Легенда о терракотовых сердцах

Глава четвёртая. Казнь у горы Лишань

Гонг, раздавшийся над стройкой, многих заставил вздрогнуть, но никого не удивил. Не только гончары заметили помост для казни у подножия горы Лишань.

Мастер Чэн с внуком и учениками оказались в первых рядах быстро собравшейся к помосту толпы. Чэн Юн ни за что не согласился бы присутствовать при подобном зрелище, но выбора не было. По зову гонга должны являться все.

Из подъехавшей колесницы со знаком золотого дракона вышел чиновник самого высокого ранга. На его шапочке красовался шарик из жемчуга, а на полах зелёного с желтой отделкой шёлкового халата — вышитые журавли. Но Чэн Юн даже и без этих отличительных знаков узнал чиновника. Прокурор И распоряжался казнью зарытого живьём в землю мудреца, той, на которую Чэн Юна водил дедушка.

Появление прокурора, а не судьи означало одно: состоится казнь совершившего преступление против Неба, то есть против империи или императора. Прокурор поднялся на помост, за ним следовали писарь и палач с обнажённым мечом, лезвие которого сверкало под лучами высоко стоящего солнца.

Палач прошёл и встал за малый помост, прокурор повернулся к толпе, писарь протянул ему шёлковый свиток с приказом. Развернув намотанный на бамбуковую палочку шёлк, прокурор подал знак стоящим у лестницы «мечам закона». Несколько воинов подошли к предмету, накрытому плотной тканью. Никто до этого не обратил на предмет внимания, ведь по размерам, то, что находилось внутри, было гораздо больше человека. Но это и не был человек. Откинув ткань, «мечи закона» подняли терракотового генерала и понесли к палачу. Чэн Юн не мог оторвать глаз от своей печати на башмаке генерала. Он, как и все вокруг не понимал, что происходит. Но толпа молчала, опасаясь палок надсмотрщиков или кнутов охраны.

Живые воины опустили глиняного на второй помост так, что спина и ноги находились на досках, а голова над пустотой.

Прокурор И поднял руку, призывая к вниманию. И без того стоявшая над толпой тишина стала мёртвой. Стало слышно, как где-то вдали стрекочет сорока.

— Подданные Поднебесной! — провозгласил прокурор. — Свершилось тяжкое предательство по отношению к Великому Сыну Неба. Один из генералов и императорская драгоценная наложница, чьи имена мы навеки подвергаем забвению, пытались бежать из дворца Эпан. Преступники казнены. По шесть родственников каждого из них приговорены к каторжным работам на Великой стене, чтобы трудом во благо империи искупили вину своих недостойных близких. Согласно приказу Великого Сына Неба Императора Цинь Шихуанди, совершивший преступление генерал не достоин того, чтобы его лицо носил терракотовый воин. Сын Неба не потерпит предателей и в Загробном мире.

Прокурор коротко взмахнул рукой, и палач резко рубанул мечом по глиняному генералу. Голова упала с гулким стуком, откатившись к краю помоста. Палач рубанул по ней два раза, превращая в осколки.

Чэн Юн почувствовал, что его сотрясает крупная дрожь. Он обхватил себя руками, унимая её. Молодой мастер помнил живого генерала, с которого создавал лицо терракотовому. У гончаров имелось несколько форм, они сначала делали заготовку, а когда приходили настоящие воины, лепили уже глядя на живые лица, добиваясь сходства.

— Где мастер, создавший этого воина? — неожиданно спросил прокурор И.

Дрожь у Чэн Юна, как рукой сняло, зато спина покрылась холодным потом. Неужели и его ждёт наказание? Он шагнул вперёд, отделяясь от остальных. Вместе с ним шагнули мастер Чэн и Фенг, готовые разделить судьбу внука и друга.

— Мастер Чэн Юн, — произнёс Юн, склонив голову.

— До завтрашнего утра ты должен сделать новую голову генералу. Можешь вылепить любое лицо, хотя бы, своё.

— Всё будет сделано, господин прокурор И, — ответил Чэн Юн и снова поклонился, но перед этим успел заметить довольную усмешку прокурора. Тому польстило, что даже простой гончар знает его в лицо.

Мастеров и рабов разогнали по местам. «Мечи закона», проводив прокурора, не стали сами нести мастерам обезглавленного генерала. Они послали рабов. Мастер Чэн отправил Фенга узнать, не все ли печи для обжига разобраны, а учеников — к горе за нужной глиной.

Чэн Юн никак не мог обрести внутреннее равновесие, он провёл рукой по острому сколу на шее генерала, даже не заметив, что порезал руку. Капли крови капали на скол, создавая иллюзию настоящей раны.

