Кайрос: где двое были так отчаянно случайны. Современная проза и поэзия

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-7063-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Паучиха

Пятнадцать лет – это много или мало? Для мира – лишь миг. Для семьи – одно счастье, разомлевшее на солнце, одно цельное, тёплое мгновение. Ребёнок вырос. Они – помудрели. А в груди стучит всё та же сбивчивая дробь, будто и не было этих лет вовсе. Будто всё – вчера. Будто за окном всё тот же золотой и пыльный август, когда его Ясеньке было пять. А сегодня – двадцать.

Дом затаил дыхание в предвкушении праздника: он сулит взрывы смеха, переливы голосов, плывущие тёплыми волнами ароматы кофе и торта. Подарки, море поздравлений, цветы, ломящийся от угощений стол – всё это мамины бесконечные хлопоты. И папины мечты… что сжались теперь в один тугой, болезненный комок под самым сердцем.

В этот миг перед ним проносится вся её жизнь – жизнь его дочери – и он вспоминает. И вот приходит новый миг: её день рождения год назад.

Он стоит у окна, смотрит и видит, как она, его девочка, смеётся в кругу подруг. Её глаза сияют – точь-в-точь как тогда, когда он качал её на дворовых качелях. Только теперь в них светится не детское ожидание чуда, а спокойная уверенность молодой, красивой девушки. Яся Михайловна. Звучит солидно.

Она – его чёрная жемчужина, его девочка. И вот он снова видит тот день в конце ноября, когда он, Михаил, и его Малика кружили на машине по зеркальному льду. Его Малика была прекрасна, как лебедь чёрный, а вокруг тихо, бесшумно падал снег. Они были безмерно счастливы – и от этой страстной любви родилась она, их Яся. Ясю, которую он обрёл не сразу, а лишь тогда, когда ей исполнилось ровно пять лет. Когда она впервые спросила его: « Дяденька, ну зачем вы меня звали?» – и всё внутри перевернулось. Зов крови. Неужели это она, его маленькая дочь, его мордовочка?

Мысли в голове Михаила возникали, как хаотичные звуки хаус-бита, не успев оформиться в ответ на один вопрос, как уже набегал другой. Эти воспоминания о былом и настоящем, всплывшие в её день рождения, – с ним такое обычно и происходило. В сознании отца всё было заполнено дочерью, супругой и прожитыми годами.

Хаус-бит – это пульсирующий ритмический узор, сама душа и незыблемый фундамент электронной танцевальной музыки, носящей имя хаус. Зародившись в начале 1980-х в Чикаго как одухотворённое перерождение диско и электро, этот стиль покоится на неумолимом, гипнотическом бите «four-on-the-floor» (4/4). Его звучание – плотное полотно, сплетённое из синтезаторных басовых линий и мерцающих аккордов, проникновенного соул- и госпел-вокала (часто воскрешённого через сэмплирование) и глубоких, сокрушающих басовых ударов. Пространство музыки расширяется, обретая объём и полёт благодаря щедрым далям дилэя и бездонным куполам реверберации. Именно такой – манящий, неостановимый и бездонный – пульс живёт в его сердце.

«Нет, – навязчиво стучит в висках. – Не готов. Совсем не готов ещё кому-то её отдать».

Он ловит себя на этом «отдать». Словно вещь. Словно собственность. И тут же корит себя. Он же не собственник. Он – отец. Его роль – быть опорой, скалой, тихой гаванью. Он это знает. Он исполнял это пятнадцать лет. Поднимал на руки, лечил ссадины, учил кататься на велосипеде, молчал, когда надо было молчать, и говорил, когда слова были нужны. Он – её берег.

Но ведь нужен и тот, кто будет ей не опорой. Не гаванью. Нужен тот, кто станет огоньком. Ветерком. Пламенем. Тот, ради кого захочется свернуть с накатанной дороги и пойти по неизведанной тропе. Он, отец, таким огоньком быть не может. И не должен. Его любовь – это ровное, тёплое солнце. А ей, его девочке, его Ясе, нужна ещё и искра.

