Моя Монголка: суровая красота тайги – колыбель нашей любви

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-2463-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Моя Монголка: суровая красота тайги – колыбель нашей любви

Благословите, Боги, кров мой родимый,

Благословите души, что в нём живут.

Пусть каждое утро росою небесной омоет,

А вечер тихой песней успокоит: «Всё ладно, всё мирно».

Боги, храните священный огонь нашего очага,

Где семья – муж и жена, и их дети – корень жизни,

И Хозяйка Тайги, матушка наша, чья сила неиссякаема, а любовь безбрежна, как сама Вселенная.

Задолго до первых трепетных трелей птиц, рассыпавшихся над рекой и бескрайним лесом, задолго до робкого румянца, коснувшегося горизонта, начинали пробуждаться дома таёжных жителей. Казалось, сама Заря-заряница, златокудрая дева, торопила Солнце-батюшку на златотканой колеснице, отправляя его вершить новый день. Есть в сутках миг, Богами венчанный, – всего восемь заветных минут, когда мир пронизан божественным светом, окрашен терракотовым заревом, наполнен неземными вибрациями и едва уловимой музыкой Светлой Прави. И шепчут, в эти благословенные мгновения любое желание, чистосердечно загаданное, непременно сбудется. Июньское утро семьи, живущей в сердце тайги, – месяца щедрого на славянские праздники и земные дары.

В избе, пронизанной первым робким лучом солнца, пробуждался хозяин – кряжистый дуб, укоренённый в тайге, чья стать крепка, а взгляд знает каждый изгиб лесных троп, каждый повадок таёжного зверя. Вслед за ним, словно ласточка, касаясь половиц едва слышным шелестом, порхала хозяйка, вплетая в каждый угол бревенчатого терема тепло заботы и хлопот. На полатях, словно сонные совята, потягивались дети, предвкушая щедрые россыпи летних забав и приключений.

Июнь щедро расточал свои дары: в изумрудной чаще лесов зардели рубиновые искры первых ягод, на лугах расцветало пьянящее разноцветье трав, реки лоснились серебром, взбудораженные игрой солнечных лучей и плеском рыб. Праздники июня, словно яркие бусины на нити времени, сменяли друг друга: от славления Ярилы Вешнего до таинств Купалы, когда костры, словно огненные столпы, устремлялись ввысь, пронзая ночную тьму, а хороводы, ведомые лунным светом, зачаровывали землю, окропляя её надеждой и волшебством.

В преддверии Зелёных Святок, Троицы, когда трепетная зелень вдыхает жизнь в дома и сердца, семья погрузилась в священнодействие подготовки. Хозяйка, словно чаровница лугов, колдовала над венками, сплетая хоровод полевых цветов и шепчущих трав. Дети, маленькие травники, увлеченно собирали целебные коренья для кукол-оберегов, чувствуя в каждом корешке силу родной земли. А хозяин, отец семейства, склонившись над золотистой берестой, вырезал лёгкие лодочки, словно мечтал отправить по реке свои сокровенные надежды, моля водяного о благодати и покровительстве.

В избе витал духмяный аромат свежеиспечённого хлеба, золотистого мёда и травяного чая. Этот запах, сплетаясь с запахом леса, солнца и земли, рождал неповторимую симфонию, наполняя сердца покоем и тихой радостью. В тот миг, когда первые лучи солнца озолотили землю, семья собралась вместе, благодаря Богов за жизнь, за мир и лад в избе, испрашивая благословения на грядущий день, наполненный трудами, заботами и щедрыми дарами Матушки-природы.

Их голоса, вторя утреннему птичьему разноголосью, возносились к небесам, сплетаясь в незримую нить со Светлой Правью. И в миг, когда Заря-заряница тихонько прощалась с отправляющимся в дальний путь Солнцем, заветное желание семьи, подобно драгоценному семени, бережно легло в благодатную почву родной земли, обещая прорасти щедрым благом и небывалым процветанием – как в её плодородном лоне, так и в их сплочённой семье.

