Сердце-вещун

© Короткова Н.С., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Трава на обочине

К своему новому жилищу Головин подходил медленно – одышка проклятая.

От станции до поселка через лес минут сорок ходу. По дороге несколько раз останавливался дух перевести. Совсем мотор не тянет. Когда до дома было уже рукой подать, решил передохнуть как следует.

Оглядевшись, присел на поваленное дерево. Достал из объемистого, потрепанного портфеля пузырек с лекарством и, вытряхнув на ладонь таблетку, закинул под язык. Он сидел ссутулившись, рассеянно глядя перед собой. Над головой его нежно шелестел молодой листвой березняк. Где-то вдалеке звонко долбил дятел. В траве, у самых ног, Головин заметил кустики земляники. Сорвал несколько ягод – лекарство подсластить.

Передохнув, двинул дальше. Выйдя из пролеска и увидав край деревенской улицы, с облегчением вздохнул: «Дошел. Слава богу! Вот оно – Растеряево. Зря Тамарка переживала. Есть еще порох в пороховницах», – распрямил плечи Головин.

С женой они накануне крепко разругались: не хотела одного отпускать. Все порывалась с ним поехать. Заполошничала: прихватит, мол, и будешь где-нибудь под кустом в лесу валяться. Или в деревне своей загнешься. Какая скорая в такую дыру поедет?

«Ну и загнусь. Делов-то», – отрубил Головин, всерьез решивший объявить войну неожиданно свалившейся на него болезни. Тамарка в этом деле ему не помощник. От суеты ее только хуже. Замучила заботой своей. Да и сама замучилась. Оно и понятно: последнее время он из больниц не вылезал. Сначала давление, потом вот сердце барахлить стало. А ведь не такие уж это и годы – шестьдесят с небольшим. Он и на пенсию-то уходить не собирался, пока не прихватило. «Здоровье есть, – думал. – Чего дома сидеть?» Но теперь, похоже, и впрямь пора на заслуженный отдых. С другой стороны: а кому работать? В школе одни пенсионеры, считай, и остались. Из последних сил тянутся. Молодые разве ж пойдут на такую зарплату?

Игорь Иванович Головин без малого сорок лет отработал учителем истории. От звонка до звонка – в буквальном смысле. До сих пор в памяти, как зашел первый раз в свой десятый «Б». Сур-ровый! А у самого поджилки тряслись. На сколько он их там старше-то был? Девчонки глазки строили, хихикали, в краску вгоняли. Таньку Комарову (вот ведь, на всю жизнь запомнил!) взялся отчитывать за невыполненную домашку, а она, зараза, смотрит на него исподлобья не отрываясь, улыбается и вкрадчиво так, с придыханием говорит: «А глаза такие голубые-голубые…»

Надо же… Как вчера! Бабка его, бывало, так говаривала. Он тогда, по молодости, думал – это она к слову. А вот сейчас, когда у самого внуков двое, оказалось, действительно, как вчера! Давно ли он к Тамарке своей на свиданки бегал? Да… Время – штука жестокая.

В общем, совсем Игорь Иванович захандрил, как седьмой десяток разменял. А уж когда болеть начал… Поначалу трухнул не на шутку и все рекомендации врачей неукоснительно выполнял: таблетки, процедуры… Да толку мало. Потом стал замечать, что боится дома один оставаться – вдруг поплохеет? А на улице? Прихватит сердце – и свалишься. А кругом люди. Да не дай бог – знакомые! Стыдобища! Головин презирал себя за свою слабость. Никак не мог привыкнуть, что он – еще недавно крепкий, сильный мужчина – враз превратился в старую развалину.

Словом, опостылела Игорю Ивановичу такая жизнь до крайности. И решил он тогда: вот сколько ему отмерено на этом свете – столько и проживет. Трястись больше не будет. Покуда сил хватит, поработает, внуков понянчит. И хорошо бы мечту свою давнюю исполнить наконец. Куда уж дальше-то откладывать?

