Сердце-вещун

– В каком смысле?

– А ты знаешь, что она в лагере сидела?

– В каком еще лагере?

– Ну не в пионерском же! Я от родителей слыхал: они с мужем приехали сюда в пятидесятых. А до этого лес валили на северах. Там и познакомились.

– А за что сидела?

– Да я толком не знаю. Одни говорят, за то, что во время войны, в оккупации, полы у немцев в комендатуре мыла. Другие – за то, что солярку списывала, когда в гараже работала. Это уже после войны. Кто знает? Но бабка непростая, точно тебе говорю. Ей палец в рот не клади. В прошлом году, помню, Флянтиков бригаду нанял – ферму подлатать. А шабашники – сразу видно, что из этих… из сидельцев. На озеро купаться пришли, разделись – синие все, расписные. И рожи соответствующие! Ну так вот… Раз они на «газельке» своей неаккуратно развернулись на нашей улице, забор-то Саврасихе и повалили. Я к «бугру» их сунулся: дескать, поправить надо бы. А они на меня как поперли! Думал, хана. Куда я один против шоблы такой? Тут, на мое счастье, Саврасиха, божий одуванчик, за ворота как раз выползла. К пахану их подволоклась и на ушко ему что-то шепнула. Потом развернулась и почапала себе потихоньку домой. И что ты думаешь? Тот как заржет – и вслед ей: «Ну ты, мать, даешь! Сильна!» Своим головой кивнул, те инструмент похватали – через полчаса забор как новый стал. А ты говоришь… То-то, брат!

На следующий день ячмень у Головина и впрямь прошел.

– А я что говорил? – обрадовался Мишка, заскочив к нему вечером после работы. – Саврасиха лучше любого профессора. Зря сомневался!

Игорь Иванович только в затылке почесывал, пытаясь найти разумное объяснение своему нечаянному выздоровлению.

– Ну что? На охоту-то идем? – Мишка довольно потирал руки.

– А как же!

– Лады! Я тогда к Люське заскочу сегодня, горючим подзатарюсь. У нее знаешь какая самогонка? У-у-у!

Головин поморщился. Михаил заметил это и, улыбнувшись, поддел его плечом:

– Да ладно тебе, Иваныч! Ты прям как гаишник – все унюхать норовишь. На охоте можно. Мы ж чисто по ностальгии, так сказать. По тихой грусти…

За эти несколько месяцев Головин прикипел душой к своему соседу. И все бы хорошо, но с момента их знакомства Михаил трижды уходил в глубокие недельные запои. Помешать ему в этом не представлялось никакой возможности. Завязав, он дня три ходил мрачнее тучи, на глаза Игорю Ивановичу старался не попадаться. Целыми днями с остервенением драил полы, мыл посуду, стирал… Словом, приводил свое запущенное за период обильных возлияний хозяйство в надлежащий вид. А затем все возвращалось на круги своя: Мишка носился по деревне, помогал Саврасихе, чихвостил Вову Лиходея, ругался с Флянтиковым…

Головин не раз пытался наставить Мишку на путь истинный. Да все впустую.

– Ты ж рукастый мужик, и голова варит как надо! А последнее здоровье пропиваешь, – увещевал он соседа.

– Тоска меня, Иваныч, заела. Тоска зеленая. Можешь ты это понять?

– Да с чего тоска-то?

– Смысла жизни нет! Понимаешь?

– Женился бы на Люське, детишек бы нарожали. Вот и был бы тебе смысл.

Михаил невесело усмехнулся:

– Иваныч, ты глянь на меня. Я ж инвалид. Какие дети? Родить – дело нехитрое, а подымать кто будет?

– Знаешь, как говорят? Бог дает детей – даст и на детей.

– Да я не про то. Я, может, загнусь не сегодня завтра, а Люське одной корячиться? Ей вон Митьку своего бы вырастить, выучить.

– Да что это за разговоры такие? – возмущался Головин. – «Загнусь»…

– А… – отмахивался Мишка. – Вот на войне у меня смысл был. Когда пацанов своих из ущелья выводил, когда прикрывал, вытаскивал… Был. А здесь…

– Ну а как же другие-то живут?