Присев на корточки у их кровати, у семейного ложа, он нежно, трепетно, боясь спугнуть последние грёзы, коснулся пряди её волос и прошептал: «Доброе утро, Надежда Александровна… Родная моя… Моя Монголка…» Его любимая супружница, не открывая глаз, словно купаясь в ускользающих остатках сновидений, прошептала в ответ: «Доброе утро, Фёдор Викторович… Сокол мой ясный… Люба мой…»

«Сокол мой ясный» – так обращались, подчеркивая не только силу мужа, но и веру в него, в его непоколебимость. «Люба мой» – так исповедовали любовь и страсть, что клубились между ними, словно жаркое пламя. Если прежде имя отчество мужа звучало с её уст как укор, отражая недовольство или непонимание, то с того самого дня, как они стали единым целым, как их души сплелись в нерасторжимый узел, это стало знаком глубочайшего уважения. Исчезли навсегда и легкомысленные «Надька», и шутливые «Тыковка», и колкие «Злючка-Колючка», как испарился из её лексикона язвительный «Змей Горыныч». Новый статус славянской семьи возник словно из ниоткуда, безмолвно и естественно, преобразив всё вокруг. Воздух наполнился уважением, а сердца – безбрежной, всепоглощающей любовью. Лишь его нежное «Моя Монголка» по-прежнему ласкало слух, словно отголосок трудного детства и юности, дерзкого нрава и завораживающего блеска её глаз. Она же, в свою очередь, всегда обращалась к нему «Фёдор», но не позволяла себе уменьшительно-ласкательных форм – не пристало главе рода, хранителю семейного очага. Он был её Сокол Ясный, её Фёдор Викторович, и лишь в минуты сокровенной близости и при их неизменном утреннем приветствии она могла позволить себе выдохнуть горячее «Люба мой». Всё было так, как и должно быть в настоящей семье. Для родных, соседей, друзей и знакомых они были чета Ванцевых: Федор Викторович и Надежда Александровна Ванцевы.

В их семейном укладе зародился ещё один, трепетно оберегаемый ритуал – ежедневный, словно молва, возносимая сразу после первых лучей солнца.

В любую пору, будь то знойное лето или морозная зима, они выходили навстречу дню. И тогда, едва уловимым шёпотом, подобно отголоску древних традиций, рождались слова. Обращаясь к восходящему светилу, они славили Богов, призывая их благословение на все четыре стороны света:

«О Боги, ниспошлите благословение дому нашему,

Даруйте мир и согласие живущим в нём.

Пусть каждое утро льёт свет благодатный,

А вечер тихой дланью отгоняет мрак и злобу.

Охраните, Боги, священный огонь домашнего очага..»

Семья – муж, жена, дети и сама Хозяйка Тайги, Мать-Земля, в чьей безбрежной любви и неисчерпаемой силе они находили исток жизни. В этом утреннем ритуале они сплетались воедино, словно нити судьбы, образуя неразрывное целое.

Окончив священный утренний обряд, приступали к делам. Фёдор Викторович, словно тень, скользил к реке – их дом стоял на самом берегу таёжной реки. Умывался студёной водой, обдумывая планы на день. Он никогда не строил планов на грядущий день ночью. Ночь была создана для неги и любви, для сладкой истомы отдохновения.

В то время как Надежда Александровна колдовала над очагом, готовя завтрак. Она была отменная хозяйка, блюда из её рук выходили невероятными по вкусу – будто сама тайга делилась с ней своими секретами. Фёдор Викторович, хоть и слыл искусным кулинаром, стряпню супруги ценил превыше всего, однако в глубине души хранил один негласный закон: есть блюда, подвластные лишь мужской руке – мясо, заготовка иван-чая и особых трав, пропитанных мужественной силой земли. Здесь ему не было равных. Как удавалось ему изготовить и заваривать этот чай, оставалось загадкой для его любимой супружницы. Ему нравилось это слово – «супружница». Она была его рекой таёжной, своенравной, но мудрой – умела вовремя менять течение. Чувствовала его суровый нрав, изменчивое настроение, его слово, его волю. В этом доме всё было подчинено его мужской воле – во всяком случае, ему так казалось. Хотя Надежда Александровна знала все тонкие струны его души и каким-то непостижимым образом, лишь взглянув своими монгольскими глазами, он понимал, что нужно сделать и когда прислушаться – ведь всё в этом доме делалось для их общего блага. Вместе они были семь лет, в браке – семь счастливых лет. У них подрастала старшая дочь, Златогорка – что означало «богатая на золото». «Золотце» так ласково называл её отец, ей было шесть лет. Фёдор Викторович души в ней не чаял. Дочь внешне была похожа на отца: статная, с красивыми чертами лица, прямой нос, пухлые губы. Но глаза… глаза были матери, его любимой супружницы Надежды Александровны, только цвета изумрудного. Они часто говорили с женой об этом и понимали, что всё дело в самой Хозяйке Тайги, их матери. Цвет глаз их старшей дочери – от неё. И они были несказанно рады этому дару. Волосы у девочки были тёмно-русые. Мать искусно плела ей одну косу, украшая её лентами и заколками в виде ягод, зверушек или скромных лесных цветов. Одна коса и две косы – извечные символы Руси, знаки, говорящие о статусе женщины. Одна коса была у незамужних девушек. Такую причёску носили либо маленькие девочки на Руси, либо девицы на выданье. После обряда имянаречения в четырнадцать лет у староверов два года девочек обучали домашним премудростям, и в шестнадцать лет эта причёска символизировала готовность к замужеству. Фёдор Викторович даже думать об этом не смел – ох, не просто придётся его будущему зятю! Его золотце, его дочь Златогорка – его и только его. Длинные, густые и ухоженные волосы говорили о здоровье девочки. Две косы заплетали замужние женщины. Обычно их сворачивали в узел и прятали под головной убор. Это мог быть повойник, кичка, сорока. Две косы плели из практических соображений: симметричная причёска лучше удерживала на месте головной убор. Также считалось, что одна коса символизировала, что женщина вверяет себя Богу, а вторая – мужу.

