- -
- 100%
- +
После того, как Дуня с Платоном поцеловали образки на венцах, возложил их на головы молодых. Вверх к куполу вознеслись слова обряда, заставляя сердца прихожан трепетать от торжественности:
— Святии мученицы, иже добре страдавше и венчавшеся, молитеся ко Господу, помиловатися душам нашим. Венчается раб Божий Платон рабе Божией Евдокии. Господи Боже наш, славою и честию венчай я.
Завороженная голосом протоиерея, Дуня не сразу сообразила, что речь идёт о ней, ведь во всех обрядах упоминается церковное имя, данное при крещении. А по церковному имени она Евдокия.
Обряд до конца проходил так же торжественно, молодые надели кольца, отпили вина из одной чаши, обошли вокруг аналоя трижды, после напутственной речи священника поцеловались.
Молодые рука об руку вышли из церкви, гости принялись обсыпать их зерном, хмелем и мелкими монетками. После того, как Дуня с Платоном сели в карету, кучер сделал три круга по площади, прежде, чем вернулся к особняку. А там уже с хлебом-солью встречали их родители и все приглашённые.
По традиции Дуня с Платоном отломили куски от каравая. То, что у невесты кусок больше получился, а значит, она в семье верховодить будет, удивило лишь немногочисленных гостей со стороны жениха.
Во время застолья, что проходило в левом крыле особняка, гости поначалу вели себя чинно, но с каждым бокалом или чарочкой, становились оживлённее и веселее. Играли приглашённые Михайлой Петровичем музыканты, произносились тосты и здравицы, звучали возгласы:
— Горько!
Невеста с женихом целовались охотно, на радость гостям. Ближе к вечеру Платон стал всё чаще к бокалу с вином прикладываться. Чего покрепче молодому не полагалось, а невесте и вовсе соком бокалы наполняли. Тоже по обычаю, да из осторожности: вдруг с первой ночи понесёт, так надобно, чтоб дитя крепким да здоровым получилось.
Дуне это показалось несправедливым, как это лучшего вина из дядиных виноделен не попробовать? Пока Платон отвернулся к шаферу, разговаривая, как поняла Дуня, о прошедших в столице скачках, новобрачная, с помощью магии воздуха потихоньку подвинула к себе его почти полный бокал. Убедившись, что всем вокруг не до неё, пробуют очередное горячее блюдо: запечённую белугу, быстро выпила вино, и отправила пустой бокал на место. Вновь при помощи дара, сама же при этом скромно сидела, сложив руки.
Платон, повернувшись, застыл, с удивлением глядя на пустой бокал. Зажмурился, вновь открыл глаза, тряхнул головой и протянул бокал лакею, чтобы тот наполнил. Решил, что померещилось. Дуня огляделась и встретилась взглядом с Глашей. Подруга незаметно погрозила ей пальцем. На что Дуня многозначительно посмотрела на бокал самой Глаши. Подружкам невесты пить не возбранялось.
Как только начало темнеть, молодых дружно проводили до кареты, отправив в небольшой гостевой особняк, расположенный через несколько домов вверх по улице. Сопровождали их, тоже по обычаям, подружка невесты и шафер жениха. На обратном пути шафер, дружок Платона, с сожалением поглядывал на Глашу. Молодой повеса успел оценить и положение опекуна барышни, и его мощные мужицкие кулаки. С подопечной такого купчины либо всерьёз, либо никак. Вот и вздыхал шафер, понимая, что родители ему не позволят на простой девице жениться, будь она хоть трижды красавица.
В дверях особняка встретил Глашу с шафером Михайла Петрович, весёлый, под хмельком, с шалым блеском в глазах. Из зала, где шло гуляние, неслись бойкие народные плясовые. Гости из дворян поднялись в отведённые им покои, остальные продолжили веселье уже по-свойски.
Пропустив дружка женихова, Михайла Петрович взял Глашу под руку, со словами:
— Пойдём-ка, Глафира, провожу тебя хотя бы вон до лестницы. Иди, отдыхай, нечего с подгулявшими гостями оставаться. Хмель кровь горячит, ещё приставать начнут. Да вон я же и начну.
Он довёл Глашу до лестницы и отпустил, слегка покачнувшись.
— Хорошо повеселиться вам, Михайла Петрович, — произнесла Глаша на прощание.
