Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко. Современная проза и поэзия

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-1299-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко

Эту главу книги я с трепетом посвящаю себе – той, кто выстояла в бурях, кто видела кошмары, куда более жуткие, чем любые чернила, способные их описать. Тому, кто выжила вопреки всему и преодолела все боли благодаря творчеству.

Какое тебе дело до моей скорби, случайный наблюдатель? Я распахнута в ночной тиши, когда бессердечная тьма сомнений смыкает на мне свои траурные длани.

Когда печаль, змеёй-искусительницей, льнёт к сердцу, шепча о небытии, из меня, в мучительной агонии, рождаются слова, клетка за клеткой взмывающие пеплом в чёрное небо.

Не каждому дано разглядеть бездонную пропасть за моими слезами, увидеть переплетение боли и страха, словно корни вековых деревьев, где адский огонь выжигает слой гнева, и обнажённая истина кровоточит незаживающей раной, уничтожая мои призрачные замки.

Я не жажду аплодисментов, их блеск – лишь фальшивое золото, я стремлюсь выплеснуть эту сочащуюся боль, чтобы мои строки, как предсмертный крик, вырвались из кромешной тьмы и понеслись в мир, где вечные ветры стонут от тревоги.

И пусть случайный путник, споткнувшись о камень моих терзаний, ощутит холод вечности, прикоснувшись к отпечатку моего отчаяния. Пусть вздрогнет, увидев отражение собственной души в зеркале моего кошмара. Не ищите во мне развлечения, ибо здесь лишь концентрированная боль, выжженная на скрижалях существования. Я не утешитель, не пророк и не герой. Я лишь эхо, отдающееся в пустых залах забытых городов.

Пусть мои слова, как чёрные вороны, расклюют семена благодушия в ваших сердцах. Пусть заставят вас вопрошать о смысле жизни, о хрупкости бытия и о неизбежности смерти. Не бойтесь заглянуть в эту бездну, ибо только там, на самом дне, можно отыскать искру надежды, способную осветить путь во тьме.

Не ждите от меня истины в последней инстанции. Я лишь проводник, указывающий направление, а выбор пути – за вами. Идите медленно, вслушиваясь в шёпот ветров и стоны земли. Они расскажут вам о страданиях мира, о его красоте и о его трагедии.

Возможно, в конце этого пути вас ждёт разочарование, а возможно – просветление. Но одно я знаю наверняка: вы уже не будете прежними. Ибо прикоснувшись к боли, вы прикоснулись к самой сути человеческого существования.

Так что, случайный наблюдатель, не отворачивайся. Смотри, слушай и запоминай. Ибо кто знает, когда эта боль постучится в твою дверь.

Видели ли вы когда-нибудь медсестру в больнице, чьи глаза хранят безмолвное знание? Она уже видит, что человек ушёл, распознает неумолимые признаки угасания. Но протокол требует – укол, реанимационные действия, как бы их ни называли. В палате, вокруг уходящего в иной мир, столпились родные, два врача – хирург и реаниматолог, эта медсестра, санитарка и каталка – последний поезд надежды, призрачный шанс на чудо: «Мамочка, живи!» Но в душе уже зреет понимание – её нет. И этот сакральный взгляд медсестры, провожающей ежедневно вереницы душ за грань. Она-то знает наверняка – спасения не будет, человек покинул этот мир. И эти отчаянные разряды дефибриллятора. И команда: «Срочно на каталку!» И приглушённый шёпот санитарок, обсуждающих ушедшего, словно он всё ещё здесь. И дочь, срывающимся голосом: «Замолчите!» – сама бережно перекладывает самое дорогое, любимое тело на каталку и, спотыкаясь, бежит по мокрому полу. Пол вымыт до блеска – символично, его всегда моют после смерти. И вот она, реанимация, куда дочери вход заказан, двери захлопываются, словно отрезая от мира живых. Она всё понимает, этот путь – дорога в один конец, но ей молчат, щадят, дают призрачную надежду. Она возвращается в опустевшую палату, где уже перестилают постель для другого, живого, пациента. Моют палату обрабатывают дезинфицирующим раствором. Все всё знают и говорят дежурное: «Езжайте домой, чудеса случаются». Конечно, но не в моём случае. Ведь боль, чудовищная, незнакомая доселе боль, уже поселилась в душе. Она, как полноправная хозяйка, обживается там, давая понять – это надолго.