– Да че мне другие?! – тут же заводился Михаил. – Другие с утра до вечера деньгу заколачивают, чтоб жрать побольше да пить послаще. А мне неинтересно. Можешь ты это понять? Не же-ла-ю! Вот ты, Иваныч, зачем живешь?

– Спросил! – растерялся Головин под его напором.

Он в последнее время и сам задавался тем же вопросом.

– Я детей учу. Сына родил. С женой мы сорок лет бок о бок. И вообще, Михаил, не нашего это ума дело. Дал тебе Господь Бог жизнь – живи! Ему видней – для чего.

– Так я, может, то, для чего предназначен был, все там исполнил. – Мишка мотнул головой куда-то в сторону. – А сейчас – так… небо зря копчу.

– Погоди, а как же отцы наши? Деды? Такую войну отломали! У меня отец без ноги с фронта пришел. И сразу на завод…

– Сравнил! Они страну восстанавливали.

– Вот и ты восстанавливай. Что, в деревне восстанавливать нечего? Ферму ту же.

– Для кого? Для Флянтикова? Чтоб он себе еще один «лексус» купил?

– Ну, не знаю… Должен же кто-то строить, лечить, учить… Государство кто-то должен наше укреплять?

– Я это государство укреплять не желаю! Лечить? Вон по телевизору всем миром детишкам на операции деньги собирают. «Отправьте СМС – не то помрет ребенок…» Я и отправляю. И Люська со своей смешной зарплаты отправляет… Это ж надо! Люди грошами своими жалкими делятся, а у государства, значит, денег нет. У нас что – война? Разруха? Ты посмотри телевизор, глянь, как чиновники наши жируют. Ведь воруют будто не в себя! Твари! И откуда оно только повылазило, охоботье это? А ты хочешь, чтобы я на них ишачил? Хребтину гнул?

– Да ты ж воевал за это государство!

– Воевал! Да! Только это другое… Ладно. Все. Свернули тему, – обрывал Головина Михаил.

Разговор на этом обычно заканчивался.

Надо сказать, что все то время, пока Головин обретался в Растеряеве, чувствовал он себя вполне сносно. Про болячки свои почти забыл. Жена по-прежнему звонила каждый день, беспокоилась, грозилась приехать. Но тут Игорь Иванович был категоричен: нет – и все. Идиллию свою деревенскую нарушать ни в какую не желал. Тамарка приедет – разведет здесь активную деятельность. Командовать начнет, заботиться… Не-не-не! Не для того он сюда сбежал. На свежем воздухе да на парном молоке, да без колготы городской Головин окреп и даже, как ему казалось, помолодел. Плечи распрямились, походка стала пружинистой. Бородку отпустил! Не без удовольствия замечал, что бабы деревенские и впрямь вслед ему оглядываются. Не соврал Мишка!

– Слышь, мать, отец-то в затвор ушел, не иначе, – намекая на его бороду, посмеивался сын Алексей во время редких домашних побывок Головина. – Удалился от суеты нашей мирской.

– Это еще посмотреть надо, в какой он там затвор ушел, – ревниво посматривала на мужа Тамара Николаевна, отмечая про себя, что тот, действительно, стал выглядеть не в пример лучше прежнего.

– Вы и в самом деле, Игорь Иванович, на себя не похожи, – вставила свое слово и сноха. – Умиротворенный да благостный, прямо завидки берут. Тут как белка в колесе, головы поднять некогда. А вы – гляди-ка…

Головин улыбался в бороду, тетешкая на коленях младшего внука.

– Тамар, а ты в храме нашем бываешь? – поинтересовался он у жены.

– Да захожу по праздникам. Кто еще за вас, непутевых, свечку поставит?

– Как там лавка церковная работает, интересно?

– А тебе зачем? – удивилась жена. – Ты что, и правда в религию ударился? Бороду вон отпустил…

Мать с сыном переглянулись.

– Да свечей мне купить надо. Саврасиха попросила, соседка моя.

Вечером Тамара Николаевна делилась своими переживаниями с сыном:

– Ох, Алексей, неспокойно мне!

– Да чего ты волнуешься? Отец, слава богу, оклемался.