«Пусть всё у неё будет. Лучше и прекрасней. Пусть. И доверие… Доверие ей от него».

Вот это самое сложное. Доверить. Не отпустить – отпустить он её уже отпустил, когда она впервые пошла в школу, когда уехала на первую в жизни экскурсию без них. Доверить. Миру. Другому человеку. Незнакомому парню, который, возможно, уже стоит где-то в толге гостей и смотрит на неё слишком влюблёнными глазами. Доверить её счастье, её слёзы, её утренний кофе и вечерние печали – кому-то ещё.

Он вспоминает, что для своей малышки он – отец, всегда на первом месте, главный человек. Как, впрочем, и мать. Но их особая нить – между отцом и дочерью – это нечто неописуемое, тихое и прочное, как корни старого дуба. Он снова перебирает в памяти мгновения: её первое папочка, её рука в его ладони, её доверчивая голова на плече.

Яся всегда искала отца в толпе, и стоило ему появиться, как всё остальное отступало, меркло – даже их любимая жена, мама Малика Сергеевна, не могла и не пыталась противостоять этому сиянию. Она, женщина мудрая, давно разложила всё по полочкам своей души: эта любовь – тайна, в которую даже материнскому сердцу нет доступа. Малика поначалу ревновала, да как же иначе: она выносила её, родила, пять лет была для дочери целым миром, как, впрочем, и Яся была всем для неё. А потом в жизнь ребёнка вступил отец, а в жизнь Малики – её Миша. Так она называла его всегда, с тихой, сокровенной нежностью: «Мой Миша».

Увидев отца, Яся неизменно оборачивалась, ловила его взгляд и улыбалась. Махала рукой: «Папуль, иди к нам!». В её улыбке сияло всё то же безграничное, нерушимое детское доверие. Она ни секунды не сомневалась: он придёт. Он здесь. Он всегда. Это были для отца самые счастливые мгновения; он брал её в объятия и кружил, поднимая к солнцу.

С Маликой в их танце любви он закружился не сразу. Михаил ворвался в жизнь Яси мгновенно и естественно, как глоток свежего воздуха, а вот с Маликой всё было иначе – медленнее, притягательнее, полнее тайны. И теперь, вспоминая, он не просто улыбнулся своей Паучихе – как ласково звал её в мыслях. Она была для него и прекрасной чёрной лебедью – изящной, недоступной, роковой. Но паучихой – тоже. Между ними была нить – крепкая, звенящая, неразрывная. У них была их дочь – любимая. Эту женщину одновременно хотелось бросить в костёр и самому стать для неё щитом, ведь любила она его, своего Мишу, – как тот самый костёр: жарко, опаляюще, не оставляя шанса на равнодушие. Его Малика Сергеевна.

И даже когда они вступали в перепалку словесную, и Михаил отступал – он всё-таки мужчина – он произносил одну и ту же фразу: «Ведьма…» На что она, не сразу, глядя ему прямо в глаза, хлёстко отвечала: «Колдун». Подходила и нежно целовала.

Он отпустил мысль о Малике и вновь погрузился в думы о дочери. А затем – снова о жене. Ах, Малика… Когда он впервые услышал это имя, прошло уже почти шесть лет с начала поисков Янины Геннадьевны. Нашёл-таки подлинного аудитора, месяцы вёл скрупулёзное расследование – и ни единого следа своей любимой Яси. Это будущий тесть, Сергей Борисович – бывший сотрудник органов, а там, как известно, бывших не бывает, – сумел спрятать свой алмаз, свою Малику Сергеевну. Бесплотно. Бесследно.

И как лихо она обвела вокруг пальца всех – его, Михаила, и Психиатра, и Кита. Даже тётя Клава не дрогнула, сколько он её ни допрашивал, ни стращал с пристрастием. Та женщина не выдала, каким образом его девочка выскользнула из их железных объятий. Игра в прятки… Не сдала ни Виктора Дмитриевича, ни саму Малику Сергеевну. Не рассказала – и точка. Паучиха, вот она кто, – он усмехнулся в темноте, – плетёт сети, интригует, умна, красива, коварна, расчётлива, жестока – всё самое худшее… Да, он порой изматывал себя этим нескончаемым внутренним диалогом.