— Юн, ты хочешь оживить своё творение, подобно художнику Вану из сказки? — спросил Фенг, успевший вернуться.

Чэн Юн равнодушно посмотрел на порез и промыл водой. При работе с глиной для терракоты порезы и ссадины не гноились, даже быстрей заживали.

— Что там с печами? — спросил Фенга мастер Чэн.

— Одну не разобрали, я успел вовремя. Юн, смотри, вот эта форма больше остальных похожа на твой лицо. Будешь у нас генерал гончаров, — сказал Фенг, почувствовавший настроение друга. Так он хотел его утешить.

— Твой язык опережает твои мысли, — одёрнул Фенга мастер Чэн. — Не доведёт тебя это до добра.

Ученики принесли глину, воду и Чэн Юн принялся за работу. Его не оставляли мысли о генерале с мужественным, волевым и честным лицом. Ведь тот знал наверняка, как наказывают за предательство. Почему решился на отчаянно-безрассудный поступок, подвергая смертельному риску себя, возлюбленную, родных? Словно сама Смерть шла за ним, торопя и наступая на пятки.

Когда Чэн Юн сделал основную работу и приступил к лицу воина, Фенг притащил небольшое бронзовое зеркало, которое выпросил у оружейников в подарок для невесты.

— Держи, тебе же нужно видеть своё лицо, — сказал он.

К вечеру голова воина с лицом Юна была слеплена, обожжена и приделана к остальной фигуре. Раскрасить голову вызвался Мастер Чэн, отправив внука отдыхать.

К утру краска высохла, и мастер Чэн послал учеников за «мечами закона». Перед тем, как вернуть генерала к остальным командующим армией, нужно было получить на это разрешение.

С рядовыми воинами пришёл младший командир Лю Лэй. Он по-прежнему не узнавал своего спасителя или делал вид, что не узнаёт. Лю Лэй бросил острый взгляд на терракотового воина, на Чэн Юна и, молча, кивнул. После чего развернулся и пошёл прочь.

— О, разрешили. Побегу за рабами, — сказал Фенг. Не зря он получил прозвище, означавшее слово «ветер», заменившее со временем настоящее имя.

Чэн Юн и Фенг отправились вместе с рабами. В траншее с фигурами старших офицеров они обнаружили дворцовых стражей. Тем приказали подождать, не ставить ловушки, пока не закончат работу гончары. Дворцовые стражи выглядели очень недовольными, перепугав рабов злыми лицами. Но, даже испугавшись, рабы генерала на этот раз не уронили.

Возвратившись в лагерь, Чэн Юн и Фенг застали там суматоху: ученики бегали, доставая уже собранные инструменты и посуду для глины.

— Нам придётся здесь задержаться, — сообщил мастер Чэн. — Привезли приказ, сделать для обоза фигурки животных и птиц. Кузнецы тоже остаются, будут готовить для наших зверей клетки и поводки, а рабы выроют отдельную траншею. Работа займёт две-три недели.

— Ну вот! — горестно воскликнул Фенг. — Я обещал невесте вернуться на днях. И ведь сам накликал, вслух пожалев, что больше не придётся лепить терракотовых воинов. Воины закончились, получите обоз. Чем столько фигурок сделать, проще живых наловить!

— Что говоришь, Фенг? — укорил мастер Чэн. — Мы же не жестокосердные демоны, чтобы безвинных птиц и зверей живьём закапывать.

— Получается, надо брать рабов и снова печи для обжига строить? — спросил Фенг.

— Достаточно той одной, что оставили, — сказал мастер Чэн. — Сегодня делаем цапель.

Как выяснилось чуть позже, цапли у учеников получались куда хуже, чем лошади. Фенг то и дело носил криволапых и кривошеих птиц Чэн Юну на исправление. Мастер Чан, немного понаблюдав, решил:

— Делаем общую форму, а дальше каждый долепит, чтобы птицы не получились одинаковыми, а то мы и за месяц не управимся.

С формой, приготовленной Чэн Юном, дело пошло быстрей. Ученики, особенно Фенг, повеселели. Сидя за ужином у костра, один из учеников спросил:

— А что за сказка про художника Вана, которую Фенг упоминал?

Оказалось, эту сказку никто не слышал.