В народе поговаривали: если замужняя женщина станет носить одну косу, быть ей вдовой. Издревле космы женские несли в себе связь с миром горним, подобно бороде мужской, символизирующей богатство и продолжение рода.

Фёдор Викторович, обладатель холёной, тщательно ухоженной бороды, общался с Надеждой Александровной на языке едва уловимых знаков. Лёгкое поглаживание, мимолетное касание – в каждом движении таился особый смысл, понятный лишь ей, его супружнице, без единого слова.

Она безошибочно предчувствовала приближение его гнева – редкие, но ощутимые вспышки, словно багровые угольки, тлеющие под пеплом показного равнодушия. Сейчас он яростно теребил бороду, будто силясь вырвать с корнем терзавший его вопрос. Даже суровая тайга, казалось, не властна усмирить его нрав: в глубине души клокотала древняя ярость, словно осколки пламени, вырвавшиеся из пасти поверженного Змея Горыныча.

Стоило ему бросить на неё томный, словно пропитанный тёмным мёдом, взгляд и небрежно провести рукой по бороде, в этом танце пальцев читалось невысказанное обещание – врата в лабиринт его сокровенных желаний распахнуты, – Надежда Александровна знала: эта ночь будет не просто пламенным вихрем страсти, но предвестием новой, захватывающей главы в их жизнях… И вот, словно Заря, в их жизни взошла Златогорка, их первенец. А спустя три года Надежда Александровна одарила супруга, горячо любимого ею, двойным счастьем – явились на свет два богатыря, сыновья-близнецы, наречённые Александром и Ведагором. Одного из сыновей-близнецов отец нарёк Ведагором. Имя же первой дочери, Златогорки, Фёдор Викторович выбрал сам. Второму сыну-близнецу имя дала Надежда – в честь своего отца, Александром. Каждый из детей увидел свет в присутствии Фёдора Викторовича.

Он брал их на руки, поднося к самому лику Солнца, словно посвящая светилу: все они явились в мир на рассвете, когда Заря-Заряница, румяная, уступала место новому дню. Он, отец, первым заглядывал в их чистые, невинные очи, словно протаптывал тропку в мир земной – ту самую, что пролегает от носа к губам, тропку судьбы. Это было священно. А когда забирал их из роддома, – Надежда мечтала о домашних родах, но врачи, опасаясь за её хрупкую фигуру, настояли на своём – Надежда рожала в роддоме – после выписки первым делом, прежде чем занести ребенка в дом, он стелил на траву красивое покрывало, на котором были украшения и дары природы: хлеб, молоко, мёд, и бережно укладывал младенца на землю-Матушку, моля о защите и обереге. Призывал Хозяйку Тайги, незримую мать, взглянуть на своё дитя. И она, казалось, присутствовала незримо в тот миг, когда Фёдор поднимал чадо с земли. Личико ребёнка расплывалось в улыбке, и от него исходило нежное сияние… словно сама Хозяйка Тайги гладила и благословляла нового таёжного жителя. Надежда часто вспоминала эти моменты, готовя по утрам завтрак мужу и детям.