Но стоило Малике произнести одну-единственную фразу – «Мой Миша» – как всё отступало, чары рассыпались в прах. Его чёрный лебедь, его Ясенька перед глазами… нет, уже не Ясенька – его Малика. К её имени он долго привыкал. Малика – как это возможно? Но вот же – возможно. Она была прекрасна, а с годами становилась лишь притягательнее: импульсивная, страстная, живая – настоящая, желанная женщина, любимая жена и любящая мать.

Михаил отпустил мысли о Малике и всем сердцем вернулся к образу дочери – своей Ясеньки, свету его очей, единственному и настоящему.

И он понимает, что его внутреннее «нет» – это не про неё. Это про него самого. Про страх опустевшего гнезда, которое уже давно перестало быть гнёздышком, но в котором так привычно и уютно билось его сердце. Про страх оказаться ненужным в новой, взрослой географии её жизни. Про тихую боль от осознания, что самые важные, самые счастливые главы его отцовской книги уже написаны. Остались лишь эпилоги – тёплые и светлые, но уже не сюжетные.

«Нет, – думает он, делая шаг от окна к шумному столу. – Нет, я как отец ещё не готов. Не готов смириться, что моя любимая малышка…»

Девочка его выросла. Повзрослела, расцвела – словно тот самый подснежник в заброшенном палисаднике: тихо, неприметно для глаза, и вдруг – вся в свету, вся в сиянии.

Он мысленно, будто кладя руку ей на плечо, ощущает её присутствие. Она прикрывает своей ладонью его пальцы. Её рука уже не детская, узкая, с аккуратным маникюром. Но прикосновение – то же.

«Нет, – окончательно решает он про себя, представляющий её сияющее лицо. – И ещё раз нет. Не готов. Но я и не должен быть готов. Это же и есть любовь. Когда ты не готов, но всё равно идёшь вперёд. Ради её двадцатилетия. Ради её счастья. Ради того, чтобы это „нет“ тихо растворилось где-то внутри, а на губах осталась только улыбка и простые, такие важные слова: „С днём рождения, дочка. Я так тебя люблю“».

И он произнесёт их. С минуты на минуту.

Яся нервно поглядывала на экран айфона, стремительно шагая по знакомому тротуару. «Опоздаю, точно опоздаю», – бормотала она себе под нос, ловко лавируя между прохожими. Её современный образ был далёк от подросткового бунтарства, но в нём угадывалась та же смелая эклектика матери. Широкие чёрные брюки-кюлоты со стрелками, свободная рубашка из плотного шёлка, заправленная одним боком, и короткий чёрный жакет с геометрическим стёганым узором. На ногах – элегантные лодочки на невысоком каблуке, а в ушах, словно капли ночи, сверкали миниатюрные серьги-гвоздики с чёрным жемчугом. Её красота была удивительным и гармоничным сплавом родительских черт: от отца, Михаила, ей достались скулы, чётко очерченные, почти скульптурные, тёмные, почти чёрные глаза миндалевидной формы и изящные брови, придававшие взгляду глубину и лёгкую суровость. От матери – русская белизна кожи, тонкие, изящные черты лица, пухлые губы и та же солнечная, нежная улыбка, которая смягчала её мокшанскую строгость. Высокая и стройная фигура, сочетавшая мамину грацию и отцовскую статность, двигалась быстро и уверенно.

Волосы Яси были прекрасной данностью природы – густые, послушные, цвета глубокого и сочного брюнета. Они вились сами собой некрупными, живыми волнами. И она выработала для них неизменный ритуал укладки, который не только подчёркивал эту природную красоту, но и являл её характер.