А мечта была… Купить дом в деревне. Нет, не так чтобы жить насовсем переехать, а навроде дачи. В отпуск, на каникулы школьные. И непременно в какой-нибудь глухомани. Где и лес под боком, и речка. И людей немного. Всю жизнь в школе – шум, гам… С утра до вечера. Домой приходишь – в голове гул стоит. А дома жена, дети, внуки. Он, конечно, в них души не чает, да только… Чувствовал в последнее время, что подрастерял, поистратил себя. Душа просила уединения.

«Ну что ж… Видать, и впрямь старею», – вздыхал про себя Головин.

Игорь Иванович отворил калитку. Та жалобно заскрипела ржавыми петлями. Пройдя по заросшему без хозяйского пригляда двору, устало опустился на выцветшее, местами прогнившее крыльцо. С облегчением выдохнул: сердце вроде отпустило. Огляделся вокруг.

Дом он купил километрах в ста от города. Не такая уж глушь, как мечталось, ну да иначе не доберешься. А тут пару часов на электричке – и ты, считай, на месте. А местечко славное! Дом у него крайний, за огородом сосновый бор. А посреди деревни озеро, поросшее по берегам камышом. Будет где порыбачить.

Домик Головину достался небольшой, кособоконький. На что заработанных репетиторством денег хватило, то и взял. Да ему хоромы и не нужны. Не за тем он сюда приехал. От прежних хозяев осталась небогатая обстановка и кое-что из домашнего скарба. В кухне самым примечательным был старый пузатый буфет с рифлеными стеклами. В буфете Головин обнаружил несколько щербатых тарелок, кружки и пару гнутых вилок.

В комнате же сразу бросались в глаза книжные стеллажи. Игорь Иванович заперебирал пыльные тома: Лесков, Бунин, Диккенс…

«Надо же», – удивился он. Скромная деревенская обстановка никак не наводила на мысль, что хозяева были людьми образованными. Рядом со стеллажами, у окна, стоял круглый, с потрескавшейся полировкой стол. В углу располагалась кровать с панцирной сеткой и потускневшими от времени никелированными шарами на высоких спинках. На стене – полинялый ковер с оленями. Над ним два больших портрета в деревянных, выкрашенных синей краской рамках. На одном из них мужчина в военной форме, с орденами. На другом – красивая, с выразительными глазами женщина. Фотографии были старые, выцветшие.

Что же это он? Разве так можно? Родители все-таки…

Дом Игорь Иванович приобрел у сына хозяев – наследника, так сказать. Старики умерли, а сын в городе давно обосновался. Неприятный тип. На вид лет сорока, рыхлый, глаза водянистые, рыбьи. Разговаривает снисходительно, через губу.

– Не жалко? – осматривая дом, поинтересовался Игорь Иванович в первую их встречу. – Все-таки родной, родительский.

– Да че тут жалеть-то? Деревня эта всегда дыра дырой была, – презрительно скривился хозяин. – У меня дача двухэтажная, с бассейном. И под боком. В элитном поселке. На кой мне эта халабуда?

В доме пахло так, как часто бывает в жилище стариков. Запах, который не спутаешь ни с каким другим, наводил тоску. Ну что ж… Надо обживаться. В сарайке нашлись старые тряпки, ведро цинковое. Головин набрал в колодце воды. Да, теперь у него был свой собственный колодец! Правда, давно нечищенный – и потому застоявшаяся в нем вода для питья не годилась, но для хозяйственных дел сойдет.

Игорь Иванович энергично приступил к уборке. Смахнул веником паутину по углам. Мусор, разбросанный по комнатам, собрал и выкинул. Портреты оставил: выбросить рука не поднялась. Затем прошелся влажной тряпкой по шкафам, по корешкам запылившихся книг и принялся за пол. Наконец, отдраив затоптанные половицы, Головин подхватил ведро с грязной водой и вышел на улицу.

