Иллюзия обмана: я всё ещё тону в своей вине. Современная проза и поэзия

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0070-5126-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иллюзия обмана: я всё ещё тону в своей вине

С трепетом душевным посвящаю эту книгу любимой моей подруге Елизавете Петровне — Лизе — и её прекрасным дочерям, Дженнифер и Лауре Софии.

Иногда жизнь не дарит нам историй — она посылает нам сны. Сны, где прошлое переплетается с настоящим, как две тончайшие нити, сходящиеся в единый нерв — трепетный, живой, нервущийся. Они являются не случайными видениями, а голосами крови; древним эхом, отозвавшимся из глубины веков: ты не одинок в своём пути. Бытие наше — лишь иллюзия, и в ней сквозит смутная вина за то, что человек всего лишь хотел быть любимым и счастливым. Но и в этом миражном мареве таится невыразимая красота — мгновения, осколки соприкосновения с душами, принадлежащими одновременно нашему прошлому и нашему настоящему.

Разумеется, это не подлинная история. Автор не посмел бы.

Это — повесть о человеке редкой и прекрасной души. О встрече, что стала не просто перекрестьем двух судеб, но слиянием целых вселенных: утончённого французского шарма, отсылающего к детству, немецкой педантичной ясности и той меланхоличной нити, что вплетена в русские напевы.

Всё начинается с музыки — старинной, французской, теряющейся в сумраке минувших веков. Со «Старинной французской песенки» из «Детского альбома» П. И. Чайковского. Говорят, композитор обратил в ноты напев трубадуров XVI столетия, тот самый, что вопрошал: «Куда вы ушли, увлечения моей юности…». В ту пору нотной грамоты ещё не ведали, и песня ожила лишь в XVIII веке, запечатлённая французским композитором Векерленом. Чайковский отыскал её в его сборнике. Простая, двухчастная, в тональности соль минор — она звучит как эхо утраченного времени, как голос той, чья фамилия — Мастэль.

Из этого эха рождается образ — женщина, названная Елизаветой, с прекрасными дочерьми, Дженнифер и Лаурой Софией, и судьбой, начавшейся «так, как того требовала её причудливая, морская участь». Передо мной уже не та задира-девчонка с глазами, словно горящие угольки, с курчавыми непокорными волосами. Передо мной — женщина. У неё две дочери и своя история. Готова ли она приоткрыть завесу той жизни, что осталась сокрытой от посторонних глаз? Едва ли кто знает.

История началась так, как того желала её причудливая, морская душа — с той пронзительной тишины, что стелется по воде, когда буря, отбушевав, затаила дыхание. В жизнь женщины он вошёл незримо и неотвратимо, как вечерний прилив, — человек, предназначенный самой судьбой. Его преданность была безмолвной и бездонной, как океанская пучина. Он явился не вихрем, а вечным затишьем, когда воздух кристален, а каждый звук обретает первозданную, почти болезненную ясность.

Немного младше, он стал опорой, о которой она не смела и мечтать: для семейного очага, для её лучезарных дочерей, для её трепетной души, жаждавшей надёжной гавани.

Сила его проявлялась не в громких словах, а в умении стойко встречать любые невзгоды — с несокрушимой твёрдостью утёса и тишиной, исполненной незримой заботы. Он стал её верным берегом, тихим причалом, о который разбивались все житейские бури, заслонив её хрупкий мир спокойной, абсолютной уверенностью.

Можно ли перевести настоящую любовь на какой-либо язык мира? Нет, конечно. Теоретически — возможно, но на деле — совершенно не нужно. Любовь не терпит оков слов: она читается душой, живёт трепетом в сердце, говорит безмолвным языком глаз, дышит в каждом поступке и обретает плоть в делах. Её главный глагол — отдавать.

Их дом обрёл новое, глубокое тепло — словно вздохнул полной грудью после долгого, томительного замирания. В нём всё так же наливали крепкий чай с золотистым топлёным молоком, с ложечкой липового мёда, где тонко, едва уловимо, сквозили ноты акации. За окном осенняя листва стелилась по земле, как рыжая лисья шубка, мягкая и пламенеющая — сама осень легла у порога.