– Вот чего он там все лето делает? Один… Или не один?

– Да ты не ревнуешь ли?

– Может, и ревную! Я на него молодость положила. Все для Игоречка! Только он да работа. Подруг за всю жизнь не нажила. А он – ишь… На старости лет свалил из дома. Да еще при этом цветет и пахнет! Не нужна, значит, стала?

– Да ладно тебе, мать. Куда он без тебя? – успокаивал ее сын. – Ты вспомни, какой он весной был – смотреть страшно. А теперь – гладкий да румяный. Чего тебе еще надо?

Мать была вынуждена согласиться: в Растеряеве муж и правда окреп. И не только телом, но, что не менее важно, и душой. Спокойствие и уверенность сквозили во всем: в походке, взгляде, в разговоре…

«Ну и слава богу», – благоразумно решила Тамара Николаевна.

За неделю до намеченной охоты Головину неожиданно позвонил бывший владелец дома. Сообщил, что собирается заехать на днях, забрать кое-что из оставленного барахлишка.

«Какое барахлишко? – недоумевал Игорь Иванович. – Дома шаром покати. Разве что в сарайке или, может, на чердаке? Ну да пускай приезжает, не жалко».

– Только имей в виду: мы на охоту собрались в субботу. Ты когда приехать-то хотел?

Узнав про охоту, Гена загорелся, стал уговаривать взять его с собой.

– Ладно, поговорю с мужиками, – нехотя пообещал Головин.

Не нравился ему этот человек. Мутный какой-то.

Остальные тоже к просьбе Поскребыша отнеслись без энтузиазма, да отказать было как-то неудобно. Порешили: шут с ним, пускай идет.

Гена нарисовался на пороге накануне дня охоты, поздним вечером. Головин притащил из сада раскладушку – для себя, а гостю, хоть и незваному, постелил на кровати. Поскребыш не отказался, принял как должное. Он вообще вел себя по-хозяйски. Сам поставил чайник, порылся в буфете. Осадить бы его, да проклятая интеллигентность мешала. И Головин поспешил отправиться на боковую.

Лежа в темноте, ворочаясь под храп Поскребыша, он пытался представить себе, как тот когда-то рос, взрослел в этом доме. Делал уроки за круглым столом, помогал отцу по хозяйству, ластился к матери…

Нет, не получалось!

Поутру охотники собрались у Мишкиного дома. Вскоре на стареньком уазике к воротам подкатил местный егерь – Макарыч.

– Мы что, на этой колымаге поедем? – поморщился Гена.

– Можем на твоем крузаке, – хмыкнул Михаил.

– Все, мужики, грузимся! – Макарыч открыл багажник.

– Лиходея нет, – сообщил Мишка.

– Как обычно, – не удивился егерь.

Пока укладывали ружья, провиант и разное охотничье снаряжение, показался Лиходей. В болотных сапогах, в прорезиненном плаще химзащиты. Где только откопал? За спиной ствол. Сам довольный – рот до ушей.

– Это что за чучело? – ухмыльнулся Гена.

Мишка нехорошо зыркнул в его сторону.

– Давай, Лиходей, поторопись! А ты, Ген, – он повернулся к Поскребышу, пожевывая соломинку и с издевкой рассматривая одноклассника, – сколько козлов планируешь взять?

– Как повезет. А что?

– Да, я смотрю, вооружился ты так, будто целое стадо собрался окучить. Куда добычу складывать будем? Прицеп нужен, не иначе.

Мужики с улыбкой переглянулись. На Гене была военная разгрузка. Накладные карманы под магазины на груди и на животе угловато топорщились. Плюс к основному боекомплекту имелся еще полный подсумок патронов. На голове – бандана камуфлированная, на руках – кожаные новенькие перчатки с обрезанными пальцами. Бинокль на груди подчеркивал брутальность образа.

– А это – бинокль-то – на кой? У тебя ж «эсвэдэшка» – того… с оптикой, – искренне удивился Вова.

Ответом его Гена не удостоил.

– Ну все, мужики, двинули! – скомандовал Макарыч.

