из какого-то шуршащего материала.

Медсестра появилась после завтрака, поправила одну из трубок, тянувшихся к моей руке, на несколько секунд чем-то пережала мне руку и сообщила:

— Виталий Васильевич скоро подойдёт.

— Наконец-то я узнаю, кто это.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Врач.

Это я уже слышала. Просто непонятно, зачем один врач приглашает ещё одного, уже точно зная, от чего и как меня лечить.

Виталий Васильевич пришёл минут через двадцать. Это был мужчина лет шестидесяти с небольшим, в обычном белом халате. Он представился, сел на стул рядом с кроватью и первым делом поинтересовался, как я себя чувствую.

— Лучше, чем вчера. Уже могу сидеть и не испытываю при этом желания немедленно залечь обратно.

— Тошнота?

— Почти прошла. Голова ещё побаливает.

Он задал ещё несколько медицинских вопросов, сделал какие-то пометки в блокноте и неожиданно сменил направление.

— Вы понимаете, где сейчас находитесь?

— В Склифе, в Москве.

— Как вас зовут?

— Виктория. Девятнадцать лет.

— Фамилия?

Я посмотрела на него.

— Не помню, и этого мне пока никто не сообщил.

Он чуть заметно задержал самописное перо над бумагой.

— Соколова.

Итак, Виктория Соколова. Уже лучше.

— Адрес помните?

— Нет.

— Где учитесь?

— Не знаю.

— Есть родственники?

— Не знаю.

— Друзья?

— Не помню.

Он отложил перо.

— Что именно вы помните о своей жизни?

Вот с этим было сложно. Я прекрасно помнила свою жизнь. Ардена, Майрона, Лиару, Рейнара. Дворец, родовой дом, Первую академию, сотни заседаний Совета и множество других людей.

Но меня спрашивали о жизни Виктории Соколовой, о которой я не помнила ничего.

— Ничего, — ответила я.

Он заметил, что я ответила не сразу, а сначала задумалась, и посмотрел внимательнее.

А я честно смотрела на него и понимала, что если я сейчас сообщу, что на самом деле являюсь сорокаоднолетней герцогиней из другого мира, на меня напали, а потом я очнулась в теле незнакомой девятнадцатилетней девушки, проблем у меня может стать ещё больше.

Вопросы продолжились. Знаю ли я, какой сейчас год. Нет. Какой город — уже знаю. Понимаю ли, почему нахожусь в больнице. Тяжёлое отравление лекарствами.

Через несколько минут разговора мне стало любопытно.

— Виталий Васильевич, а вы какой именно врач?

Он поднял на меня глаза.

— А что вас насторожило?

— Лекари, которые занимаются телом, обычно спрашивают, где болит. Вы десять минут выясняете, знаю ли я, кто я такая, и помню ли собственную жизнь.

Уголок его рта дрогнул.

— Психиатр.

Душевед. Конечно. Я должна была понять это ещё вчера по взглядам врача и его помощницы.

— И почему мне сразу этого не сказали?

— А вы бы разговаривали со мной иначе?

— Разумеется. Я бы тщательнее подбирала ответы.

На этот раз он всё-таки улыбнулся.

— Поэтому иногда полезнее сначала поговорить.

Я поправила на коленях больничное одеяло. Виталий Васильевич щёлкнул самописным пером.

— Тогда продолжим. Вы понимаете, почему меня к вам вызвали?

— Потому что Виктория приняла слишком много таблеток.

Он посмотрел на меня поверх листа.

— Да. Именно поэтому я здесь. Так почему вы их приняли?

— Не знаю.

— Не хотите говорить или не помните?

— Не помню. Я вообще не помню, как их принимала.

Он помолчал.

— Вы хотите умереть?

— Нет.

— Бывают мысли, что лучше было бы не спасать вас?

— Нет. Наоборот, я очень рада, что врачи оказались достаточно умелыми.

Это была чистая правда. Я всё ещё не понимала, как я сюда попала, но умирать абсолютно не хотелось.

Виталий Васильевич задал ещё несколько вопросов. Боялась ли я кого-нибудь. Не было ли рядом человека, который мог заставить меня принять лекарства. Не пытаюсь ли я кого-то защитить. Ответить мне было нечего.