Жизнь их текла размеренно и щедро, словно полноводная река, питающая плодородные земли. В этой непритязательной простоте таилась подлинная, неброская красота. Они жили в ладу с Матерью-природой, внимая её шёпоту, свято чтили мудрые заветы предков, словно звёзды, освещающие путь, и с благоговением верили в незримую силу Богов. И каждое утро с первыми лучами солнца возносили им искреннюю молву благодарности за бесценный дар жизни, за крепкую семью и за возможность быть частью этого благословенного, умиротворяющего уголка мира.

В жизни Фёдора и Надежды не только рождались дети, но и приходили потери. Порой, словно разгневанные духи, на их дом обрушивались штормы невзгод. Ушла прабабушка Надежды, Александра Григорьевна, успев, однако, увидеть маленькую Златогорку – Златушку. Она прожила долгую и достойную жизнь. Фёдор и Надежда встречали испытания с мужеством и достоинством, черпая силу в вере и безграничной поддержке друг друга. После её ухода бабушка Надежды, Нина Пантелеевна, предпочла остаться с Зоей Ивановной, несмотря на приглашения внучки. Нина Пантелеевна лишь отрицательно качала головой: у неё есть Зоя, любимая невестка, первая жена её покойного сына, отца Надежды. Супруги с пониманием и уважением приняли их решение жить вместе, остро осознавая хрупкость бытия, особенно после кончины прабабушки. Жизнь – мимолётный танец в вечности, где за каждым штормом вновь проглядывает лик Солнца, разгоняя мрак. И даже под гнётом невзгод и лишений, она, словно река, неудержимо стремится вперёд, подчиняясь незыблемой воле небесных владык.

Вера их была не обрядом сухим, но живым и всеохватным убеждением, что пульсировало в каждом вздохе, отзывалось в каждом поступке. Божественное они зорко различали во всём сущем: в трепетном шёпоте листвы, в хрустальном перезвоне реки, в ликующем гимне птиц. И жизнь свою строили так, дабы быть достойными милости небес. Совесть вела их по жизни, здравый смысл служил компасом, рождённый не из книг, но из самой гущи прожитых лет и личного постижения мира, что корнями уходил в мудрость поколений.

Так текли дни, сплетаясь в недели, а недели – в годы. Немые стражи эпох, они безмолвно взирали на ликующую поступь весны, утопали в хороводах знойного лета, принимали златые подношения щедрой осени и укрывались от леденящего дыхания зимы. И в каждом времени года находили особое очарование, постигали его жизненные уроки. Они были неразрывно связаны с этим миром, словно ветви одного дерева, а мир отвечал им взаимностью. Обласканные благосклонностью Богов, они возносили им безмерную благодарность за эту связь, за эту жизнь.

Реальность диктовала свои условия. Молодость звала вперёд, а большая семья требовала заботы и куска хлеба. Фёдор, владелец компании «Таёжная песня», искусно сплетал из шёпота вековых сосен и нитей нехоженых троп уникальные туристические маршруты по дикой тайге. Подобно опытному капитану, ведущему корабль сквозь безбрежный океан неизведанности, он прокладывал дерзкие пути будущих экспедиций. Черпая вдохновение и ресурсы из сокровищницы цивилизации, он умело пользовался её дарами: от всепроникающей сети Интернет и всевидящего ока спутниковой связи до надёжного автотранспорта и маневренных лодок. А для покорения самых диких уголков тайги Федор арендовал вертолёт с командой асов, ведь не каждому под силу выдержать суровые объятия тайги. «Таёжная песня» была не просто кормилицей, она поистине вдохновляла, даруя ощущение свободы и причастности к чему-то большему, чем повседневная рутина.

Надежда Александровна, словно верная Берегиня, трепетно хранила тепло домашнего очага и лелеяла детей. Воспитание же, подобно бремени, всецело лежало на плечах отца – таков был незыблемый закон их семьи. Он слыл строгим, но голос повышал редко; дети понимали его практически с полувзгляда. Впрочем, в те редкие мгновения, когда воспитательные беседы отступали, он с нескрываемым удовольствием баловал своих чад, а особенно – чудесную Златогорку, свою любимую дочь. Она вила из него верёвки, словно игривый северный оленёнок, очаровывая одним лишь своим присутствием.

Когда на свет появились сыновья-близнецы, своей аристократической утончённостью, столь чуждой суровой тайге, они поразительно напоминали тётку Аксинью. Аксинья же, в свою очередь, словно зеркало, отражала черты их покойной с Фёдором матери. Осиротев в раннем возрасте, Фёдор, поздний ребёнок, обрел приют и заботу в семье своей старшей сводной сестры Аксиньи и её супруга Ильи.