До охотничьей заимки добрались к полудню. Разгрузились – и вперед. Охота, однако, не задалась. Хорошо, хоть Макарыч подстрелил пяток глухарей. А так бы день зазря прошел.

Обратно на заимку вернулись затемно. Егерь, разведя костер, затеялся с ужином. Мужики развалились у огня. Они уже немного приняли на грудь и пребывали в самом благостном расположении духа.

– Ну как, Макарыч, долго еще ждать? Жрать охота – сил нет! – Мишка похлопал себя по впалому животу.

– Ниче. Потерпишь!

– А куда у нас Лиходей делся? – Приподнявшись на локте, Михаил беспокойно огляделся. – Где он опять шарохается?

– До ветру, наверное, пошел. И чего вы парня всякий раз шпыняете? – с осуждением заметил Головин.

– Так его не шпынять – он тебе всю охоту угробит! – тут же с пол-оборота завелся Мишка. – Ты за ним, Иваныч, присматривай. Я тебе серьезно говорю. У нас же ни одна охота не обходится без приключений. Лиходей – он и есть Лиходей! В прошлом году вот так же вчетвером – с нами мужики из соседней деревни еще были – на козлов собрались. Тоже на уазике. Едем. Уже смеркаться начало, но мы фары не включаем – стережемся. И тут смотрим, метрах в двухстах от нас – стоят! Пять штук, как щас помню. Мы мотор заглушили – не спугнуть бы. Я «эсвэдэшку» свою расчехлил и окошко ти-и-ихо так опускаю, прицеливаюсь… Тут этот тип, Лиходей проклятый, за пукалку свою хватается и дверь расхлобучивает. А как дверку-то откроешь – в салоне свет загорается! Понял Вова, что спалил нас, и решил, видать, положение поправить – дверкой обратно как долбанет! На всю округу грохот. Козлы в разные стороны! А этот сидит и в окошко без интереса так смотрит – вроде не при делах он. Не, ну не вредитель, а?

Он дождался, пока мужики прохохочутся.

– А самое главное, Иваныч, у него ж двустволка! Картечью заряженная. Она ж максимум метров на шестьдесят берет. Смысла стрелять – ну никакого!

– Все равно, Миша, очень уж ты непедагогично с ним, – посмеиваясь, возразил Головин.

Тем временем из-за деревьев к костру вышел и сам Лиходей.

– Легок на помине! – улыбнулся Макарыч.

Вова что-то нес в пригоршнях. Пошатываясь, подошел к костру, склонился над котелком.

– Э-э-э! – осадил его Мишка. – Ты чего туда сыпать собрался?

– Грибочков… – Лиходей пьяно улыбался.

– Каких еще грибочков? Ну-ка, покажь! – Михаил подскочил к котелку. – Етить-колотить! Ты нас потравить вздумал?! Мужики, – нет, вы гляньте, – этот деятель нас извести решил!

– Так сыроежки же… для вкусу… – жалобно промямлил Вова.

– Для вкусу, говоришь? Бледных поганок? И ты тоже, – он зыркнул в сторону егеря, – кашевар хренов! Следи за котелком-то! Тут вишь какие околачиваются рядом? Только бдительность потеряешь, он тебе не только поганок – он тебе дусту насыплет!

– Ну-ка… – подошел Макарыч, вытянул из разлапистых Вовиных ладоней гриб. – Е-мое… – И оттащил Лиходея от костра.

– Лежали бы тут пять трупов. Капец! – не мог успокоиться Мишка. – А ты, Иваныч, говоришь… Какая тут педагогика? Тут никакой Макаренко не поможет. Вова – это ж хуже любого диверсанта. Только отвернись!

Среди ночи Головин проснулся. Тихонько, чтоб не побудить мужиков, выбрался из душной хижины, присел на порог. Поеживаясь от ночной прохлады, он с наслаждением вдыхал сырой таежный воздух, напитанный незнакомыми, пьянящими запахами. С детским восторгом разглядывал острые, блескучие, запутавшиеся в густых ветвях кедрача звезды. Затаив дыхание, вслушивался в таинственные звуки ночной тайги.