Во дворе напротив копошился мужик в камуфляжной куртке. Игорь Иванович прищурился: надо бы познакомиться. Или не надо? Он ведь сюда от людей сбежал, а тут опять начнется: разговоры, выпивка, не дай бог. Кто его знает – этого соседа? Может, алкаш какой. Привяжется – не отстанет… Решил сделать вид, что не заметил.

На ужин Головин отварил картошки, благо в погребе ее полно оказалось, открыл тушенку. Кроме тушенки в пузатом портфеле были еще бутерброды, заботливо приготовленные женой, чай, печенье.

Ужинал на веранде, сидя у раскрытого настежь окна и наслаждаясь непривычной для городского слуха деревенской тишиной. Нарушал ее лишь непрерывный стрекот сверчков да редкий перелай соседских собак. Хорошо-то как!

Поужинав и прибрав со стола, Игорь Иванович отправился на боковую. Он долго не мог заснуть на новом месте. Ворочался с боку на бок, перебирая в голове прошедший год.

Что-то надломилось в нем. И вовсе не из-за болезни. Нет. Раньше.

В школу Головин пошел по призванию. Предмет свой, историю, любил страстно. И любовью этой учеников своих умел заразить. Хоть и строг был, но дети к нему тянулись. Игорь Иванович к работе подходил творчески, с выдумкой. Это сейчас всякими гаджетами и электронными досками в школе никого не удивишь, а когда он преподавать начинал, ничего такого и в помине не было. Сам изобретал. Соберет нехитрую электрическую схему. Картонку на нее налепит. А на той картонке в один столбик события исторические напишет, в другой – даты. Вот и тычет ученик одним проводком в Куликовскую битву, а вторым – в подходящую дату. Правильно сообразил – лампочка загорелась. Молодец! Неправильно – не обессудь. Снисхождений Игорь Иванович никому не делал. Даже отличникам. И учебником никогда не ограничивался. Сам много читал и детей приучал читать и думать. «Хотите понимать, что сегодня вокруг вас происходит, – говорил он им, – учите историю. Все повторяется».

А когда страна его в одночасье рухнула и навалилось лихолетье девяностых, работа для него стала служением. Его Куликовым полем. И бился он на поле этом с нечистью всякой, что из всех щелей повылезала. С коллегами хлестался, дорвавшимися до «свободной прессы» и начавшими вдруг с каким-то странным, непонятным ему упоением взахлеб оплевывать свое прошлое. Спорил до хрипоты. Их послушать, так и в войне-то мы победу одержали только потому, что врага трупами завалили. И полководцы наши – сплошь бездари. А без штрафбатов да заградотрядов так и вовсе бы армия по домам разбежалась. Поскольку, с их слов, и народ-то у нас… сволочь, одним словом, а не народ. Да и страна – сплошной ГУЛАГ: одни сидели, другие охраняли.

«Слава тебе господи, отец-фронтовик не видит и не слышит всего этого. Не дожил», – скрипел зубами Головин, листая новые учебники с методичками. Вот и бился он за доброе имя отца и за всех оклеветанных. Живых и мертвых. Сердце рвал. А еще – за учеников-несмышленышей. Кем они вырастут? Как жить им, когда Родину с грязью мешают и ничего, кроме презрения, такая Родина вызвать не может? И так год за годом.

А тут выдохся. Вымотался до невозможности. Надоело ему смотреть в пустые глаза учеников, у которых одна забота – ЕГЭ сдать; на коллег, замордованных бесконечными отчетами и аттестациями, уставших от безденежья и оттого равнодушных ко всему. А ему что, больше всех надо, в конце-то концов?! Один в поле не воин.

«Да и какой смысл?» – спрашивал он себя. Сколько ему осталось-то? Всю жизнь кому-то что-то доказывал, спорил, на баррикады за правду лез… А кому нужна его правда? Может, пора успокоиться? Для себя пожить?

Под такие невеселые мысли он и задремал.