Поднимаясь по лестнице, она с удивлением поняла, что особо не против приставаний Михайлы Петровича.
Тот же стоял, опираясь на мраморные перила, и шептал:
— Беги, лебёдушка. Подальше от меня беги.
Сам же не отрывал взгляда от удаляющейся девичьей фигурки.
Глава шестая. Ряженые
До поздней ночи гуляли гости на Дуниной свадьбе. Поначалу в особняке веселье шло, а позже переместилось на площадь перед ним. Всей улице слышны были переливы гармоники, взрывы смеха, да нестройное пение. Донеслись и до гостевого особняка, в котором новобрачные уединились.
Дуня приподняла голову от мягкой подушки из лебяжьего пуха и прислушалась. На губах появилась невольная улыбка, а в голове отчётливое желание — выйти и поплясать с гостями, постукивая каблучками по каменной мостовой. «И что Платошу рано так сморило?» — досадливо подумала она и устроилась полулёжа, подперев голову рукой.
Платон, малость перебравший вина, крепко заснул сразу после исполнения супружеского долга. Дуне, которой достался лишь бокал, не спалось. Немного вина и мощная подпитка магического дара бодрили, прогоняя сон. Дуня сначала немного полюбовалась лицом беззаботно спящего молодого мужа, казавшимся в матовом свете ночника совсем юным. Затем прикрыла глаза, стараясь уснуть. Тщетно.
В голову неожиданно пришла мысль, что некоторые барышни из института благородных девиц, утверждавшие, что познали тайны любви и посвящавшие товарок в подробности сего действа, безбожно врали. Дуня и раньше их в этом подозревала, ведь однокурсницы её, в большинстве своём, являлись дворянками из обедневших родов. Для них очень важным являлось удачное, выгодное замужество, а такое одним из главных условий подразумевало чистоту и непорочность невесты.
Ещё Дуня подумала, что не понимает, как относиться к происходящему в супружеской постели. Как-то быстро всё закончилось, неприятно не было, но и особого удовольствия не доставило. Оставалось надеяться, что будет, как в подслушанном разговоре двух горничных, с «кажным разом всё слаще». Горничным Дуня верила куда больше, чем товаркам по институту.
Раздавшаяся музыка спугнула начинавший подкрадываться сон. Полюбовавшись красивым лицом мужа, Дуня подоткнула тому одеяло с почти материнской заботой и потихоньку встала с кровати. Она накинула пеньюар, тонкий шёлк, скользнувший по разгоряченному телу, показался прохладным.
Подойдя к окну, Дуня отодвинула штору и попыталась разглядеть, что происходит у папенькиного особняка. Но увидела лишь несколько гостей, что отошли чуть дальше на площадь. Недолго думая, Дуня распахнула окно и высунулась наружу. Увиденное заставило произнести удивлённо:
— Ого, урядник и два стражника к папеньке подошли. Неужто кто на шум пожаловался? Хотя нет, вон лакей поднос с чарочками и закусками несёт. С папенькой чокаются, пьют. Видать, за здоровье новобрачных.
Дуня хихикнула и успокоилась. И чего она урядника напугалась, коли сам полицмейстер с градоначальником на её свадебке гуляют. Толпа перед особняком расступилась, в центр слуги стали носить какие-то ящики. «Фейерверки запускать будут», — сообразила Дуня и обрадовалась, предвкушая грандиозное зрелище. Про фейерверки Дуня знала, о поставках петард папенька договаривался ещё до того, как ей посылка с книгой пришла.
Неожиданно её озарило: вот она — возможность выплеснуть бурлящую в крови магию. Как только раздался грохот и в небе расцвели гигантские цветы фейерверка, Дуня выпустила из обеих рук дюжину огненных шаров. Долетев до искр в небе, шарики рассыпались, на несколько мгновений превратившись в сердечки, бабочки, цветы.
Гости восприняли необычные фигурки в небе, как задуманные, раздались восторженные крики и аплодисменты. Догадаться о том, чьих рук это дело могли, пожалуй, лишь папенька, братья и Глаша. Но первый оживлённо о чём-то разговаривал с градоначальником, последняя крепко спала, утомлённая за день, а братьям даже в голову не могло прийти, что у новобрачной в первую ночь останется время на всякие фокусы с магией.