Сначала – тщательно, почти педантично – она проводила ровный пробор. Белая линия бежала от лба к макушке, рассекая тёмную массу на две идеально равные части. Затем каждую половину она собирала в высокий, тугой хвост почти у самой макушки. Здесь вступал в дело бублик – валик из искусственных волос того же оттенка. Хвост пропускался через него, накручивался и аккуратно укладывался вокруг основы, формируя плотный, округлый объём.

Получались два симметричных, пышных пучка, торчащих по бокам, словно ракушки. Их форма была двусмысленной и остроумной. С одной стороны, если смотреть сзади или чуть сверху, они напоминали маленькие, задорные рожки – точно у чертёнка из старинной гравюры, озорного, но милого. Это будто намекало на её внутреннюю искорку, на скрытое лукавство.

С другой же стороны, их чёткий, геометричный силуэт и сама манера собирать волосы, оставляя шею и плечи открытыми, отсылали прямиком к гламуру середины прошлого века. Это была элегантная стилизация под причёски звёзд pin-up и голливудских див 1940‑х – 1950‑х годов, тех самых, что носили Бетти Грейбл или Дорис Дэй, только адаптированные, более сдержанные и современные. Концы волос она не прятала внутрь, а опускала вниз, выпуская два каскада завитков. Они спадали на шею и плечи, смягчая строгость конструкции, добавляя ей мягкости и женственности.

Таким образом, её причёска была хитрой игрой контрастов: строгий пробор против игривых рожек, ретро-форма против живых, неприлизанных волн. Она говорила, что Яся ценит порядок и стиль, но в её душе всегда найдётся место для лёгкой, изящной шалости. Это был не просто способ убрать волосы с лица, а законченный, продуманный образ – одновременно кокетливый и элегантный, закреплявший её неповторимый облик в памяти каждого, кто её видел.

«Миша, успокойся, она успеет к обеду, – голос Малики ровно, но в нём слышалось привычное материнское волнение. – Ты уже десятый раз за последний час спросил, всё ли готово к празднованию и как торт».

«Не могу не волноваться, Малика, – ответил Михаил, и Яся мысленно улыбнулась, представляя, как отец ходит по залу их дома кругами. – Двадцать лет. Это же целая веха».

«Для тебя – веха, а для неё – повод встретиться с друзьями и съесть наш фирменный „Наполеон“. Дыши глубже, мой Миша. Она уже на подходе».

Яся ускорила шаг, слыша этот разговор сквозь приоткрытое окно гостиной, когда подбежала к крыльцу своего дома. Дома, который Михаил построил для них спустя год после долгожданного воссоединения.

Она распахнула дверь, и на неё сразу обрушился шквал голосов, музыки и смеха.

Первой, кого встретила именинница в прихожей, оказался её любимый дедушка – уже глубоко пожилой, под девяносто. Но для Яси он был целой вселенной, отдельной и мудрой, непохожей на мир родителей. Дед делился с ней такими житейскими советами и умениями, какие не дал бы никто иной. Яся его обожала, а он её – свою маленькую котёночку.

«Наконец-то! – сказал дедушка Сергей Борисович. Он обнял внучку, прижимая к себе. – Мы уже думали, твой вечный перфекционизм заставит тебя переделывать весь доклад в институте в свой же день рождения». Скоро начнётся новый учебный год: она пойдёт на третий курс, становясь ближе к мечте о будущем призвании – психиатрии.

Яся решила стать врачом-психиатром. Этот выбор удивил многих, но не смутил её саму. Малика, подумав, произнесла: «Наверное, нам всем этого не хватало – чтобы ребёнок шёл именно своей дорогой». И весь их семейный круг – родители и дед – благословил этот путь с тихим, благородным пониманием.

«Деда, привет, – Яся рассмеялась, целуя его в щёку. – Не доклад, а презентацию. И её уже сдала. Всё, я полностью свободна».

В этот момент из гостинной вышел Михаил. Он замер, глядя на дочь, и в его обычно строгих глазах стояла неприкрытая нежность и гордость.

«Доченька моя, – только и вымолвил он, широко раскрыв объятия. – С днём рождения».