Однажды вечером, сидя на старой скамейке в саду, он спросил тихо, почти сливаясь с шелестом листьев:

— Лиза, а ты помнишь тот первый день, когда мы просто молчали? Не оттого, что не находили слов, а потому что их было слишком много, и все — не те.

Она прижалась к его плечу, следя за полётом запоздалой бабочки.

— Помню. Они плавились где-то здесь, — она легонько коснулась его ладони, — горячие и сильные. А потом ты взял мою руку, и все пальцы улеглись, как песок в стеклянных часах. И начался отсчёт нашего времени.

Он часто говорил с ней в темноте, когда очертания комнаты растворялись и оставались только голоса.

— Знаешь, что я ищу, когда не сплю? — его шёпот струился по её волосам. — Не твоё дыхание, нет. Я слушаю паузу между вдохом и выдохом. Ту самую, где нет ни прошлого, ни завтра. Только настоящее. И оно целиком наше.

— Оно пугает, — призналась она, поворачиваясь к нему. — Эта тишина. Словно стоишь на краю всего.

— Это не край, — поправил он, касаясь её ресниц. — Это центр. Отсюда начинаются все наши миры.

Однажды, когда осенний дождь стучал в окно, она, глядя на бегущие струи, проговорила задумчиво:

— Иногда мне кажется, что мы не пишем ту самую страницу. Мы — буквы на ней. Кто-то другой ведёт перо.

Юрий обнял её за плечи, следя за её взглядом.

— Пусть ведёт. Но посмотри: буквы-то сплетаются в одно слово. Его не разделить. «Мы». Оно уже не сотрётся.

В ночи, убаюкивая её внезапную тревогу, он водил пальцами по её запястью, будто находил невидимые струны.

— Здесь бьётся твоё море, — говорил он. — Слышишь? Прилив и отлив. Оно никогда не бывает абсолютно спокойным. И не нужно. Я люблю его и в штиль, и в бурю. Потому что это — твоё.

— А ты не боишься утонуть? — чуть слышно спросила она.

— Я уже утонул, — улыбка звучала в его голосе. — И обнаружил, что на дне — воздух. Твой взгляд. Это и есть глубина бездонного колодца, ставшего небесами.

И однажды утром, когда солнце разлилось по полу горячим мёдом, Елизавета, заваривая чай, сказала просто:

— Кажется, счастье — это не страница. Это переплёт. То, что держит все листы вместе, даже когда они мнутся и желтеют.

Юрий взял чашку из её рук, и их пальцы встретились на тёплом фарфоре.

— Значит, мы с тобой — переплёт. — Он встретился с ней взглядом. — Красивый, прочный, с позолотой по краям. И самая важная история ещё впереди. Она пишется не за нас. Она дышит где-то между «он» и «она». В этом промежутке и живёт всё, что мы называем «нами».

Серые коты, древние стражи домашнего уюта, словно осознали, что происходит между влюблёнными хозяевами, и просто уходили. Они всё чаще растворялись в вечерней дымке, не решаясь внести свои тени в новый, хрупкий лад душевной жизни хозяйки. Голос её сердца становился тише, сдержаннее, но от этого лишь набирал внутреннюю мощь — как ручей, уходящий под землю, чтобы стать там источником. Теперь он лился в мир не исступлённым порывом, а ровным и тёплым потоком, несшим утешение, тепло и просто присутствие.

А ещё ей снится сон. Он является вновь и вновь, как тот самый мотив из «Echos du temps passe»: длинные волосы цвета тёмного шоколада, распущенные волны; глаза — словно спелая вишня или густой кофе перед рассветом. И она мечёт полом своего платья пустую улицу, где время остановилось.

Сны нам даются неспроста. Это голос родовой памяти. Один человек… а ещё — история, что вот-вот явится миру.

В реальности — женщина с короткой стрижкой и музыкой в сердце. Музыке её сада, где сплетаются в душистом танце кусты сирени, гортензии, ромашки и орхидей. Какая противоречивая палитра, какой цветовой диссонанс — и всё же гармония.

Как же интересно встретить человека из далёкого прошлого. Перед тобой уже не та задира-девчонка с глазами, будто горящие угольки, с курчавыми непокорными волосами, дерзкая и строптивая. Это женщина. У неё две дочери, и у неё есть история.