— Слушайте, расскажу, — ответил Фенг. — На заре времён в одном селенье, в устье Голубой реки жил художник Ван. Рисовал он с таким же мастерством, как наш Юн лепит. На его холстах цветы, птицы, звери выглядели живыми. Художник Ван радовал свою семью и всех соседей, расписывая их домики, раздаривая картины всем вокруг. А правил тогда жадный и злой царь. Он приказал схватить Вана. Заперев художника в одной из комнат дворца, царь приказал ему рисовать картины на продажу. Жестокий царь знал, что лишить художника свободы, то же самое, что лишить его воздуха. Но он хотел успеть нажить на художнике богатство, пока тот не зачах. Художник был в отчаянии, он сломал любимую кисть, поранив руку. Капля крови капнула на нарисованную на холсте птичку, и та ожила, защебетала и вылетела в крошечное окно. Художник придумал, как бежать. Он нарисовал на стене дверь, смазал своей кровью и вышел на свободу. Царь и его слуги погнались за ним. Дорогу преградила река, и Ван нарисовал палочкой на песке лодку, вновь уколол руку, капнув кровью на рисунок, и лодка превратилась в настоящую. А когда царь и его слуги поплыли в погоню на большой лодке, Ван кровью на воде нарисовал огромную волну. Царь и его слуги утонули, а художник Ван вернулся домой, вновь радуя людей своими картинами. Вот такая сказка.

— Эх, научиться бы оживлять, например, наших птиц, — протянул мечтательно один из учеников.

— Мы с Юном, когда были маленькими, пытались оживить глиняные фигурки, неделю ходили с порезанными руками, пока не поняли, что ничего не получится, — признался Фенг.

Чэн Юн улыбнулся и добавил:

— Небо сжалилось над нами, не став оживлять те уродливые фигурки, что у нас тогда получались.

Слушатели рассмеялись. Мастер Чэн отправил всех спать, а сам остался у костра. В последнее время старого мастера одолевали бессонница и дурные предчувствия.

Глава пятая. Путь во дворец Эпан

Колесница, запряжённая четвёркой лошадей, подпрыгивая на кочках, уносила Мэйли всё дальше от родных мест. Мысли Мэйли прыгали вместе с ней, не давая сосредоточиться. События последнего часа возникали перед мысленным взором, сменяя друг друга.

Как только отец назвал имя старшей дочери, младшая кинулась к нему, обнимая и уговаривая отправить к императору её, а не «эту проклятую Большеножку». Да, она опустилась до проклятий, ругая Мэйли. Но отец впервые в жизни не исполнил каприз любимицы. Тогда Лилинг упала на пол и стала кататься с криком и рыданиями, ведя себя подобно капризному ребёнку. Отец и обе матери перепугались, бросились успокаивать Лилинг, отправив слуг за местным целителем. Мэйли велели готовиться к отъезду, захватив с собой лишь самое необходимое.

Брат поспешил сбежать от визга и воплей подальше, выйдя вместе с Мэйли.

— Я, конечно, рад за тебя, но предпочёл бы, чтобы из дома убралась Лилинг, — сказал он, после чего свернул к своим покоям.

Это было единственное, хоть и своеобразное, поздравление от семьи. Зато все встречающиеся на пути слуги улыбались Мэйли и кланялись ей. По воплям, доносившимся из Красной комнаты, они поняли, какой выбор сделал наместник Чжоу Ван.

Собралась Мэйли быстро: немного одежды, немного украшений, пара лёгких туфелек из парчи и отрез зелёного шёлка с рисунком в виде цветущей сливы. Она догадывалась, что драгоценных императорских наложниц одевают с ног до головы, но надеялась, что уговорит дворцовых швей сшить что-нибудь из облюбованного отреза. Фигурку зелёного дракона Мэйли поместила в шёлковый кошель, прикреплённый к поясу, перед этим покачав в ладонях и сказав:

— Готовься к путешествию к самому Сыну Неба, Цинлун. Когда я мечтала, чтобы отец оценил меня по достоинству, даже предположить не могла, что мечта исполнится в тот же день и вот так. Это великая честь для всего рода Чжоу. Но, скажу по секрету, Цинлун, мне жаль оставлять свою прежнюю жизнь.

Мэйли обвела глазами малый кабинет, присела за стол, качнула кисти, раздвинула приготовленные для записей бамбуковые планки. После чего решительно встала, надела поверх обычной одежды дорожный халат и повязала пояс.

Провожать до колесницы избранницу императора вышел только отец. Что-то в его поведении показалось тогда странным, но только сейчас Мэйли поняла, что именно. После того, как отец объявил о своём выборе в пользу старшей дочери, он ни разу не посмотрел на неё прямо, отводя глаза в сторону или опуская вниз. Подумать о причине Мэйли не успела, колесницу перестало трясти и подкидывать.

Она выглянула в затянутое слюдой окно, отодвинув шёлковую занавеску.