Но этой боли, новой боли, не будет одиноко: там живёт другая боль, болезненная ноша длиной в полтора месяца. Полтора месяца – это бездна времени, непостижимая вечность, особенно когда понимаешь, что это «надолго» прописалось в душе, выжгло там клеймо. У женщины этой было два родных человека, два якоря в этом бушующем море, и их разорвало в клочья, превратило в прах, в осязаемые фрагменты человеческой плоти. Друг, родственная душа, погиб на мине, исполняя святой долг, защищая Родину. А потом – мама, деменция, тромб, гангрена, ампутация… Жизнь, словно палач, обрушила свой удар.

Человек смертен, да, это закон, это обыденность существования. Но когда смерть забирает близких так жестоко и так стремительно, когда бездна разверзается под ногами за считанные недели, не остается места слезам. Ты проваливаешься в альтернативную вселенную, где время замерло, где все чувства притуплены. Стопор. Организм отказывается принимать пищу, словно протестуя против этой невыносимой реальности. И глаза… когда ты заглядываешь в них, чтобы умыться, они пустые, мертвенные, в них нет ничего, кроме отражения вселенской скорби.

И боль… она не постоянна, она не липнет к тебе, как вторая кожа. Она нападает внезапно, словно на горло наступает тяжёлый сапог, лишая воздуха, сковывая дыхание. А потом хватка ослабевает, появляется мучительная возможность вдохнуть, чтобы снова задохнуться от отчаяния. Это состояние – не просто горе, это паралич души, медленное угасание под гнётом невосполнимой утраты.

Ты младше меня на полжизни моей

Выражение «месть – это блюдо, которое подают холодным» – лишь бледная тень истины. Месть – удел тех, чей мир сжат тисками личной обиды. Она – мимолётный пожар, пожирающий всё вокруг, оставляя после себя лишь прах горечи и едкий смрад разочарования. Истинная же сила, подлинное торжество, рождается не в акте тлетворного возмездия, а в способности воспарить над ним, преобразить боль в горнило, закаляющее сталь духа. Достичь вершин, с которых обидчик предстанет песчинкой, затерянной в дымке былого.

Месть – убежище немощных, тех, кто не способен созидать, кто тешит самолюбие лишь через разрушение чужого. Это тропа, ведущая в бесплодную пустыню, в заколдованный круг ненависти и тщетности. Мудрец же узрит в предательстве не повод для злобы, а трамплин для дерзновенного взлёта, импульс к самосовершенствованию, к постижению сокровенных глубин знания и мудрости. Он выковывает свой дух, словно булатный клинок, делая его неуязвимым для жалких уколов зависти и злобы.

Истинное возмездие – не в унижении врага, а в триумфе над собой. В успехе, о котором не смели и помышлять, в процветании, ослепляющем недругов ярче солнца. Это демонстрация не силы кулака, а мощи духа, остроты интеллекта, непоколебимости воли. Не навязчивое стремление сломить, а великодушное желание вдохновить своим восхождением, явить миру величие созидания.

Что же затаилось в глубинах души этой проницательной женщины, что заставило её прийти к столь бескомпромиссному вердикту в отношении человеческой мести?

Её эрудиция не ограничивалась формальным образованием и опытом, но подпитывалась неутолимой жаждой познания, выходящей далеко за рамки профессиональных интересов. Днём она погружалась в хитросплетения финансового учёта, ночью же отдавалась магии – или, скорее, магия овладевала ею. Эксперт по санскриту, она не просто говорила на этом древнем языке, но с изяществом и убеждённостью выводила его сложные символы, казалось, даже мыслила на нём.