«Пап, – она прижалась к нему, чувствуя знакомый запах одеколона и домашнего тепла. – Спасибо. За всё».

«Иди, мама тебя заждалась у стола с тортом. Говорит, свечи могут сами по себе потухнуть от нетерпения».

В большой гостиной, украшенной гирляндами и фотографиями Яси разных лет, стол ломился от угощений. В центре красовался огромный «Наполеон». Малика, в элегантном платье цвета бордо, подошла к дочери, поправив ей непослушную прядь.

«Прекрасная, как всегда, – тихо сказала мать, глядя на неё. – И очень серьёзная. Устала?»

«Нет, – покачала головой Яся, беря маму за руку. – Просто думала, как быстро летит время. Кажется, вот только вчера мы с тобой шли в кафе в одинаковых рубашках».

– А сегодня ты уже самостоятельная девушка, – улыбнулась Малика. – Но для меня ты всё та же малышка, поправлявшая чокер и показывавшая «викторию» всем прохожим. Иди, задувай свечи. Твои друзья скоро прибудут, вы отбудете от нас, так что сначала – свечи для нас с папой и дедушкой, а потом все остальные.

Сказала она это так твёрдо, что никто не посмел спорить. И тут же рассмеялась. Родные мои… Доченька, папочка… Она целовала пожилого отца, любимую дочь, своего Мишу. Их поцелуй был страстным и долгим.

– Мама, папа, мы с дедушкой всё видим! – воскликнула дочь.

– Ай-яй-яй, какие же вы у меня классные!

И все вчетвером обнялись, смеясь. Михаил подхватил дочь, покружил, потом – любимую. С ней он закружится чуть позднее в ином, медленном танце, но пока – только намёк. Ведь ещё не время, ещё идёт день рождения.

Малика всё понимала. Ей нравился этот её Миша-баловник. Человек, которого она любила безмерно.

Яся подошла к столу под одобрительные возгласы и аплодисменты. Двадцать горящих огоньков отражались в её тёмных, как у отца, глазах, которые в этот момент светились чисто маминой, тёплой и беззаботной радостью. Она сделала глубокий вдох, чтобы загадать желание. Самое главное, чтобы этот миг, это чувство семьи – целой, неразрывной, прошедшей через разлуку и вернувшейся друг к другу – длилось вечно.

Любимый дед, мамуля и отец – пока Яся задувала свечи, каждый произнёс свою тихую проповедь. Вещие, размеренные слова, что стучались в дверь сознания, словно проверенные временем истины. Они возвращали к основам жизни, поднимали тосты с благими пожеланиями. Да, это были истины. Но не для двадцатилетней Яси, прекрасной и юной, чья душа рвалась не к оградам, а к пропастям.

Вон её родители – вечно спорят, чтобы потом папа нёс маму на руках, нежно целуя её виски, и под любым дурацким предлогом они растворялись то в спальне, то уезжали в свою городскую квартиру. Яся всё подмечала. Её восхищали этот влюблённый отец с его неизменной выдержкой и строптивая, страстная мать, что умела таять в его руках.

В них была и она сама. Задувая свечи на любимом «Наполеоне», который испекла мама, Яся думала о нём – о том, чьё имя пока хранила про себя. Ведь сегодня утром она якобы шла – для всех – сдавать презентацию в институт. Ага, в августе, когда преподаватели шарахаются от студентов как чёрт от ладана. А на самом деле она мчалась к нему.

Они просто договорились ночью в мессенджере, и он первый поздравил её с днём рождения. Они встречали рассвет и катались на чёртовом колесе – просто потому, что им дико захотелось! Мама с папой бы запретили. А он – позволил. Он был её первой любовью.

Внезапно семейную идиллию дома разрезал шум подъехавшего автомобиля и оживлённые голоса во дворе. Друзья Яси ждали её к вечеру в кафе, а сейчас, в обед, был семейный праздник. Малика пошла открыть дверь.

