Моя Монголка: суровая красота тайги – колыбель нашей любви

Словно древний медведь, укрывшийся от бурь, дом приземисто и непоколебимо покоился на лиственничном фундаменте, намертво вросшем в землю. Двухэтажный сруб из колоссальных брёвен, источающий смолистый аромат и дыхание минувших лет, внушал незыблемую надёжность. Резные наличники окон – причудливый хоровод диковинных птиц и сказочных цветов – словно всевидящие очи, пристально следили за жизнью таёжного посёлка. Лишь современная крыша с вкраплениями солнечных батарей выдавала неумолимый бег времени.

Внутри обитал свой, особый микрокосм. Зимой – утробное тепло, словно из самого сердца земли, щедро изливающееся из неустанной печи, согревая каждый закоулок тёплым дыханием. Летом – живительная прохлада, таящаяся в толстых бревенчатых стенах и просторных окнах, словно сокровенная тайна, оберегающая от зноя. В воздухе витал густой коктейль ароматов: древесная смола, дым костра, сушёные травы и что-то неуловимо тёплое, родное, словами невыразимое, что оседало на сердце тихой радостью. И пусть снаружи простиралась дикая тайга, внутри дома, вопреки всему, царили последние достижения техники, мерцали огни умного дома, соседствуя с добротной мебелью от самого Фёдора. Хозяин создал этот островок уюта и комфорта в самом сердце глуши тайги, желая, чтобы его супружнице и троим детям было здесь тепло не только телом, но и душой.

Фёдор, ощущая себя здесь в своей стихии, полноправным хозяином и неотъемлемой частью этого мира, переступил порог просторной кухни. Крепкий, подтянутый, он, несмотря на приближающиеся сорокалетний рубеж, выглядел моложаво и неизменно повторял, что всем обязан Надежде, его Берегини. Она была моложе на восемь лет, его ладушкой и вдохновением, щедро даря ему любовь, заботу, ласку и неубывающую женскую энергию. Надежда, подарив миру сыновей-близнецов, сама преобразилась, став величественной, словно воплощение женской природы – её внутренней силы и внешней красоты, являя миру новую, лучезарную грань своей женственности. И пусть не нарекут её «бабой» по старинному обычаю – так чествовали славянки, подарившие семье первенца-сына, – в сердце её царила иная, тройная материнская благодать. Но взамен этого статуса «настоящей бабы» она подарила своему любимому мужу сокровище, сияющее ярче золота, – дочь и два маленьких урагана, два неутомимых вихря трёхлетних близнецов, за которыми нужен глаз да глаз. И она была готова еще родить ему ребёнка. Она была дивно хороша, хотя Фёдор и не расточал комплименты вслух. Его любовь, подобно могучему дубу, пустила корни в поступках. В глазах её, цвета тёмного мёда, таилась мудрость и невозмутимое спокойствие, словно в самой сердцевине тайги, знающей каждый свой потаённый путь и внимающей безмолвному шёпоту ветвей.

Он обвёл взглядом кухню, где уже хлопотала Надежда. Её движения выверены годами, отточены до совершенства, каждое действие – осмысленно и необходимо. Она, как и дом, была частью этого мира, его неразрывной, жизненно важной частью. Фёдор улыбнулся ей, и сердце его наполнилось тихой, благодарной теплотой. Этот дом, эта женщина, эта таёжная глушь – вся его жизнь, его сокровенное счастье. И ничего другого ему не нужно.

После утренних хлопот Фёдор вошёл в дом.

– Надежда Александровна, – поздоровался он, – корми уже? Водица-то студёная нынче.

– Может, и не в воде дело вовсе, – отозвалась она, как всегда знающая всё наперёд. – Аль забыл, как ты зимой в прорубь сигаешь?

– Верно, супружница моя, ничего от тебя не утаишь. Знаешь, что-то я волнуюсь. Столько лет тётку Аксинью не видели. Пацаны-то хоть приезжают, а тут она надумала с ними… Не случилось ли чего? – не унимался Фёдор.