Дуня закрыла окно, обернулась. Её немного удивило, что Платон крепко спит, и даже громкие хлопки петард его не потревожили. «Разбудить, что ли?» — подумала Дуня, но как-то вяло. После выплеска магии на неё навалилась усталость. Почувствовав, что в комнате похолодало, она подкинула дров в камин, не магией, а обычно — руками. После чего забралась под бочок к мужу, успела подумать, что вдвоём спать теплее, и погрузилась в сон с чувством исполненного долга.
Утром в гостевом особняке появились ряженые. Заслышав шум в вестибюле, Дуня, а за ней и Платон, поспешили туда. Они уже оделись, чтобы вернуться к гостям, для продолжения свадебного торжества.
Желающих выступить ряжеными набралось немало. Невестой нарядился младший брат Михайлы Петровича, нацепивший на голову вместо фаты занавеску, прикрывший ею же бороду и натянувший бальное платье, трещавшее на нём по швам. Женихом — его жена, подрисовавшая сажей усы, надевшая полосатые штаны, шёлковую рубаху и картуз с цветком над козырьком. Жена Дуниного дяди, дочь зажиточного аптекаря, в своё время не побоялась связать судьбу с бывшим крепостным, и нисколько не прогадала.
Их сопровождала толпа лже-цыган в ярких нарядах. Среди них обнаружились Глаша, невероятно красивая, с распущенными волосами, в пёстрой кофте и куче пышных юбок, с монистами на груди и крупными серьгами-кольцами в ушах, и братья Дуни в алых, подпоясанных кушаками, рубашках, чёрных штанах, заправленных в сапоги, и лихо сдвинутых картузах. Между взрослыми сновали «цыганята» — двоюродные братья и сёстры Дуни и детвора соседей.
Поначалу ряженые покричали «Горько» для подставных жениха и невесты. «Жених», доходящий ростом до плеча «невесте», старательно понижал голос, восклицая:
— Щас я тебя поцалую!
После того, как они трижды звонко поцеловались, все обратили внимание на новобрачных. Может, одежда ряженых и была фальшивой, но гитары и бубны оказались вполне настоящими. Под их сопровождение ряженые затянули песню:
— Мы поём припев любимый
И вино течёт рекой.
Мы приехали к любимой Авдотье Михалне дорогой.
Откуда-то, словно из воздуха появился поднос, со стоящими на нём двумя бокалами с вином, а хор продолжил:
— Выпьем мы за Дуню, выпьем за Платона,
Свет ещё не видел красивого такого.
Пей до дна, пей до дна, пей до дна!
Дуня переглянулась с мужем, подмигнула тому, и первой подняла бокал. Настоящей паре тоже прокричали «горько», после чего вся толпа, захватив новобрачных, направилась к особняку Михайлы Петровича, где их уже поджидали богато накрытые столы. Шли под задорную цыганскую музыку, пританцовывая и напевая. Платон немного приотстал, разговаривая с братьями молодой жены. Саму Дуню утащила Глаша, взяла за руку и произнесла:
— Ай, красивая, позолоти ручку, я тебе погадаю. — Не дожидаясь ответа, она повернула руку Дуни ладонью вверх и певуче сказала: — Ой вижу, вижу! Ждёт тебя дорожка дальняя, с мужем молодым, с подругой верною, со свекровкой надменною.
— Угадала, ромалэ, — в тон ответила Дуня.
Глаша, не удержав любопытства, склонилась к уху подруги и спросила:
— Как он, Дунюшка, муж твой?
Дуня обернулась, посмотрела на Платона, улыбнулась озорно, лишь после этого ответила:
— Не орёл.
Глаша залилась краской от смущения и подружки захихикали. Идущий сзади Платон заметил эти перешептывания и приосанился, гордо выпятив грудь. Уверен был, что жена молодая его восхваляет. Зря что ли маменька с тётушками столько раз ему повторяли, что он, Платоша, всех остальных лучше и краше.
У парадной двери особняка ряженых и новобрачных встречали гости и сам хозяин. Михайла Петрович сменил костюм и парадные ботинки на более привычные рубаху, жилетку, со свисавшей из кармана золотой цепочкой брегета, брюки и начищенные до блеска сапоги. Родня и гости со стороны жениха стояли обособленно на парадной лестнице.
Когда толпа «цыган» подошла, Михайла Петрович выступил вперёд и, хлопнув по голенищам сапог, крикнул:
— Эх-ха, ромалэ! А ну, сбацайте цыганочку!