Её письмо было застывшей гармонией мироздания, каллиграфической поэмой. Каждое движение пера, одновременно лёгкое и уверенное, подобно вздоху ветра, рождало на пергаменте изысканные узоры деванагари. В символах чувствовалось эхо древних манускриптов, а безупречно ровные строки словно дышали мудростью и покоем. Она не писала – она творила заклинание, облекала мысль в зримую форму, где каждый штрих, как нота в сложной симфонии, имел свое место и предназначение. Чернила, настоянные на травах и при лунном свете, будто сами собой текли под её рукой, подчиняясь её воле, а символы, словно живые, воспаряли ввысь, к небесам, в поисках Истины.

Именно это странное сочетание рациональности и мистицизма, педантичной бухгалтерской точности и завораживающей глубины санскрита, делало её мнение о мести столь весомым и обескураживающим. Казалось, в бездонном омуте её души, там, где переплетались жёсткие нити логики и шелковистые пряди древней мудрости, таилось нечто, позволяющее ей прозревать сквозь туман страстей и бушующих эмоций. Она словно препарировала саму суть мести, разложила её на мельчайшие составляющие, обнажив лишь зыбкую иллюзию удовлетворения, мимолётную вспышку, после которой неизбежно наступает всепоглощающая тьма.

Возможно, причина крылась в санскрите, в его многовековой мудрости, в осознании извечной цикличности бытия, в глубоком понимании кармы. Возможно, ночные бдения под лунным светом, медитации в тишине, сборы трав на рассвете открыли ей потайные врата в иные измерения, где месть представала не долгожданным удовлетворением, а тяжёлой цепью, сковывающей душу, обрекающей её на вечный круговорот страданий. Быть может, именно познание древних текстов, кропотливое погружение в культуру, где понятия долга и ответственности сплетены воедино, помогли ей отделить истинное возмездие от жалкой попытки утолить собственную боль чужой кровью.

Или же всё гораздо прозаичнее и объяснимо? Возможно, она видела слишком много. Слишком много лжи, предательства, корысти и ледяного эгоизма, ежедневно проходящих сквозь призму её расчётов и отчётностей. Может быть, погружение в мир цифр и балансов, в мир, где всё должно быть учтено и выверено до последнего знака, наделило её иммунитетом к тем простым и удобным объяснениям, которыми люди лицемерно оправдывают свои тёмные поступки. Возможно, в каждой цифре, в каждой строке отчёта она видела неприглядное отражение человеческих страстей, их трагичные последствия и ту высокую цену, которую неизбежно приходится платить за каждый акт мести.

Как бы то ни было, её вердикт, вынесенный мести, звучал словно древнее проклятие, высеченное на камне: «Месть – это всегда поражение». Не триумф торжествующей справедливости, не исцеление кровоточащих ран, а лишь горькое поражение. Поражение и для мстящего, и для того, на кого направлен ядовитый укол мести. Поражение для всего человечества, обречённого на бесконечный танец насилия и всепоглощающей ненависти. И чтобы постичь всю пугающую глубину её слов, необходимо было заглянуть в её глаза, в которых смешались строгий бухгалтерский учёт, вековая мудрость санскрита и тихий, вселенский ужас от увиденного в тёмных глубинах человеческой души.

Начать историю непросто: за какой момент ухватиться, с чего начать повествование? Каждая секунда моей жизни – бесценный кадр. Позвольте представиться, меня зовут Натали. Редкое нынче имя. Да, Натали – моё имя, но у меня есть ещё четыре имени, сакральных, не для всех.

Стояла колдовская пора поздней осени. Утомлённая, я возвращалась домой после ещё одного трудового дня, к которым за минувшие двенадцать лет научилась относиться с философским спокойствием. Каждый из них – словно партия в шахматы, где удача – капризная дама. Случаются дни, похожие на затяжную игру в покер, требующие не только острого ума, но и тончайшего чутья, почти мистического предвидения. Нужно уловить момент, сделать выверенный ход, а иногда и изящно блефовать. Впрочем, разве вся наша жизнь – не бесконечная игра в блеф?