Надежда взглянула на него спокойно:

– Чего спешить, накручивать себя попусту? Скоро сами всё узнаем.

И вдруг, словно в ответ на её слова, со второго этажа к родителям спустилась сонная Златогорка.

– Тятя, а ты чего не разбудил меня с мамой? – пробурчала она, входя в кухню, скрестив руки на груди и надув губки.

– Доброе утро, родная моя, – ласково сказала мать.

– Доброе утро, мамочка, – пробормотала Златогорка, целуя её в щёку, а затем потянулась к отцу на руки. Она называла его «тятей» – так говорили местные ребятишки-староверы. В этот момент их дочь сильно напоминала Надежде того, прежнего Фёдора. «Надо же, как уродилась», – подумала она, но оставила мысли при себе.

– Родные мои, справитесь здесь сами? Я поднимусь к мальчишкам, умою их, переодену.

– Сами, Надежда Александровна, не балуйте вы их! Сами всё должны!

Но она уже удалилась, ворча себе под нос: «Сами да не сами… Эти непоседы трёхлетние, Ведагор и Александр… Как же я их люблю!»

– Доброе утро, тятя, – вдруг заговорила Златогорка.

– Доброе утро, оленёнок, – ответил Фёдор. – Говори, что случилось.

– Вы же мне обещали с мамой, что тоже по утрам будете будить и меня, и вместе будем встречать новый день, а сами забыли, наверное, – не унималась девочка.

Фёдор взял её на руки:

– Понимаешь, я заглянул к тебе в комнату, а вы с Тундрой так сладко спали, что я не стал вас тревожить.

Фёдор поцеловал дочь.

– Тундра, ко мне! – вдруг позвал Фёдор.

Это была юная маламут, собачья девочка, полная дикой грации и северного очарования. На Новый год бабушка Нина Пантелеевна и бабушка Зоя Ивановна приезжали на три дня к ним в гости, и бабушка Зоя подарила Златушке щенка четырёх месяцев. Девочка назвала её Тундрой. Собака была очень умная, команды понимала чётко. Зоя Ивановна, перед тем как передать её семье, обучила её командам и записала все рекомендации в тетрадке. Златогорка уже умела читать, но, если честно, вся забота о воспитании Тундры легла на Надежду, мать семейства. Собака оказалась умной и Надю понимала очень здорово, и любила Златогорку.

Тундра спустилась из спальни девочки сонная.

– Доброе утро, Тундра, – сказал Фёдор. – Сейчас твоя юная хозяйка выпустит тебя на улицу, а потом тебя и покормит. Ну же, родная, живо: миски чистые, насыпь корм и воды налей. Руки вымой и позавтракай со мной!

– Не хочу, – буркнула обиженная Златогорка.

– Оленёнок, – сказал отец.

И в этот момент сверху на неё смотрела мать. Она никогда не вступала с ней в полемику, не шла на поводу её непростого детского характера. Златогорка вывела собаку, подошла к отцу:

– Папуль, мама меня зовёт, я ей помогу и приду.

«Папуль,» – выпорхнуло из уст Златогорки, словно случайная бабочка, а не привычное, родное «тятя». И Фёдор нутром ощутил ледяное прикосновение фальши. Когда из её уст срывалось это елейное «папуль», ложь, словно тень, уже кралась впереди.

Да и мать не произнесла ни слова, не ответив на вопрос отца. Златогорка словно растворилась в воздухе, прикрывшись нелепым предлогом мнимого зова.

И ушла. Фёдор сохранял молчание. «Характер… Только вот в кого, интересно?..» Он понимал, что играет в ней его кровь, ведь она остра на язык не по годам.

Надежда молча помогла дочери умыться, бережно выбирая из шкафа нужное платье, терпеливо заплела красивую косу. Златогорка надела прямое, строгое платье с белым воротничком – дань моде и предосторожность перед обманчивым июньским холодом тайги, дополнив наряд белыми колготками, чёрными туфлями и светлым, почти невесомым плащом. В зеркале отражалось лицо, до боли похожее на отцовское. Лишь упрямый блеск монгольских, глубоко-зелёных глаз выдавал её собственную, непокорную натуру. Она молчала, опустив глаза, но в глазах плескалось раскаяние. Златогорка знала: грубить отцу – непростительно. «Мама, я виновата. Пойду к тятe». Надежда, не проронив ни слова, лишь приподняла бровь, отпуская дочь.