И это — повесть о ней и не о ней вовсе. О том, как тает туман, обнажая лишь чистый, нетронутый свет. В ней проступят для читателя лёгкие, как дыхание, отголоски её судьбы. Но все истории — не о ней. Они — для неё.

Неожиданная встреча

Каждый человек — отдельная, замкнутая в себе планета. И как же обманчива порой его атмосфера, та зыбкая, переливчатая оболочка, что рисует иллюзию безупречного порядка и безмятежного счастья. А что скрыто в глубинных недрах — целые вселенные памяти, мерцающие звёзды тихого света и незаживающие разломы тектонических душ, — ведает лишь сама планета. Личные истории, словно судьбы целых стран, вращаются по своим орбитам и вдруг пересекаются в самых непредсказуемых точках пространства-времени. Одна из таких точек — шумный, безликий и до рези в глазах знакомый терминал международного аэропорта.

Она застыла в очереди к паспортному контролю, но мысли уже неслись сквозь время и пространство — к завтрашним переговорам в Стамбуле. Деловой кейс, безупречный костюм, взгляд, прикованный к холодному экрану телефона, — всё в ней кричало о выверенной собранности, железном расписании, тотальном контроле. Ей было тридцать девять, и каждое из этих лет она несла с достоинством, словно идеально скроенное пальто от дорогого портного — ни одной лишней складки, ни тени небрежности. Рядом, в соседней змейке очереди, билась в лихорадочной суете другая женщина. Она нервно рылась в переполненной сумке, словно искала там не забытый билет, а саму дверь в собственную жизнь. На вид — лет сорока пяти, с открытым, беззащитным перед миром лицом, на котором неподдельное волнение плескалось, как морская волна в штиль перед бурей. Их взгляды встретились на мгновение — мимолётно, вежливо, как и положено двум незнакомкам в безликой толпе. Но в этом коротком касании глаз промелькнуло что-то неуловимое — эхо двух разных судеб, столь непохожих, но застывших сейчас в одной и той же секунде ожидания.

И тогда что-то дрогнуло. Не в памяти даже, а глубже — на уровне подсознания, в подкожной дрожи узнавания, в том безмолвном колодце, где время теряет счёт. Та, что постарше, окаменела, впилась взглядом в младшую. Та, в свою очередь, медленно оторвала глаза от телефона, словно почувствовав на себе прикосновение этого пристального, почти невежливого взгляда. Тишина — густая, внезапная, вязкая, как мёд, — на миг поглотила гул терминала, разорвав привычную ткань бытия.

— Простите, — произнесла старшая, и в её голосе прозвучала не извиняющаяся нота, а вопрошающая, изумлённая, почти священная тревога. — Мы… мы с вами… Это же немыслимо. Наташа? Соседняя улица, что бежала параллельно их дому, дарила Лизе необыкновенное, почти тайное зрелище: каждый день мимо, словно весенний ручей, проносилась озорная умница Наташка. Её отец преподавал русский язык и литературу в расположенной неподалёку таджикской школе. И вот эта самая девчонка, встречая папу после занятий, каждый вечер неспешно проходила мимо Лизиного дома рука об руку с ним; их тихие разговоры и смех, словно драгоценный бисер, растворялись в предзакатном воздухе, оставляя в сердце Лизы сладкую занозу воспоминаний.

Молодая женщина вздрогнула — будто невидимый ток скользнул по позвонкам, лёгкий, но обжигающе внезапный. Детское прозвище, закрепившееся за ней в школьных коридорах и на раскалённых летних улицах, отозвалось теперь как звуковой код из иного измерения, из давно канувшей галактики детства.

— Лиза? — выдохнула она, и имя само слетело с губ, вынырнув из той кромешной темноты памяти, где всё ещё живут запах мокрого асфальта после июльского ливня и скрип качелей, режущий предзакатную тишину. — Бэтти?

Они вышли из очередей, отступив к холодной стене, заклеенной глянцевыми постерами. Две планеты, чьи орбиты развели время и пространство, вдруг сошлись в одной точке — с катастрофической, почти ранящей нежностью.

— Боже правый, — выдохнула Лиза, та самая, что когда-то была недосягаемой десятиклассницей, высокомерной и прекрасной, словно богиня из параллельного мира для восторженной четвероклашки Наташи. — Я не поверила своим глазам. У тебя… папины глаза. Совсем. А я из Мюнхена лечу, в Стамбул, на конференцию.