— Девушка, вызвавшая скорую, сказала, что я сама приняла таблетки, — напомнила я. — Значит, она это видела?

— Не обязательно. Но обстоятельства она восприняла именно так.

— Тогда сначала надо выяснить обстоятельства.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы быстро переходите от собственного отравления к расследованию.

— Ну это же на данном этапе правильнее, чем страдать от потери памяти?

Он записал что-то ещё.

— Виктория, я не утверждаю, что таблетки вам дал кто-то другой. У меня для этого нет оснований. Но сейчас передо мной человек, который совершенно определённо хочет жить, последовательно рассуждает и не может объяснить главное событие, из-за которого оказался здесь. Поэтому мне хотелось бы некоторое время за вами понаблюдать.

— Некоторое — это сколько?

— Примерно полгода. Первое время чаще, дальше посмотрим по состоянию.

Я уставилась на него.

— Полгода?

— Вы пережили тяжёлое отравление и реанимацию и не помните собственной биографии. Думаю, несколько встреч за полгода не выглядят чрезмерной платой за возможность понять, что с вами происходит.

Это было разумно. Но посещать психиатра не очень хотелось.

— Это обязательно?

— Вы совершеннолетняя. Насильно ходить ко мне я вас не заставлю. Но в вашей медицинской карте уже есть тяжёлое отравление, расценённое как попытка самоубийства, и полная потеря памяти о собственной жизни. Я могу оставить всё именно в таком виде. А могу наблюдать динамику и фиксировать, как восстанавливается память и меняется состояние.

— То есть либо я добровольно посещаю психиатра, либо в моей медицинской карте так и останутся попытка самоубийства и полная потеря памяти?

— В сжатом виде — да. Хотя карта здесь далеко не главная проблема.

Я вздохнула.

— Умеете вы убеждать.

Я решила, что смогу найти время на душеспасительные беседы раз в месяц. Кроме того, если память Виктории действительно могла вернуться, мне нужен был человек, который помог бы разобраться в её воспоминаниях.

В дверь постучали. Заглянула медсестра.

— Виталий Васильевич, к Соколовой девушка пришла. Та, которая скорую вызывала. Пустить?

— Да, конечно.

Через минуту в палату вошла девушка примерно моего нынешнего возраста — по крайней мере, медсестра назвала её девушкой. Невысокая, тёмно-русая, в мужских обтягивающих брюках и короткой куртке. Она остановилась у двери и посмотрела на меня со странной смесью вины и облегчения в глазах.

— Вика…

Я невольно снова посмотрела на брюки. Даже для верховой езды у нас поверх них полагалась юбка.

Она тоже смотрела на меня. Молчание затянулось, и я решила его прервать.

— Простите. Мы хорошо знакомы?

Лицо девушки изменилось так резко, что я сразу пожалела о прямоте. Она сделала два шага к кровати.

— Вика, это я.

Очень содержательно.

— Боюсь, мне это пока ничего не говорит.

Она перевела взгляд на Виталия Васильевича.

— Она… что?

— У Виктории выраженное нарушение памяти после тяжёлого состояния, — спокойно сказал он. — Сейчас она не помнит ничего из своего прошлого.

Девушка снова посмотрела на меня.

— Совсем?

— Похоже, совсем, — ответила я. — Поэтому представьтесь, пожалуйста.

Она опустилась на край моей кровати.

— Маша. Мария Крылова.

— Очень приятно, Маша. А теперь хотелось бы понять, кем вы мне приходитесь.

Маша моргнула.

— Мы вместе выросли.

Вот этого я не ожидала.

— Сёстры?

— Нет. В детском доме.

Я растерялась. Одним вопросом в моей новой биографии стало меньше и сразу прибавилось ещё десяток.

— Значит, родителей у меня нет?

— Нет. У нас обеих нет.

Она сказала это привычно, без жалости к себе.

— И мы дружим с детства?

Маша кивнула.

— Лет с пяти.

Почти пятнадцать лет. Передо мной сидел человек, который знал Викторию почти всю её сознательную жизнь.