Даже сквозь полупрозрачную слюду Мэйли увидела широкую ровную дорогу, проложенную по личному приказу императора. Ей не так давно довелось сопровождать отца в поездке. Отец радовался, что на следующий год дорогу протянут и в их провинцию.

— Не придётся трястись на проклятых кочках, — сказал он тогда. Мэйли запомнились эти слова, её тогда тоже растрясло, несмотря на мягкие сиденья и набитые пухом подушки на них. Наместник Чжоу Ван на собственный комфорт средств не жалел, его повозки считались лучшими. Но до колесницы, в которой ехала Мэйли сейчас, им было далеко.

Императорская колесница помчалась прямо по центру. По правой полосе дороги повозки ехали в ту же сторону, по левой — навстречу. Позади следовал отряд конной охраны.

— Госпожа Фин, расскажите мне о порядках во дворце, мне не хочется выглядеть нелепо,— попросила Мэйли старшую прислужницу. Она, конечно, подозревала, что именно так и будет выглядеть среди прекрасных обладательниц крошечных ножек, но хотя бы не предстанет перед ними глупышкой из провинции. Манерам и поведению на церемониях их с Лилинг обучали, но наверняка во дворце есть и свои правила.

Прислужница даже немного вздрогнула, настолько глубоко задумалась. Мэйли подумала, что госпожа Фин тоже из этих мест, иначе чем объяснить тоскливый взгляд, брошенный ею в окно, до того, как она начала отвечать.

Главный евнух, дремавший на сиденье напротив, приоткрыл один глаз, кивнул прислужнице и вновь погрузился в сон.

До остановки в дорожном доме Мэйли слушала рассказ о жизни во дворце. В голосе старшей прислужницы не было восторженного отношения ни к роскошным нарядам и прекрасным покоям, ни к изысканным лакомствам, ни к дорогим украшениям тех, кого официально называли императорскими драгоценными наложницами, а среди близкого окружения императора — жемчужинами, добавляя после этого слова имя. Жемчужина Эпан, жемчужина Лея, а Мэйли предстояло стать жемчужиной Мэйли. И чем больше Мэйли слушала, тем больше это отсутствие восторга понимала. Жизнь без забот в неге и роскоши, занятия лишь танцами, музыкой, живописью, и всё это вдали от окружающего мира в постоянном ожидании прихода великого господина.

— Но нет больше счастья у жемчужин дворца Эпан, чем появление рядом Великого Сына Неба. Ночь с величайшим из великих дарит избраннице небесное наслаждение. Можешь продолжать, госпожа Фин, — произнёс Главный евнух, заставив вздрогнуть от неожиданности и слушательницу и рассказчицу. Оказалось, евнух проснулся и уже какое-то время наблюдал за новенькой жемчужиной и прислужницей. Не заметив должного, по его мнению, восхищения на лицах он решил вмешаться.

— В Сяньяне множество дворцов, — вновь ухватила нить рассказа прислужница, — любой готов принять Великого Сына Неба. В каждом множество наложниц обычных или просто драгоценных. Некоторым даже не удаётся лицезреть облик нашего повелителя, а беседы удостаиваются лишь жемчужины. И только жемчужины дарят Сыну Неба прекрасных сыновей. И только из них великий из великих выбирает любимых наложниц! Дворец, в который вы едете, жемчужина Мэйли, назван в честь главной императорской драгоценной наложницы Эпан.

Прислужница принялась расписывать великолепный дворец. И хотя одно его крыло ещё строилось, уже было видно, что по величию и красоте он превзойдёт все остальные. Мэйли про себя отметила, что дворцом госпожа Фин восторгается куда больше, чем жизнью его обитательниц.

В дорожном доме Мэйли предоставили отдельную комнату, чтобы она отдохнула, пока меняют лошадей. Прислужница проводила её до уборной, помогла умыться и вышла. Оставшись одна, Мэйли достала из кошеля на поясе заветную фигурку.

— Ты ведь всё слышал, Цинлун? Зависть к Лилинг и желание занять её место в сердце отца сослужили мне плохую службу. Наверное, в наказание за недостойные чувства Небо поменяло меня с сестрой. Нега, роскошь и праздность — это жизнь Лилинг, не моя. Ох, Цинлун, я ведь совсем не подумала, что император, хоть и великий, но всё же мужчина. И ему тоже нужна та, что разделит с ним ложе, доставит наслаждение. Как думаешь, может, великий меня не заметит среди множества других? Может, его отвратят мои большие ноги? Не слушай меня, Цинлун, раз я уже ступила на путь, пройду по нему достойно. Не зря же я целый год мучилась, посещая школу наложниц!