Вдруг за окном пьяно затянули:

«Вот тебе и тишина! Вот тебе и покой! Вот тебе и деревенская идиллия!» – зло выговаривал Головин сам себе. А песня крепчала… Не иначе как в доме напротив гуляют. Ему вспомнился давешний мужик в камуфляжке.

Наконец, не выдержав, Игорь Иванович поднялся и пошлепал босиком по скрипучим половицам на крыльцо. Так и есть! Соседские окна были распахнуты, по деревне лилось раскатистое:

«Тьфу ты!» – с досадой сплюнул Головин. Но не скандалить же с соседями. Да еще с пьяными. Того и гляди, наваляют еще. Он вернулся в дом и, поплотнее притянув за собой дверь, накинул крючок.

На другой день проснулся он поздно. После бессонной ночи чувствовал себя неважно. Выйдя во двор, увидел сидящего на лавке у дома напротив вчерашнего мужика.

Тот тоже заметил Головина, поднялся и, сильно прихрамывая, направился к нему.

– Здоро́во, сосед! Ну что, – протянул руку, подходя, – будем знакомы: Михаил.

– Доброе утро. Игорь Иванович.

Отвечая на крепкое рукопожатие соседа, Головин обратил внимание, что кисть левой руки у того неестественно скрючена, как будто пальцы судорогой свело.

– Ты, что ли, у Генки Поскребыша дом купил? – Сосед с ходу, без церемоний перешел на «ты».

Головина это покоробило. Он к такому не привык. Ишь, щегол молодой… Сорока, поди, еще нет. Хотя, может, у них в деревне так принято.

– Да вот купил. А почему Поскребыша?

– Бабы наши так его кличут. С детства приклеилось.

Новый знакомый слегка заикался. Игорю Ивановичу он с первого взгляда не понравился: резкий, дерганый какой-то, как на шарнирах. Еще и перегаром от него разит за версту. И глядит с прищуром: что, мол, за гусь у нас тут объявился?

– Сам-то местный? – поинтересовался Головин.

– Тутошний, – кивнул Михаил. – Дом родительский. Отец строил.

– И как родители? Не возражали, когда вы тут всю ночь гулеванили?

– Родители померли давно. А мы с мужиками так, чисто по ностальгии… По тихой грусти, так сказать.

– Извини, – смутился Головин.

– Да ладно…

Сосед потянул скрюченной рукой из кармана пачку сигарет. Неловко прикурил.

– Сам-то каким ветром к нам?

– Да вот… к земле потянуло на старости лет. К природе.

– Тяжело тебе будет, городскому, да еще без хозяйки.

– Так я не насовсем. В городе и квартира есть, и хозяйка. А здесь так… Что-то вроде дачи. Стресс снять после работы.

– А-а-а… Я в городе не смог бы. Пробовал, – хмыкнул Михаил. – Дачник, значит? Дело хорошее. У нас тут благодать. И рыбалка, и охота… У тебя ружье-то есть?

– Откуда? Не охотник я. А вот с удочкой люблю.

– Заметано. – Михаил затоптал окурок. – Посидим, значит, завтра на зорьке. Ну, бывай, сосед. Загляну еще вечерком. Побег я. Некогда мне: обещал Саврасихе помочь баню стопить. Ты тоже обращайся, если что.

– Кому помочь?

– Соседке моей. Вредная бабка, спасу нет! Да одинокая, помочь некому. Вот взял на себя соцобязательство, – хохотнул Михаил и похромал прочь.

Головин проводил его взглядом. Подумал: «Мужик молодой, а рука калеченая, хромает, еще и заикается. Видать, бурная молодость была у соседа».