— Вы вызвали скорую?

— Да.

Вот теперь я смотрела на неё уже с благодарностью. Если бы не Мария, неизвестно, проснулась бы я вообще.

— Тогда прежде всего спасибо.

Маша растерялась.

— За что?

— За то, что я жива.

Она быстро отвернулась и провела ладонью по лицу.

— Господи, Вика.

Кажется, официальное выражение благодарности оказалось не тем, чего она ожидала от подруги пятнадцатилетней давности.

Я её понимала. Если бы Лиара очнулась после тяжёлого ранения, посмотрела на меня вежливо и поблагодарила за помощь как незнакомого человека, мне тоже было бы не по себе.

— Где я живу? — спросила я, чтобы не заставлять её сидеть в этом чувстве слишком долго.

— Дома.

— Это обнадёживает. Где именно?

Маша посмотрела на меня, потом на Виталия Васильевича, словно всё ещё надеялась, что кто-нибудь сейчас объявит происходящее нелепой шуткой.

— На Каширке. Мы живём в одном доме, на одном этаже, в одном блоке, в соседних квартирах.

Вот это уже было хорошо.

— Значит, вы сможете помочь мне добраться до дома?

— Конечно. Я тебя заберу, когда выпишут.

Она сказала это сразу, без паузы, и впервые с момента появления в палате я почувствовала некоторое облегчение. В этом мире существовал хотя бы один человек, готовый помочь мне освоиться.

Правда, насколько я в ней нуждалась, она пока не понимала.

— А чем я занимаюсь?

— Учишься.

— Где?

— В Плешке.

Маша хотела продолжить, но я остановила её.

— Не всё сразу. Я всё равно пока ничего не понимаю.

Виталий Васильевич одобрительно кивнул.

— Разумный подход.

Маша неожиданно улыбнулась. Я посмотрела на неё внимательнее. Если она знала меня пятнадцать лет и нашла после таблеток, то, вероятно, знала и причину.

— Маша, вы понимаете, почему я это сделала?

Улыбка исчезла. Она опустила глаза.

— Там всё… сложно.

— Обычно так говорят, когда не хотят отвечать.

— Я хочу. Просто не знаю, надо ли сейчас.

Виталий Васильевич не вмешивался.

— Мне хотелось бы знать хотя бы, что именно привело меня к такому решению.

Маша глубоко вдохнула.

— Ну… там Максим.

— Кто такой Максим? Он мне кто?

Она подняла голову.

— Ты не помнишь Максима?

— Маша, я вас десять минут назад не помнила. Почему Максим должен пользоваться особыми привилегиями?

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом вдруг выдохнула, будто всё это время держала воздух.

— Вы сейчас обрадовались?

— Нет. То есть… не амнезии.

— Хм, хорошо.

— Я просто боялась, что ты очнёшься и первым делом спросишь про него.

Ага. Вот теперь стало понятнее.

— Значит, он был для меня важен.

— Очень.

— Муж?

— Нет.

— Жених?

Маша поморщилась.

— Не совсем.

— Прекрасно. Пока мы выяснили только то, что Максим — мужчина с неопределённым статусом, из-за которого вы боялись моих вопросов.

Виталий Васильевич кашлянул. Кажется, скрывал улыбку. Маша посмотрела на меня странно.

— Ты странно разговариваешь, не как раньше.

— Возможно. Но прежний вариант мне недоступен.

Она снова замолчала.

— Вы с Максимом встречались, — наконец сказала она. — Долго. Потом всё очень плохо закончилось.

— Насколько плохо?

Маша бросила взгляд на врача.

— Вика…

— Хорошо. Не сегодня.

Она явно ожидала спора и поэтому сразу расслабилась. Я решила не разочаровывать её. Пока.

Если этот Максим действительно имел отношение к таблеткам, информация никуда не денется. А человека, который спас мне жизнь и явно боялся причинить новый вред, не стоило ломать через колено в первые пятнадцать минут знакомства.

— Память может вернуться? — спросила Маша у Виталия Васильевича.