Я возвращалась в свою городскую обитель, на девятый этаж ничем не примечательного дома. Для меня мишура внешнего мира не имела значения, всё это лишь эфемерная оболочка. Люди жаждут престижа – жить в элитных районах, ездить на роскошных автомобилях, но как редко встретишь стремление к престижности ума. Я понимала, что всё это – лишь мимолётное отражение бренного мира. Главное – комфорт и душевное тепло. Сюда всегда тянет вернуться, здесь моё укромное убежище.

Припарковала машину на стоянке прямо перед окнами. Мне досталось место под номером шестьсот шестьдесят шесть. Замечательно! Все отказались, а я взяла. Мою машину прекрасно видно из окон квартиры, она стоит рядом с подъездом. Примечательно, что все во дворе относились ко мне с уважением, а может, и с опаской. Поговаривали об этой дамочке на дорогом внедорожнике цвета мокрого асфальта, всегда в чёрном, ухоженной и холодной. Нельзя было понять, рада она встречному дяде Васе или тёте Марине, или ей совсем не до них. Она просто направлялась домой.

Для всех, кто видел её в этой причудливой игре под названием жизнь, она была облачена в траурный чёрный. Но в сокровенном уголке собственной души она отдавала предпочтение фисташковой зелени, не кричащей, а приглушённой, словно растворённой в горьком кофе с молоком – восхитительное сочетание, которого Натали не позволяла себе в реальности. Шоколад она не любила. Только кофе – обжигающе горький, с едва уловимой щепоткой сахара и несколькими капельками Baileys, чтобы смягчить его непримиримость. Сигареты претили – чужое послевкусие.

Она боготворила свою добротную, длинную трубку из благородного бриара, видя в ней не просто предмет, а врата в сокровенный мир. Её коллекция, казалось, вобрала в себя голоса столетий, шёпот забытых цивилизаций и эхо древних ритуалов. Длинные и короткие, изогнутые причудливой вязью и строгие в своей классической безупречности, украшенные серебром, слоновой костью, инкрустированные мерцающими самоцветами, – каждая трубка дышала собственной историей, манила в неведомые дали. Мундштуки, словно драгоценные скипетры, отполированные до зеркального блеска, таили тепло её губ и отпечаток неукротимой воли.

Выбор табака для Натали был не просто актом – священнодействием, таинственным ритуалом. Она подходила к этому с алхимической тщательностью, подбирая ингредиенты для эликсира, с благоговением жреца, готовящего подношение богам. Баночки и кисеты выстроились в строгом порядке на полке, словно пестрая армия, замершая в ожидании знака. Здесь и вирджинский табак, золотой и солнечный, словно сотканный из лучей полуденного зноя. И пряный ориентал, с его обжигающим калейдоскопом специй и экзотических фруктов, пробуждающий дремлющие воспоминания о дальних странствиях. И крепкий, дымный латакия, словно отголосок древнего костра, опалившего письмена ушедших эпох. И терпкий берли, с его землистыми нотами, погружающий в созерцание вечного.

Когда Натали выбирала табак, на её лице застывала печать сосредоточенности и глубокой задумчивости. Она брала щепотку, закрывала глаза, вдыхая аромат, словно пытаясь проникнуть в самую суть его, ощутить его душу. Затем медленно, с любовью и трепетом, набивала трубку, стремясь к идеальному балансу, той самой гармонии между плотностью и лёгкостью, что рождает истинное наслаждение. В этот миг её душа наполнялась тишиной и покоем, сознание очищалось от бренной суеты.

Курение трубки было для Натали не просто привычкой, а медитацией, способом диалога с собой и с миром, постижением его глубинных тайн. В причудливых клубах ароматного дыма она видела образы и символы, искала ответы на сокровенные вопросы, угадывала предзнаменования будущего. Она владела санскритом и тайными знаниями, её разум был бездонным колодцем мудрости. Магия была для неё не иллюзией, не фокусом, а инструментом преображения реальности, способом достижения гармонии и просветления.

И когда она сидела в глубоком кресле, окутанная дымкой табачного аромата, с трубкой в руке, она казалась воплощением древней богини, хранительницей забытых знаний, жрицей таинственного культа. В её глазах отражался свет далеких звёзд, а в душе царила безмятежность и мудрость тысячелетий.