Это поразительное сходство сыновей со старшей сестрой не то чтобы тяготило Фёдора Викторовича, скорее изумляло, словно сама Хозяйка Тайги причудливо пошутила над ним. Ведь нельзя было забывать, что тётка Аксинья прошла с ними, со всеми, сквозь дебри экспедиции к бабушкам Нади несколько лет назад. Его сводная старшая сестра души в нём не чаяла, но была любопытной сорокой, всегда жаждущей проникнуть в тайны их семьи, особенно в тот сокровенный уголок, где двое – он и Надежда – сплетались в одно целое. В лицах мальчиков, как в старинном зеркале, причудливо отражались черты матери Фёдора, а значит, и бабушкины черты, эхом прошлого отзывавшиеся в облике его сыновей. Несказанно забавляла Надежду Александровну эта причудливая игра судьбы. Ей, как матери, конечно же, хотелось видеть в сыновьях отблеск их с Фёдором черт, но Хозяйка Тайги распорядилась иначе. Фёдор же, время от времени, ворчал недовольно, пряча усмешку в густой бороде. Ох, этот Фёдор Викторович… «Люба мой», – шептала Надежда, то про себя, то в утреннем приветствии, утопая в бездонном море любви к нему. Он был её сокровенной тайной, самым пылким, нежным и единственным возлюбленным, отцом их троих детей, бесценных сокровищ, которым она не желала делиться ни с одной живой душой. Надежда обрела то, о чём так долго грезила – настоящую, полнокровную семью, где есть и отец, и мать, и дети – дочь и два сына, а ещё бабушка, тетушки, дядюшки, братья и племянники. Лишь тот, кто вырос в холодных, казённых стенах детского дома, способен до конца постичь, каким неземным счастьем это является. Она более не была одинока – её дом превратился в полную, звенящую чашу. И Надежда посвятила себя без остатка тому, чтобы собственные дети познали, что такое настоящее, беззаботное, солнечное детство.

Прежде чем погрузить в объятия сна своих троих драгоценных чад, мать тихонько начинала колыбельную. Златогорка, старшая из детей, будто солнышко, в волосах цвета каштанового мёда, и двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр, носящие гордые имена, внимали голосу матери. Мелодия, словно сотканная из лунного света и лёгкой грусти, когда-то звучала из уст их ушедшего деда Александра, и теперь эхом отзывалась в их сердцах.

«Плавали уточка с лебёдушкой по речке,

Две одинёшеньки в тумане дней.

Искали верного плеча, сердечка,

Средь тихих заводи и звонких ручейков…»

«Уточка и Лебёдушка…» – для Фёдора Викторовича это не просто слова, а сама жизнь: его любимая супруга, белая лебедь Надежда Александровна, и уточка-доченька Златогорка. Фёдор Викторович был князем на корабле их семейной жизни, и в их доме ещё росли двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр. И всегда, до самой глубины души, желал он, чтобы Боги да хозяйка Тайги одарили их ещё детишками. В тайге – свой уклад, свой неспешный ритм. Прежде люди жили до ста сорока лет, и казалось Фёдору, что у него есть время, чтобы поднять детей на ноги, всему научить. И он был безмерно счастлив оттого, что знал точно, кто в этой колыбельной кому приходится. Это было самое сокровенное, самое важное в его жизни.

Колыбельная, что мигом уносила детей в объятия сна, порой зимней ночью чудилась Фёдору и Надежде не просто отголоском, а самим дыханием Хозяйки Тайги. Летом же, когда лунный свет серебрил листву, её нежные переливы сплетались с трепетным шёпотом листьев, словно ветер, затаив дыхание, подпевал ей, а речка-матушка, извиваясь серебряной нитью у самого дома, вторила мелодичным журчанием. И даже огонь в печи, отзываясь пляшущими тенями на бревенчатых стенах и разливая тепло по всему дому, казалось, сливался со всеми стихиями в единой завораживающей колыбельной, бережно убаюкивая их чад.

Дом, распахнутый навстречу гостям – благословенный островок, где сердце обретает покой, а душа – отраду

Фёдор, сбросив с себя прохладу речной купели, вошёл в кухню. Зябкая свежесть, цеплявшаяся за кожу, ласково таяла в объятиях жара, исходившего от русской печи, величаво восседавшей в углу. Дом дышал ароматами свежего хлеба и душистого травяного чая.