— Может. Полностью, частично, отдельными фрагментами. Сейчас никто не скажет точно.

Маша снова посмотрела на меня.

— И что мне делать? Рассказывать ей всё или лучше не надо?

— Помогать ориентироваться — да. Устраивать сегодня подробное восстановление всей биографии по часам — нет. Если что-то начнёт вспоминаться, не надо давить и заставлять вспомнить больше.

— А если не начнёт? — спросила я.

Виталий Васильевич пожал плечами.

— Тогда будете узнавать свою жизнь заново.

Отлично. Чужой мир, чужое тело, чужое имя. Теперь ещё и чужая биография, которую надо было изучить.

— Значит, пока с этого и начнём.

Маша улыбнулась уже увереннее.

— Ты всегда терпеть не могла, когда не понимала, что происходит.

Виталий Васильевич поднялся.

— На сегодня мне достаточно. Я зайду ещё до выписки, а дальше договоримся о встречах.

Он повернулся и направился к двери. Уже там остановился и посмотрел на Машу.

— Не пытайтесь вернуть ей память за один вечер. Обычные сведения, знакомые места, вещи — постепенно. Если ей станет хуже, появится тревога, спутанность или резкое ухудшение состояния, сразу сообщайте врачам.

Маша серьёзно кивнула. После того как дверь закрылась, мы некоторое время молчали.

Я наконец смогла рассмотреть её внимательнее. Маша сидела немного ссутулившись, сцепив руки на коленях, и смотрела на меня так, словно пыталась найти знакомого человека под незнакомым выражением лица.

— Мы действительно живём рядом? — спросила я.

— Да, совсем рядом. У нас двери в одном блоке.

— Думаю, первое время я буду нуждаться в вашей помощи.

Она кивнула слишком быстро.

— Конечно.

В этом ответе было что-то ещё, но я пока не знала достаточно, чтобы понять, что.

— Маша, а кроме вас у меня вообще есть кто-нибудь близкий?

Она задумалась.

— Знакомые есть. В институте. Но близких… наверное, нет.

— А Максим?

Снова напряжение.

— Его сейчас рядом с тобой нет.

Очень интересная формулировка.

— Хорошо. Тогда с Максимом разберёмся позже.

Маша посмотрела на меня почти испуганно.

— Только не надо сразу ничего делать.

— Я пока даже не знаю, кто он.

— Вот и хорошо.

— Для него, возможно.

Она несколько секунд молчала, потом вдруг засмеялась. Нервно, но вполне искренне.

— Нет, ты точно какая-то другая.

— Реанимация, — напомнила я.

Смех оборвался, и опять появилось виноватое выражение лица.

Маша пробыла ещё около получаса. За это время я выяснила главное. Документы и мои вещи находятся дома. Квартира действительно моя. Из больницы меня, если всё будет хорошо, выпишут через несколько дней. Маша уже договорилась, что встретит меня и отвезёт домой.

Когда она собралась уходить, то остановилась возле кровати.

— Я завтра приду.

— Хорошо.

— Что-нибудь принести?

Я посмотрела на серое бельё, неудобную больничную рубашку и мягкий стакан.

— Что-нибудь, что в этом мире считается нормальной одеждой.

Маша впервые рассмеялась без всякой тревоги.

— Договорились.

И ушла.

Я откинулась на подушку. Голова снова начала тяжелеть, но сегодняшний день уже стоил потраченных сил.

Итак, Виктория Соколова. Девятнадцать лет. Сирота. Студентка. Есть квартира, подруга Маша Крылова и загадочный Максим, одно упоминание которого заставляет Машу напрягаться. Несколько дней назад Виктория приняла столько таблеток, что едва не умерла. Почему — неизвестно.

Через несколько дней меня собирались выписать домой. Домой. Оставалось только выяснить, что теперь означало это слово.

Глава 2. Обыкновенно невероятно

К выписке я уже могла самостоятельно передвигаться не только по палате, но и по коридору. Последние несколько дней тело Виктории постепенно приходило в себя. Тошнота прошла, голова почти не болела, но стоило немного дольше походить или постоять, как слабость немедленно напоминала, что совсем недавно это тело пришлось принудительно возвращать к жизни.