Дверь распахнулась, и на пороге, озарённая августовским солнцем, возникла целая группа людей. Во главе стоял Гарай Михайлович, отец Михаила. Несмотря на свои семьдесят с лишним, он держался прямо, как молодой дуб. Его широкое, добродушное лицо с густыми седыми усами было обрамлено аккуратными серебристыми висками, а в глазах, таких же тёмных и проницательных, как у сына, светилась мудрая усмешка. Он был одет в отличный тёмно-синий костюм, под которым угадывалась мощная, крепкая стать.

Все дивились тому, что дед Гарай Михайлович начал носить усы; судя по всему, скоро должна была подоспеть и борода. Они, однако, ему удивительно шли, хоть и будоражили в родных противоречивые чувства. Этот педантичный человек всегда обладал тонким, отточенным вкусом во всём. Малика как-то сказала Михаилу, прищурившись: «Вейсэ вий. Зов крови. Эстонза, мирденть прявт – так тому и быть».

Миша рассмеялся: Малика говорила на языке мордовском, но не на мокшанском – она освоила лишь эрзяньский, один из диалектов мордовских. Его любимая «паучиха» ошиблась, однако говорила так бегло и гладко.

Вот как вышло у Малики – замечталась девушка, глядя на старый учебник, а там буквы словно ожили, переплелись, заговорили сами. И вместо мокшанской речи, той, что будто шум лесного ручья, мягкая и шепчущая, она услышала в себе эрзянскую – звонкую, ясную, как колокольчик на ветру. Сердце её, знать, выбрало путь не по указке, а по зову крови. Говорит теперь она не «сясь», а «сезь», не «вань», а «ван» – и в каждом слове звучит отзвук древних песен, голос степных ветров и память тех, кто жил на этой земле ещё до первой росы.

Случается так иногда: душа сама находит свой язык, даже если ум сбился с дороги. И хотя родня поначалу дивилась – «Эй, Малика, ты куда заплутала?» – теперь слушают её, затаив дыхание. А она, расправляя платок, словно расправляя крылья, говорит с той горделивой мягкостью, что дана лишь тем, кто обрел свою истинную речь: «Не ошибка это, а знак. Эрзя в меня зашла – как весна в замерзшую реку. И пусть корни мокшанские, а цветы – эрзянские. Так и живу – между двумя родниками, но пью из того, что ближе к солнцу».

Внуки Гарай Михайловича Толик и Иван, разительно не походили на столичную молодежь, что вилась вокруг их сестёр. Парни, крепкие, с тихими и глубокими, словно лесные озёра, глазами, чтили мордовскую культуру не на словах, а на деле. Они не просили у деда ни денег, ни протекции. После университета вернулись в родной город и встали в его депо к станку, начиная с самых низов – с ремонта железнодорожных вагонов. Сила их была в умении слушать и в спокойной, ненатянутой уверенности, что идёт от земли. Все делали сами, и Гарай Михайлович, сам прошедший эту дорогу, молчаливо и гордо одобрял такой выбор.

Как-то весной вся семья выехала в мордовскую деревню под Саранском, откуда тянулись корни. День стоял ясный, воздух пах прелой листвой и лёгким дымком, в котором угадывался аромат печи-каменки из соседнего дома. Гарай Михайлович в безупречном твидовом пиджаке смотрелся среди бревенчатых изб и местами забор с плетней как иностранец, но чувствовал себя здесь странно и уместно, будто старый дуб у околицы. Его новые усы, седые и плотные, казались теперь не причудой, а естественной, чуть ли не исконной деталью, вроде резного наличника.

После сытного обеда в доме Утяши и Владимира, где всех потчевали паччей и позой, а стол ломился от шаньги и молока, парного из-под рыжей коровы, братья вышли с дедом на крыльцо. Толик, младший молча достал кисет, ловко, по-деревенски, свернул цигарку и протянул Гараю Михайловичу. Тот, бросив быстрый, почти мальчишеский взгляд в сторону дома, где хозяйничала не одобрявшая курения их мать и дочь Утяша, взял.