Близнецы, разодетые в модные костюмы, ещё не ведали о буре, пронесшейся в доме. Надежда Александровна всегда одевала их по-разному, подчёркивая несхожесть характеров. Александр – тихий, как мать, степенный, но способный постоять за себя. Ведагор – копия отца, такой же неугомонный и своенравный, чем-то напоминал Надежде и саму Златогорку в раннем возрасте. Она не позволяла им спускаться вниз, ограждая от неприятного разговора. Они же, терпеливо ждали, когда Златогорка попросит прощение у отца, главы семейства, чьё слово – закон.

Златогорка несмело вошла обратно на кухню. Фёдор сидел за столом, осушая кружку чая, погружённый в собственные думы. Девочка робко подошла, обвила его шею тонкими ручонками. «Тятя, прости меня. Я не права». Фёдор прижал её к себе, чувствуя, как замирает в его руках маленькое горячее сердечко. «Конечно, простил, оленёнок. Но больше так не делай, ладно?» Если я обращаюсь к тебе с вопросом, прошу, ответь мне. Златогорка кивнула, прижавшись щекой к его бороде, вдыхая родной запах тайги и отцовской силы.

Надежда Александровна заметила, как Ведагор и Александр притихли, словно птенцы перед грозой. «Живо завтракать и отца целовать!» – скомандовала она мягко. «И о Тундре не забыть, её нужно покормить и запереть в вольере», – громко прозвучал голос Надежды из глубины спальни.

– А может, Тундру с собой возьмём? – Фёдор попытался разрядить сгустившуюся обстановку.

Тем временем на кухню, словно маленькие вихри, ворвались Ведагор и Александр, трёхлетние сыновья Фёдора, близнецы. Его гордость, его мальчишки, одарили отца крепкими, по-детски искренними объятиями. Боже, какие же они красивые! Впрочем, как всегда. Всегда одеты с иголочки, опрятные – заслуга жены, и Фёдор это ценил. Весь дом дышал уютом, сотканным её заботами. Как такая хрупкая женщина успевает за всем? В Надежде была удивительная черта – немногословна, никогда не спорила, тем более при детях. Не сталкивала лбами домочадцев, всегда знала, как поступить правильно. И эта мудрость Фёдора в ней пленила больше всего. Он, если честно, так до конца её и не понял за семь лет брака и восемь лет знакомства.

Вдруг Златогорка вскочила: – Спасибо, мамочка, очень вкусно! – и подбежала к отцу: – Я люблю тебя, тятя!

Их нежный ритуал. Так она всегда говорила после ссоры.

– Я Тундру покормлю, и будем собираться в дорогу.

И Фёдор шепнул дочери на ухо: – И я люблю тебя, мой оленёнок.

Малыши, словно пчелиный рой, мигом облепили отца. – И я вас люблю, мои родные, – просиял он, глядя на детей. – Ну же, бегите скорее!

– Надежда Александровна, родная моя…

Когда дети умчались за Тундрой, Фёдор знал, что минут двадцать у него есть точно. И в этот момент спустилась Надя. На ней было платье цвета горького шоколада, светлый плащ, изящные туфельки. Волосы распущенные, чуть ниже каре. Платков она не носила, оставаясь молодой, цветущей женщиной. Фёдора она в этот миг сразила наповал. Он судорожно погладил бороду.

Она подошла, улыбаясь: – Ну что, помирились? – спросила она.

– Да мы и не ругались…

Он шагнул к ней, аккуратно взял прядь её волос, перебирая пальцами.