Тут же полилась заводная, с нарастающим темпом музыка. Михайла Петрович, раскинув руки пошёл вдоль круга, организованного зрителями. Навстречу ему в круг выскочила Глаша с бубном в руке и принялась выхаживать вокруг, поводя плечами. Темноволосая, кареглазая, тоненькая и гибкая, с задорной улыбкой, она в этот момент была очень похожа на красавицу-цыганку, вольную дочь ветра и кочевых дорог. Все вокруг замерли, наблюдая за полным огня танцем. Раздался дружный вздох, когда Михайла Петрович легко подхватил Глашу, усадил себе на плечо и продолжил танцевать уже с ней. Глаша не растерялась, напротив, горделиво выпрямилась, потряхивая бубном.
С последним аккордом Михайла Петрович поставил партнёршу и потянулся с поцелуем, но уткнулся в вовремя выставленную девичью ладонь. Под дружный смех он поцеловал обе руки Глаше и только после этого отпустил. Вновь зазвучала гитара и танцевать принялись все желающие. Дуня, азартно до того любовавшаяся на танец папеньки и подруги, направилась выразить почтение маменьке Платона. И так задержалась, увлечённая зрелищем. Подошла она незаметно, поэтому стала свидетельницей разговора свекрови с остальными.
— Считаю, подобные пляски на свадьбе — не комильфо, — произнесла та, неодобрительно поджимая губы.
Платоновы тётушки, только что слегка пританцовывающие в такт музыке, тут же приняли осуждающий вид и закивали. Платон, который уже стоял рядом, произнёс:
— Вы абсолютно правы, маменька.
Словно не он недавно громко смеялся вместе с братьями молодой жены и шёл в толпе ряженых, приплясывая вместе с остальными. Дуня усмехнулась, подумав, что ей придётся попотеть, перетаскивая муженька из-под маменькиного каблучка под собственный. Мысленно она который раз поблагодарила папеньку за то, что в этой игре, он сдал ей полные руки козырей. Ведь как иначе назвать возможность единолично распоряжаться своим очень-таки немалым приданым.
Глава седьмая. В путь дорогу
Через несколько дней после свадьбы Михайла Петрович провожал дочь с мужем, воспитанницу и сватью с сёстрами. Остальные гости со стороны жениха разъехались раньше. Пётр и Павел на учёбу тоже рано отбыли, они бы и месяцок дома погостили, отец не дал. На нытьё сыновье отвесил по затрещине и заявил, что негоже от учёбы отлынивать. Это он ещё о проигрыше отпрысков в ставке на скачках не знал. Дуня с Глашей наушничать на братьев не стали.
Маменька Платона, которую при простонародном слове «сватья» малость перекашивало, тоже не прочь была сразу уехать. Сестрицы остановили, мол, приличия надо соблюсти. На деле же им в особняке богатом жить нравилось. А кому не понравится сладко есть, мягко спать, почёт и уважение иметь?
В глаза они сестрице сочувствовали, что пришлось породниться с «купчиной сиволапым», за глаза завидовали. Но молча. Приживалкам мнения своего иметь не полагалось. Хоть и не в радость тётушкам Платона, одной вдове бездетной, второй в старых девах задержавшейся, было у сестрицы жить, да куда деваться? Разве что в Дом Призрения для разорившихся дворян идти, но это уж для совсем отчаявшихся.
Самому «купчине» не до новой родни было, он обоз собирал с приданым, чтобы отправить в родовое имение Лыковых. Сопровождающим Михайла Петрович отправлял лучшего своего управляющего Захара, с наказом: пожить там недельку-другую. Прибудет доченька любимая с семьёй после поездки в столицу, особняк-то из залога выкупать нужно, а усадьба к приезду молодой хозяйки подготовлена. Михайла Петрович не без основания решил, что раз зятёк столичный особняк заложил, то с имением родовым и вовсе беда.
Для поездки новобрачных Михайла Петрович велел готовить карету, для прочих — четырёхместную коляску, да лошадок повыносливей. Пусть на перекладных быстрее будет, но на своих — надёжнее. Ахалтекинца Дуниного и Глашиного орловского рысака он посоветовал с собой не брать, пока стойла не будут подготовлены и корм лучший. Это человек такая тварь Божия, что к любым условиям приспособится, а породистым скакунам содержание нужно особое.