День прошел незаметно. Головин прогулялся по деревне, познакомился с местными. В магазине затарился продуктами, бельишком постельным, ну и так… по мелочи. У почты поговорил со стариками, поинтересовался, у кого молоко можно брать. Дошел до фермы, что располагалась на краю деревни. У ворот фермы стоял «лексус», рядом с ним маячил знакомый камуфляж. Михаил что-то энергично доказывал водителю, холеному мужику в темных очках. Тот слушал молча, недовольно. Общаться с соседом не хотелось, и Головин, не желая быть замеченным, развернулся в сторону дома.

Вечером позвонил жене, успокоил – жив, мол, здоров. Жена было принялась за старое, рвалась приехать, но Игорь Иванович сказал как отрезал: не нужна ему здесь скорая помощь. Договорились, что раз в неделю-другую сам домой наведываться будет – отметиться. Чтобы Тамарка лично могла удостовериться, что не запаршивел мужик без ее догляда, не захирел.

Поутру Головина разбудил стук в окно. Негромкий, но настойчивый. И кого в такую рань нелегкая принесла? Поднявшись с постели, он подошел к окну и толкнул створки. Во дворе стоял Михаил с удочками в руках.

– Дрыхнешь? – Сосед довольно улыбался. – Собирайся. Всю рыбалку проспишь.

– Ох! – Головин спросонья потряс головой. – Я ж думал, ты так… про рыбалку-то. Дай хоть умоюсь!

– Умывайся. Я пока червей подкопаю.

Игорь Иванович махом собрался, накинул ветровку (поутру у воды свежо), на ходу глотнул холодного чаю – и во двор. За соседом он поспевал с трудом. Шагал тот резво, даром что хромой.

Подошли к озеру. Расположились на сырых мостках, закинули удочки. Над водой стелился тонкий туман. Заросли камыша по берегам тонули в мягком утреннем свете. Пахло тиной. Мимо, не торопясь, проплыл утиный выводок. И ни звука. Слышно только, как вода глухо бултыхает о борта дюралевой лодки, привязанной к мосткам. Покойно. Хорошо. Так бы и сидел весь день.

– А ты, Михаил, – первым нарушил молчание Головин, – чем занимаешься? Работаешь?

– Ага. На ферме, скотником.

– Платят нормально?

– Семь тыщ.

Головин присвистнул:

– А я думал, у меня зарплата маленькая. Не разгуляешься, однако, на семь-то тысяч.

– Так пенсия еще.

– Пенсия? Рановато вроде для пенсии. Нет?

– А мне как участнику боевых действий положено.

Головин с интересом глянул на Михаила:

– Так ты воевал? А где? Когда?

– В первую чеченскую. Как призвали, так сразу после учебки и загремел. Это потом туда только контрактников стали брать, а поначалу-то всех подряд.

– Понятно… И долго воевал?

– Почти год. Пока не ранили.

Михаил перезакинул удочку.

– Рука?.. – Игорь Иванович кивнул на его скукоженные пальцы.

– Да я весь как худое сито! – засмеялся тот. – Контузия еще – вишь, заикаюсь.

Помолчали.

– Ну и как там, на войне? Страшно, наверное, было?

– По первости – нет. Радовался даже. Я же с детства военным хотел стать. Сколько книг про войну перечитал, сколько фильмов пересмотрел – что ты! Готовился. Спортом серьезно занимался. Я ж кэмээс по боксу. За область выступал… А тут война! Настоящая. Переживал, как бы там без меня не управились. – Михаил покачал головой. – И вот, веришь, нет, в голову не приходило, что убить могут. Помню, в Ачхой-Мартан нас привезли, мы с машины попрыгали, я – последний. Хотел борт закрыть, а командир мне: «Не спеши». Смотрим, пацаны ящики какие-то тащат. Я сразу и не понял, что это. А это «двухсотые». Цинковые ящики, досками обитые. А на досках – фамилии краской. Мы сюда, а они… домой, значит. Вот только тут я и охолонул маленько. Дошло наконец: это тебе не кино…

Игорь Иванович хорошо помнил то время. В девяносто пятом Алешку Нечаева, ученика его, из Чечни в цинке привезли. Всей школой хоронили. А сын как раз в тот год школу оканчивал. Боялись с матерью за него страшно! Да пронесло, слава богу. У сына легкие с детства слабенькими были. Негодным оказался к строевой службе. Правду люди говорят: нет худа без добра! Головин вздохнул.