— А я из Москвы, тоже по делам, — отозвалась Натали, и вдруг почувствовала, как с неё осыпается вся взрослая, нажитая годами скорлупа, обнажая ту самую девочку, что когда-то с замиранием сердца, с благоговейным ужасом смотрела на старшеклассницу с алой помадой и кассетным плеером на поясе. — Ты… совсем не изменилась. Я узнала тебя сразу — как только увидела этот профиль, этот наклон головы.

Они говорили торопливо, захлёбываясь словами, перебивая друг друга и тыкая пальцами в воздух, словно вышивали на его незримой канве карту общего прошлого: фруктовые сады Средней Азии, арыки, чинары, лютый дворник дядя Алишер, таинственная голубятня на крыше гаража — та, что потом исчезла под отбойным молотком. Пять-шесть лет разницы — во взрослой жизни сущая безделица, а тогда, в школьные годы, это была целая эпоха, непроницаемая стена меж мирами. Лиза не замечала Наташу; Наташа же видела в Лизавете воплощение всей грядущей взрослости — манящей и пугающей.

— А помнишь, как ты меня отчитала, когда я на твоём велике покаталась без спросу? — вдруг рассмеялась Натали, и смех её прозвучал молодо и звонко, будто смахнул пыль с минувших лет.

— И ты реветь! — Лиза качнула головой, и в её глазах мелькнула тень той самой снисходительной старшеклассницы. — А я потом всю ночь переживала, что слишком жёстко. Но надо же было авторитет держать.

Заговорили о главном — о том, что стало с теми улицами, с теми людьми. Оказалось, оба их родных дома давно стёрты с лица земли, на их месте взметнулись стеклянные бизнес-центры, равнодушные к памяти. Общих знакомых почти не осталось — жизнь разметала всех по свету, как сухие листья. Но в этом сбивчивом диалоге у холодной стены оживал не просто двор: воскресала целая страна — та, прежняя, их общая, что теперь жила только в них, в этих случайно столкнувшихся «планетах». Под внешней оболочкой деловой женщины из Германии и уверенной москвички ещё трепетали те самые девочки, чьи миры когда-то соприкасались краешком, даже не подозревая, как крепко завяжутся эти невидимые нити на десятилетия вперёд.

Объявили посадку на рейс в Стамбул. Лиза взглянула на табло, и её лицо вновь затянулось плёнкой сосредоточенной взрослости.

— Надо бежать. Как же странно… Словно отыскала осколок самой себя, о потере которого даже не догадывалась.

Они обменялись никнеймами, пообещали написать — в глубине души сознавая немоту этих обещаний. И вдруг Лиза протянула Натали свой дневник.

— Раз уж ты призналась, что пишешь, — выдохнула она, — сочини, когда найдётся время, истории о моей семье. О бабушке. Обо мне — хотя бы вскользь, если захочешь.

— Милая Лиза, я не пишу биографий, — улыбнулась Натали, но дневник уже приняла, осторожно, словно птицу.

— Прочти. Я даю тебе карт-бланш. Просто напиши.

— Подумаю.

— Вообще-то я не люблю чужие тайны, но… попробую. Спишемся.

Слишком далёкие орбиты, слишком плотные графики. Но в этот миг, в стерильной тиши аэропорта, каждая унесла с собою нечто бесценное — тихое свидетельство того, что их общая история не канула в Лету. Она жива. Она — во взгляде случайной попутчицы, мгновенно узнавшей тебя, прилетевшей из того далёкого, беззаботного детства, где будущее казалось бескрайним, как летнее небо над крышей гаража с голубятней.

Наталья долго смотрела вслед Елизавете. И вдруг — словно током из прошлого — нахлынуло желание, острое и почти детское: отведать старый, знакомый лимонад «Пчёлка». Зачем? Не знаю. Просто — захотелось.

В детстве всё было иначе. Мир казался шире, небеса — выше, солнце — щедрее, а лето — бесконечным, как сама вечность. И был у этого лета свой вкус. Он прятался в тяжёлой, чуть шершавой стеклянной бутылке, на которой красовалась наклейка с жёлтой полосатой пчёлкой, несущей в лапках крошечное ведёрко. Назывался этот лимонад «Пчёлка». И был он… красным.