Планировалось доехать до Москвы, там оставить экипажи в особняке Дуниного дяди и отправится в столицу порталом. Михайла Петрович каким-то чудом выправил бумаги у градоправителя на перемещение по магическому коридору до Санкт-Петербурга и обратно. Дуня, когда узнала об этом, радостно обняла отца, затем немного смущённо спросила:
— Никак, в копеечку влетело, папенька?
— Однова живём, — отмахнулся Михайла Петрович.
Кошелёк он, знамо дело, растряс. У градоправителя, страстного любителя охоты, псарня пополнилась несколькими легавыми, а коллекция охотничьего оружия — английской двустволкой.
Выезжали из Ярославля рано утром кортежем из трёх экипажей: в карете — новобрачные, в коляске — маменька Платона с сёстрами и Глаша, ещё в одной — две горничных и багаж. Правда, Глаша не отказалась бы вместе с горничными ехать. Платоновы тётушки тоже на третью коляску со вздохами поглядывали. Их не прельщало целый день ехать рядом с младшей сестрицей. Уж больно у той характер был несносный, всегда находила, чем уколоть побольней.
Михайла Петрович на прощание приложился к ручкам новых родственниц, похлопал по спине отчаянно скрывавшего зевоту зятя и троекратно, по-русски расцеловал Дуню и Глашу. Вот только поцелуи с Глашей совсем не отеческими вышли. Она аж румянцем заалела, в жар её бросило, сердце поначалу замерло, а после вскачь пустилось. Михайла Петрович, сам от себя того не ожидавший, головой тряхнул, чуть картуз не слетел, да поспешил к кучерам, чтобы последние указания дать. Отбывающие ничего не заметили, кроме горничных. Но слуги в особняке уж давно обсудили взгляды, которыми хозяин и его воспитанница тайком обменивались. Не только обсудили, но и одобрили, не понимали только, зачем хозяин Глашу с дочерью отправляет, вместо того, чтобы в церковь вести.
В другое время и Дуня могла бы заметить сердечные метания подруги, да папенькины взгляды, но ей то книга интересная подвернулась, то хлопоты свадебные захватили, то месяц медовый начался.
Как только тронулись, Дуня к окну приникла и долго махала папеньке рукой. Глаша не махала, лишь смотрела, не отрываясь, пока особняк и Михайла Петрович из взгляда не скрылись. Затем достала из ридикюля конфискованную у Дуни на время поездки монографию Николая Николаевича. Глаша лучше бы роман почитала, но новый не успела в книжной лавке купить. Но, приступив к чтению, она уже не могла оторваться. Язык повествования оказался лёгким, подача материала занимательной, к тому же Глаше словно наяву слышался голос Николая Николаевича. Казалось, это он проводит урок, шагая, по устоявшейся привычке перед сидящими за столами ученицами. Благодаря плавному ходу коляски, а Михайла Петрович на рессоры с амулетами не поскупился, Глаша смогла полностью погрузиться в книгу. Тётушки Платона лишь улыбались, немного сожалея, что в их детстве папенька с маменькой образованием дочерей не озаботились. Умей они даром управлять, небось и жизнь по-другому бы сложилась.
Маменька Платона некоторое время смотрела на Глашу осуждающе, но, сообразив, что невесткиной подружке не до неё, отвернулась, глядя в окно. Она искренне считала, что предназначение женщин из дворянских родов — это быть хранительницей дара и передать его своим детям. Да и мужчинам, по её мнению, стоило обучаться применению магии только в тех случаях, когда они вынуждены служить в канцеляриях, например. Такого мнения придерживалось довольно значительное число дворян. Возможно, поэтому много известных древних родов обеднели или лишились былого величия. Дар ведь, сам по себе давал лишь отменное здоровье и толику удачи. Его необходимо было развивать, да с пользой применять. Точно так, как наследство стоило приумножать, а не только тратить. Не зря в народе говорили: папенька копит, сынок тратит, внучок с сумой по миру идёт.
Дуня, как только особняк из виду скрылся, принялась разглядывать в окно город. Впервые уезжала она из дома Отчего в статусе замужней дамы. Но вокруг ничего не поменялось: так же блестели купола и кресты на церквях, так же где-то далеко звонил колокол, так же голубела вдали Волга. Дуня с сожалением вспомнила отобранную подругой книгу, она ещё разок бы прочла. Она почти заскучала, но при выезде из Ярославля заметила кое-что интересное.