Прежде чем погрузиться в медитативный ритуал, Натали готовила себе кофе. Из шкафчика извлекалась заветная банка с зёрнами арабики, собранными на высокогорных плантациях и обжаренными до угольной черноты. Зерна перемалывались вручную, высвобождая терпкий аромат, который плотным бархатом окутывал комнату. Старинная медная кофеварка, капризная и требовательная, в её руках творила чудеса, раскрывая всю полноту кофейного букета. Вода – кристально чистая, фильтрованная, нагретая до идеальной температуры. Наблюдая за медленным восхождением тёмной жидкости по колбе, она извлекала из холодильника бутылку Baileys, добавляя в горячий кофе лишь несколько капель, чтобы придать напитку шелковистую сливочную нежность.

Затем наступал черёд трубки. Аккуратно, почти благоговейно, она извлекала её из бархатного ложа футляра. Тёмный, полированный бриар приятно тяжелел в руке. Натали обожала его вес, его гладкую, словно отполированную веками поверхность, причудливый узор прожилок. Наконец, выбирался табак. Сегодня её выбор пал на вирджинию с едва уловимым оттенком чернослива. Открыв кисет, она жадно вдыхала его богатый, глубокий аромат. Медленно, скрупулезно, она набивала трубку, слой за слоем, стараясь не повредить нежные листья, и аккуратно утрамбовывая каждый из них специальным тампером. Это было действо, исполненное неторопливости и сакральности.

Наконец, всё было готово. Натали подносила зажжённую спичку к табаку, делала несколько коротких, жадных затяжек, пока он не начинал ровно тлеть. Первая затяжка – и тёплый, ароматный дым заполнял лёгкие, смывая тревоги и заботы, словно осенний дождь – пыль с опавших листьев. Она откидывалась на спинку кресла, любуясь танцующими тенями от уличных фонарей и медленно потягивая кофе с Baileys. Мир замирал, растворяясь в уютном свете, пряном аромате дыма и горьковато-сладком привкусе на языке. Она была дома.

Едва стрелка часов миновала полдесятого, как она погрузилась в свой вечерний ритуал. Ужин? Нет, душа молчала, не просила. Лишь кофе с Baileys, в тонкой фарфоровой чашке, да длинная трубка, подобная шаманскому мундштуку, приоткрывали врата в царство умиротворяющей тишины. Она умела растворяться в этом безмолвии, усмиряя безудержный поток мыслей, словно дрессировщик – дикого зверя.

Тишину разорвал дверной звонок, словно ледяное лезвие, вспоровшее густую, бархатную ткань ночи. Она даже не вздрогнула, не задалась вопросом – нутром ощущала неминуемое приближение того, кто стоял по ту сторону порога. Стас.

Молодой мужчина, едва перешагнувший порог тридцатилетия. Амбициозный ум отточен, как клинок, успех ослепителен, словно зарница в ночи, а в глазах пляшут озорные искорки неподдельного энтузиазма. Подтянутый, среднего роста, он источает уверенность дикого зверя, приготовившегося к прыжку, первобытную силу, от которой сбивается дыхание. И дело не только в юности – в нём клокочет тестостерон, заставляющий женщин оборачиваться, словно очарованных сирен, готовых безропотно следовать за своим капитаном хоть на край света. Голос Стаса – бархатный баритон, которым он владел с виртуозностью кукловода, меняя тембр, завораживая интонациями, сплетая из них сети. Он жил им, этим голосом, дышал им, как воздухом. Глаза… в бездонном омуте этих глаз тонули целые галактики женских надежд, разбиваясь о скалы несбывшихся мечтаний. Гений, творящий сложные программные миры для бухгалтерского учёта и не только. Романтик, увлечённый звёздами, мечтающий о мощном телескопе, чтобы часами исследовать мерцание далёких миров, разгадывать их тайны. Но в лихорадке мобильной эпохи на это оставалось преступно мало времени, и он любовался бриллиантовой россыпью звёзд из окна своей квартиры на девятом этаже, как узник, зачарованный видом вожделенной свободы.