Но восстанавливала я не только тело. Каждое утро, едва оставшись одна, я осторожно тянулась к своему источнику. Первый раз сделала это машинально. Дома я могла не пользоваться боевой магией месяцами, но не чувствовать источник вообще было примерно так же естественно, как внезапно обнаружить, что у меня исчезла одна рука. Он, к счастью, оказался на месте. Глубоко спрятанный под несколькими слоями чужой плоти, но мой.

А вот с каналами всё было значительно хуже. Тело Виктории никогда не работало с магией. Энергия шла тяжело, будто по давно ссохшимся сосудам. В первый день я сумела провести по каналам тепло только до середины плеча. На второй — чуть дальше, до локтей. Потом попробовала ноги.

После этого пальцы теплели, слабость немного отступала, словно кровь начинала двигаться быстрее, зато сразу начинало хотеться спать так, будто я не лежала большую часть суток, а разгружала телеги.

Я не торопилась. Когда-то, очень давно, в детстве меня учили начинать именно так. Сначала почувствовать источник. Потом открыть путь. Потом провести по нему столько силы, сколько тело способно принять без сопротивления.

Маша пришла ближе к полудню с большой матерчатой сумкой и объявила:

— Тебя выпускают.

— Я уже догадалась. Утром врач сказал.

Она выглядела страшно довольной, словно выписывали её. Она вынула из сумки свёрнутую одежду и положила на кровать.

— Я принесла тебе нормальные вещи. А то забирали тебя в старых домашних штанах.

Я посмотрела на свёрток.

— Джинсы — это синие брюки?

— Да.

— Такие же, как на тебе?

— Ну… примерно.

— Понятно.

Ничего мне не было понятно, кроме того, что местные женщины действительно выходили на улицу в одежде, которую в Тайгондре допустили бы разве что для верховой езды, да и то прикрыли бы специальной юбкой.

А вот нижнее бельё мне понравилось. Тонкие мягкие трусики из приятной ткани я сначала осмотрела с недоверием, потом надела и была вынуждена признать, что местные портные кое в чём достигли выдающихся результатов.

Следующая вещь потребовала объяснений.

— А это?

— Бюстгальтер.

Я повертела в руках мягкую эластичную конструкцию без привычных застёжек и шнуровки.

— И всё?

— А тебе ещё что нужно?

Через несколько минут выяснилось, что ничего.

Он оказался настолько удобным, что я некоторое время молча оценивала преимущества новой цивилизации.

— Что? — спросила Маша.

— Думаю, всё-таки этот мир не безнадёжен.

— Из-за лифчика?

— Не знаю, что такое лифчик.

— Это он и есть.

— Тогда да.

Маша рассмеялась.

С брюками оказалось хуже. Ткань оказалась плотной и после больничной рубашки казалась слишком жёсткой. Ещё меня смущало то, что джинсы совершенно не скрывали длину и форму моих ног. Но раз так здесь принято, я решила пока не высказываться. Сверху я натянула мягкую рубашку с длинными рукавами. Она выглядела достаточно прилично, хотя ткани на одежду здесь явно жалели.

Пока я одевалась, пришлось дважды садиться.

Когда я приземлилась на кровать второй раз, Маша перестала смеяться и посмотрела внимательнее.

— Голова кружится?

— Нет. Просто устала.

— Может, ещё рано домой?

— Вы же понимаете, если бы врачи считали, что рано, меня бы не выписывали.

Она начала складывать больничные вещи и вдруг замерла.

— Почему ты мне всё время выкаешь?

Я посмотрела на неё.

— Потому что я вас совсем не помню.

— Мы с пяти лет знакомы, — сказала она обиженно.

Мне стало её жалко.

— Хорошо, — ответила я. — Я постараюсь.

Перед выпиской ко мне ещё раз заглянул Виталий Васильевич. Задал несколько знакомых вопросов, убедился, что умирать я по-прежнему не собираюсь, напомнил о следующей встрече и велел не геройствовать.