– А ты? На пенсии? – Михаил дернул удочку: на крючке трепыхался приличный подлещик.

– Ух ты! – Игорь Иванович подставил ведро. – Да так-то на пенсии. В прошлом году оформился. Но все равно работаю пока. В школе. Учителем истории.

– Хорошее дело. А я так и подумал. Как глянул – вылитый Сан Саныч!

– Это кто?

– Бывший хозяин твоего дома. Тоже учителем работал – в нашей школе, математиком. Пока школу не закрыли. Жена его, Александра Ивановна, литературу у нас вела. Душевные старики были.

– То-то я смотрю: полон дом книг. А сына их ты хорошо знаешь?

– Генку-то? Поскребыша? Однокашник мой бывший.

– Неприятный тип, – осторожно заметил Головин. – Разговаривает – вроде как одолжение делает.

– Генка – он такой… – усмехнулся Михаил. – Он у нас бизнесмен. Деловой! В городе у него сеть «стошек». Как после школы в институт поступил, только его и видели. За все время пару раз показался в деревне – и все. Деньги, правда, родителям исправно присылал, мать его хвалилась. – Сосед насадил на крючок червя, поплевал на него. – А на похороны ее не приехал. Она перед смертью болела сильно, все ждала его. Сан Саныч к тому времени уже помер, так что ее Люська Печенкина дохаживала. Помню, Александра Ивановна, пока силы были, на лавочку возле дома выберется и все в сторону станции глядит. Караулит… – Михаил поморщился. – Не дозвонились мы до него. Он, как оказалось, в Таиланде с семьей отдыхал. Сами схоронили.

– А почему его Поскребышем зовут?

– Да детей у его стариков долго не было, они и ждать перестали. Им уж за сорок перевалило, когда Генка родился. Потому и Поскребыш. Мать его радовалась! Надышаться на него не могла, от всякой работы оберегала. Это мы все лето с родителями на огородах, а этот – не-е-е… Оно и понятно. Генка в детстве дрыщом был, бледным да золотушным. Болел без конца. Вот она и тряслась над ним. Это он сейчас раскабанел.

– Я гляжу, ты его не очень…

– А нас с ним никогда мир не брал. Мы ж в одном классе учились, так редкую неделю не дрались.

– Что так?

– Да… – Сосед опять поморщился. – С гнильцой парень был. Родители его баловали: то из города апельсинов привезут, то конфет шоколадных, дорогих. Нам-то петушка на палочке купят – мы и довольнехоньки. Помню, как-то раз на перемене высыпали из класса, смотрим, а Генка у окна в коридоре стоит и персик жрет. Здоровущий! Жрет – и сок у него по щекам бежит. А мы рядом стоим, слюни глотаем. Мы ведь персики эти только по телевизору и видели. А Поскребыш на нас ноль внимания. И до того мне обидно стало! Не потому обидно, что так уж персика захотелось. Нет… Просто жмотяра этот на нас как на пустое место смотрел. А когда он сожрал свой персик, Женька, сосед мой по парте, аж икнул. Ну и… Навалял я Поскребышу по дороге домой за такое нетоварищеское поведение. Мне от матери, правда, тоже потом влетело. – Михаил рассмеялся. – А как подросли – из-за девчонок хлестаться начали. Генка в десятом классе на Машку мою глаз положил. Как вечер – он под окном у нее. Весь в джинсе, на плече кассетник. Как щас помню: «Вега», последняя модель. Тогда круто было! Ну я ему, само собой, быстро объяснил, чьи в лесу шишки. Так он, гаденыш, выждал, когда меня в армию заберут. Сам-то закосил: грыжа у него внезапно образовалась. И давай клинья опять подбивать. Машка писала – проходу не дает. Я ей наказал тогда передать Поскребышу, что, как вернусь, грыжу ему враз вправлю. Сразу отстал. А потом и вовсе в город свалил.