— Платоша, смотри, пост полицейский установили, а будочников целых два. К чему бы? — спросила она и повернулась к мужу.
Платон, к тому моменту сладко задремавший, от звонкого голоса супруги чуть не подскочил.
— Какие будочники? — переспросил он, потирая глаза.
— Что же ты соня такой? Пост, говорю, на выезде поставили, уезжающих-приезжающих проверять. Ладно, спи дальше, — ответила Дуня и вновь приникла к окну. Платон окончательно проснулся, думая, что всем хороша его жена, только очень уж беспокойна.
Небольшой кортеж проехал мимо придорожной кузни и стоящих поодаль общественных конюшен. Погода для поездки выдалась замечательная. Лёгкие облака набегали на солнце, не давая сильно припекать. Прошедший накануне дождик прибил дорожную пыль.
Примерно на половине пути до первой станции послышался звук горна и конский топот. По дороге скакал конный отряд. Кучера, съехав к обочине, остановились.
— Платон, смотри, — снова позвала Дуня.
Тот, выглянув из-за её плеча наружу, буркнул:
— Это не гусары, — и вернулся на своё место.
— Да понятно, что драгуны, целый полк, не меньше. Видишь, форма зелёная, шлем кожаный с гребнем, карабин у седла. А брюки-то походные, серые, похоже, полк передислоцируется куда-то, — протянула Дуня задумчиво и только тут поняла, что муж что-то такое про гусаров говорил.
Дуня обернулась, посмотрела на насупившегося мужа и поняла: конники напомнили ему встречу с Алексеем Соколкиным в парке. Платон явно ревновал, видать, здорово его задели слова гусара о том, что тот чужую невесту враз бы отбил, если бы время имел. Вспомнив, что и Алексея к месту службы отозвали, Дуня нахмурилась. Получалось, прав папенька, что-то страшное грядёт. «Неужели, не приведи Господи, война? — подумала она. — Но с кем? Турков побили, с французами мирный договор подписан, этот, как его… Тильзитский».
Несмотря на тревожные мысли Дуня невольно улыбнулась, вспомнив урок по истории, на котором весь класс умудрился двойки получить за незнание о Тильзитском мире. Накануне барышни танцевали на балу с выпускниками Артиллерийского кадетского корпуса. А после бала им не до учебников было. До полуночи обсуждали кто на кого и с каким выражением посмотрел. Дуня с Глашей участия в беседе не принимали, но подружек институтских понимали. Новоиспечённые офицеры, с безукоризненной выправкой, в парадной форме, и впрямь были чудо как хороши. Дуня вновь улыбнулась, но, заметив, что Платон насупился ещё больше, решила принять меры, пока молодой муж не надумал себе всякой ерунды. Решит ещё, что она по гусару страдает.
Дуня принялась Платона тормошить и щекотать. Закончилось всё поцелуями. Проводить время наедине молодым нравилось. Хотя Дуня и смотрела на Платона вполне трезвым, а не влюблённым взглядом, а Платон искренне влюблён был в богатство молодой жены, а не в неё саму, между ними зародилась симпатия. Как считала Дуня, неплохое начало для удачного брака.
Поцелуи становились всё жарче, возможно, и переросли бы в нечто большее, но карета остановилась. Путешественники прибыли на ямскую станцию, где им предстояло отдохнуть самим и дать отдых лошадям.
Глава восьмая. Матушка барыня
Ямская станция, на которую заехали путешественники, являлась узловой на пути в Москву. Состояла она из домика смотрителя с конторой в нём, трактира с номерами для постояльцев наверху, конюшни, каретного сарая и небольшой кузни.
Дуня и Платон вышли из кареты позже остальных, им потребовалось время, чтобы привести в порядок растрёпанную одежду и волосы. Около остальных уже стояли станционный смотритель — пожилой мужчина в форме и фуражке, которую он снял и держал в руках — и писарь, примерно того же возраста, с путевой книжицей и самозарядным пером в руках. Дуня даже немного удивилась тому, как быстро дошла до провинции магическая новинка.
После почтительного поклона, приветствия и записи имён проезжих, смотритель велел подбежавшему из трактира слуге готовить номера и обед для постояльцев.