Когда мы вышли на улицу, Маша достала тот самый маленький плоский предмет, который постоянно носила с собой, несколько раз коснулась пальцем светящейся поверхности и сказала:

— Машина приедет через четыре минуты.

— Что такое машина?

— Машина — это вот.

Она показала на проезжавший мимо безлошадный экипаж. Я уже видела их из больничного окна, но с высоты и на расстоянии они меньше впечатляли.

Я уставилась на дорогу. По ней один за другим двигались тяжёлые металлические экипажи самых разных форм и размеров. Без лошадей. Без видимых магических контуров. Некоторые останавливались, другие трогались с места, третьи проносились мимо с такой скоростью, что я невольно провожала их взглядом.

Один из экипажей остановился перед нами. Маша посмотрела на светящийся предмет в руке, потом на машину.

— Наша.

Она открыла дверь. Я села внутрь. Сиденье оказалось удобным. Дверь закрылась с довольно громким щелчком.

Маша обвила себя широкой лентой и потянулась ко мне.

— Давай.

— Что?

— Ремень.

Через минуту выяснилось, что местные экипажи заранее предполагали возможность столкновения и поэтому пассажиры должны были привязывать себя к сиденьям.

Это немного уменьшило моё восхищение четырёхколёсными монстрами.

Машина поехала. Первые несколько минут я молчала и наблюдала за сменявшимися за окном пейзажами. Не потому, что не было вопросов. Наоборот, их было слишком много.

Дома поднимались на невероятную высоту. Экипажи двигались несколькими потоками одновременно. Между ними иногда проходили люди. Над дорогой висели непонятные таблички с рисунками, вдоль неё виднелись витрины, надписи.

Я подумала, что, если бы не слабость, то сейчас уже, вероятно, была бы потрясена.

Через некоторое время заметила закономерность. Впереди зажёгся красный огонь. Все машины остановились. По другой дороге движение началось. Потом красный огонь сменился зелёным, и машины на другой дороге остановились. Я отследила смену цветов ещё пару раз.

— Что регулируют эти огни?

Маша посмотрела туда же.

— Светофор?

— Вот это устройство с огнями.

— Он показывает, кому можно ехать или идти. Красный — нельзя, зелёный — можно.

— А средний?

— Жёлтый. Предупреждает, что сейчас сигнал сменится.

Я кивнула. Необычно, но логично.

— А если кто-нибудь поедет на красный?

— Может получить штраф. Или в аварию попасть.

— Значит, система всё-таки есть.

Маша посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ты думала, мы здесь просто все носимся кто куда?

— Первые три минуты — да.

Она засмеялась. Я снова отвернулась к окну.

Город продолжал демонстрировать невозможный хаос с таким будничным видом, что у меня постепенно возникало ощущение, будто ненормальной здесь была только я.

Через какое-то время вернулась слабость. Я перестала следить за дорогой и просто сидела, прикрыв глаза.

Когда машина остановилась, Маша протянула кучеру плоский аппарат. Я отметила этот факт, но спрашивать уже не стала, так как устала.

Дом, у которого мы вышли из машины, оказался высоким. Я остановилась у входа и посмотрела вверх.

— На каком этаже мы живём?

— На двенадцатом.

У двери Маша достала маленькую пластинку, приложила её к чёрному устройству возле входа. Что-то коротко пискнуло, щёлкнуло, и дверь открылась.

Я посмотрела на устройство, потом на Машу.

— Ну наконец-то.

— Что?

— Магия.

Она моргнула.

— Где?

— Она узнала тебя и открыла дверь.

Маша несколько секунд смотрела на меня, а потом начала смеяться.

— Это не магия.

— Тогда почему дверь тебя узнала?

— Потому что ключ электронный.

— Опять неизвестное слово.

— Потом.

Я согласилась. Внутри был небольшой холл и ещё одна дверь. Маша подвела меня к металлическим створкам, нажала кнопку.

Створки разъехались. За ними оказалось тесное помещение. Полтора метра на полтора.

— Заходи.

Мы зашли, створки закрылись. Маша нажала на кнопку с числом двенадцать. Через мгновение пол едва заметно дрогнул. Я подняла голову и прислушалась.

— Мы движемся.

— Да.