– Моя Монголка…

И он прильнул к её губам. Поцелуй, робкий вначале, словно дыхание ветра, коснувшееся лепестков, крепчал, согреваясь их общим, давно знакомым теплом. Надя ответила на его поцелуй – в этом нежном порыве она ощущала любовь, тихую и верную, как неустанное биение сердца, любовь к мужу, ставшему самой её сутью, неотъемлемой частью её души.

Но в прихожей уже зашумели дети, вернувшиеся с Тундрой, чтобы накормить её.

– Ну всё, родные мои, я пошёл греть машину.

– Прогревать, – поправила Надя, лукаво улыбаясь.

Фёдор явно лелеял в душе какие-то свои, туманные надежды, но неумолимо надвигался час, когда прибывал паром с гостями. И тогда, отринув личные грёзы, ему предстояло вместе со всем семейством, включая верную Тундру, выйти навстречу прибывающим, словно корабли в гавань.

Фёдор вышел на крыльцо и жадно вдохнул июньский воздух, настоянный на травах и смоле. Прикрыв глаза, он на миг перенёсся в сердце тайги, туда, где тишина гуще любого гомона, где только кедры шепчут вечные сказания. Свои личные мужские желания он приглушил до вечера. Семья ждала, и предвкушение встречи с родными тихим теплом разливалось в душе. Он – гостеприимный хозяин, а тётка Аксинья – сестра, с которой не виделся долгих семь лет. Маршрут по тайге, рассчитанный на пять-семь дней, уже был проложен. Тревожила неизвестность: с какой целью она приехала, на какой срок, не нарушит ли привычный уклад их жизни? Хотелось верить, что просто погостить. С тех пор как они с Надей поженились, гости у них бывали редко – лишь бабушки на пару-тройку дней. Они с Надей и детьми жили своим, устоявшимся кругом. И ему нравился этот неспешный, семейный ритм жизни.

Тем временем на кухне Надя, полная предвкушения, почти трепетала от нетерпения выйти на улицу и отправиться навстречу долгожданным гостям.

– Златушка, корми Тундру, я со стола уберу и посуду в посудомойку поставлю. Мы с мальчиками – к отцу. Родная, поводок в прихожей, ждём тебя.

– Хорошо, мамочка, – ответила Златогорка.

Остра на язык и удивительно самостоятельна их маленькая шестилетняя дочь!

Надежда вышла. Фёдор, после рождения близнецов, бросил курить, но иногда ему просто необходима была сигарета.

– Сейчас дождёмся Златогорку и поедем.

– Хорошо, – отозвался Федор, задумчиво почесывая бороду.

Надя всё понимала. Но гости требовали встречи.

Следом за Надеждой из дома вихрем вырвалась Тундра. Но свободы вдохнуть ей не довелось. Златогорка уже поджидала её, властно вскинув руку: «Тундра, ко мне!» Собака, повинуясь безоговорочно, тотчас приблизилась. «Сидеть!» – скомандовала Златогорка, выдержала короткую паузу, и словно отчеканила: «За мной».

Златогорка вела Тундру, ведомая единственным желанием – накормить её. Огромный, спокойный маламут, словно воплощение северной силы и преданности, смотрела на девочку с безграничной любовью, читавшейся в умных глазах. Сука, поразительно смышлёная, понимала не только команды, но и каждый жест своей маленькой хозяйки и Надежды. Фёдор, наблюдая эту идиллию, не вмешивался в воспитание собаки, считая, что эта ответственность пойдёт на пользу его дочери. Тундра всегда была рядом со Златушкой, будто интуитивно чувствуя её неспокойный, порывистый нрав. Они пробыли в доме от силы минут восемь, и вот уже снова вышли. Все ждали, затаив дыхание, и хранили молчание – поистине бесценный навык, умение дождаться близкого человека без лишней суеты и тревоги. Фёдор делал это намеренно, лелея надежду привить им то самое чувство ответственности и неразрывного единства, что зовётся семьёй. Девочка защёлкнула поводок и повела собаку к машине. Фёдор улыбнулся, наблюдая за ними. Златогорка, несмотря на свою вспыльчивость, обладала удивительной добротой и заботливостью.