– А ты в город после армии не думал перебраться? Чего здесь парню молодому делать?

– Думал. Да разве мать одну бросишь? Мои, как извещение получили, так отец сразу помер. Инфаркт.

– Какое извещение?

– О смерти! В госпитале что-то в бумагах перепутали. Ну и сообщили родителям: мол, ваш сын, ефрейтор Жданов Михаил Петрович, выполняя боевое задание, верный военной присяге… Ну и так далее. Батя как услышал, так и… – Михаил махнул рукой.

Головин на миг представил себя на месте его родителей – и тут же отогнал эту страшную мысль.

– Одно время и правда думал в городе обосноваться, – продолжил сосед. – Ну, это уж после того, как мамку похоронил. А куда я без образования? Да еще это… – Он махнул изувеченной рукой. – Сторожем по знакомству на обувную фабрику устроился. Три месяца, как чурка, просидел на проходной. Чуть не опух. Не-е-е… Не по мне это.

– А учиться не было желания?

– Да ты что, Иваныч? Какая учеба? Кто бы меня с матерью кормил? А мечта была! После школы думал в военное училище пойти. – Михаил вздохнул. – А тут, вишь, как оно повернулось. Ни работы путней, ни семьи.

– Что? Не дождалась невеста?

– Почему? Дождалась. В армию знаешь какие письма писала! «Люблю – неба не вижу!» Как вернулся, сразу поженились. А через полгода сбежала от меня…

– Характерами не сошлись?

– Да нет, тут другое. Я после контузии совсем плохой был. Спать не мог. Орал по ночам. В лес как-то пошли по ягоды. Вокруг благодать такая! А мне кажется, что по «зеленке» иду. По спине пот холодный ручьями. На каждом дереве снайпера выглядываю. Дома не лучше. Во двор выйду – по траве идти не могу: растяжки мерещатся. Жена меня в город к психиатру потащила. Тот таблеток каких-то выписал. Посттравматический синдром, говорит. Да толку с тех таблеток! Ночью раз чуть не задушил ее. Приснилось, будто в окопе сижу, а надо мной «дух» стоит, целится. Я на него – врукопашную… – Михаил сорвал травинку, пожевал. – После этого и ушла. В город уехала. Решила, наверное, что навсегда таким останусь. Да я и сам тогда сильно испугался. Шутка ли – родную жену чуть не порешил! Себя бояться стал. А вишь, оклемался, ниче вроде. – И он горько усмехнулся.

За разговором время прошло незаметно. Деревня потихоньку просыпалась. Пощелкивая кнутом, пастух прогнал вдоль берега стадо коров. Немного погодя протарахтел трактор. Следом, старательно объезжая коровьи лепешки, проехала на велосипеде молодая сдобная бабенка с почтальонской сумкой через плечо. Велосипед под ней дребезжал и позвякивал на каждой кочке.

– Привет, Люськ! – Михаил вскинул руку и разулыбался во весь рот.

Та приветливо кивнула в ответ, с интересом разглядывая Игоря Ивановича.

– Люська Печенкина, почтальонша наша, – пояснил сосед, заметив, как Головин провожает ее взглядом. Помолчав, с гордостью добавил: – Зазноба моя!

– Хорошая, – одобрил Игорь Иванович. – Вместе живете?

– Не… так. Дружим. С переменным успехом, правда.

– А чего?

– Потому как единство и борьба противоположностей промеж нас, Иваныч. У меня ж характер заводной, сам видишь. И Люська – язва та еще. Вот и воюем. Но! – Михаил поднял указательный палец. – С регулярными перемириями. На войне как на войне! Ну что, покедова, сосед! Хорошо посидели. – Он неожиданно подхватил удочки.