Наконец, озябнув, он поднялся и вернулся в дом. Осторожно пробрался между спящими товарищами к лежаку. Прежде чем заснуть, долго лежал с открытыми глазами, упиваясь волнующим ощущением причастности к чему-то первородному, изначальному, коренному.

С утра, плотно позавтракав, выдвинулись. Охотники серьезно нацелились добыть козлов. Не успели встать на номера, как Головин услышал по рации: «Мужики, на вас идут восемь штук. Ждите».

Игорь Иванович замер. Сердце в груди часто бухало. Он даже вспотел от напряжения. Вот ведь! Никогда в жизни ружья в руках не держал, а тут вдруг такой азарт охотничий его охватил. Не иначе гены. Дед, рассказывали, знатным охотником был – на медведя с рогатиной хаживал. Эх, не промахнуться бы! И хотя Мишка инструктаж по всей форме провел, да и по банкам целую неделю за деревней стреляли, а все ж волнительно.

Головин залег за поваленной березой, а за сосенкой, метрах в тридцати, Вова схоронился. Вскоре за деревьями мелькнули обещанные егерем козлы. Вот они, голубчики! Головин прицелился… И тут прямо перед ним из кустов выскочил заяц. Игорь Иванович и охнуть не успел, как рядом прогремело несколько выстрелов подряд. Заяц – в кусты. Козлов как ветром сдуло.

Сплюнув в сердцах, Головин подошел к стрелку.

– Промахнулся! – Лиходей сокрушенно рассматривал ружье. – Видать, это… Непристрелянное!

– Вова… – Головин старался говорить максимально спокойно, насколько, конечно, позволяла ситуация. – Ты сообщение по рации получал?

– Получал, – утвердительно кивнул Вова.

– То есть ты слышал, что козлы на нас идут? – сдерживаясь из последних сил, уточнил Игорь Иванович.

– Слышал.

– Так какого же лешего, етить-колотить, ты по зайцу палишь? – разом забыв всю педагогику, заорал Головин.

Вова виновато хлопал глазами:

– Так это… Оно ведь как?.. Больше не буду.

– Тьфу!

Головин резко развернулся и, не разбирая дороги, пошагал к мужикам. Лиходей – следом. В кармане у Игоря Ивановича запиликала рация.

– Че так быстро отстрелялись? Взяли хоть одного? – проорал егерь.

– Ага. Взяли. Два раза. Щас Вова перезарядит и еще возьмет. Лиходей хренов! – Головин отключил рацию.

Уже на подходе навстречу им выскочил Михаил:

– Просохатили?!

– А-а… – Игорь Иванович расстроенно махнул рукой. – Вова зайцам войну объявил.

– В смысле?

– В смысле: козлы перед нами, а он по зайцу палить принялся.

Лиходей, пряча глаза, виновато переминался с ноги на ногу.

– И что ж ты за недоразумение такое? – Мишка снизу вверх смотрел на Лиходея. – И уродится же такая… – он сверлил его взглядом, – тютя.

– Миш, да я… это…

– Зима – лето! В общем, так: ружье твое я конфисковываю. Пока ты нам тут всех козлов не распугал. Изымаю! Вплоть до возвращения домой. И выношу выговор от всего личного состава. Понял, нет?

– Да понял…

Генка все это время стоял неподалеку. Когда воспитательная беседа была закончена, он зло сплюнул:

– И на фига ты только этого урода с собой взял? Охотники, мать вашу…

Михаил замер. Затем медленно повернулся и смерил Поскребыша взглядом. Головин похолодел, впервые увидев, как у человека белеют глаза.

– Он, вообще-то, друг мой, – сквозь сжатые зубы, сильно заикаясь, процедил Мишка. – А вот ты…

Он двинулся в сторону Генки. Тот трусовато заозирался.

– Мужики, мужики… – бросился к ним Игорь Иванович, сгреб Мишку за плечи и потащил в сторону.

Того сильно потряхивало. Он долго не мог прикурить. Жадно затянувшись пару раз, похлопал Игоря Ивановича по плечу:

– Все нормально, Иваныч… Все нормально.

В деревню охотники вернулись ближе к вечеру. Разгрузились у Михаила. Там их уже дожидалась Люська. Она скоренько собрала на стол, сама же отправилась во двор ощипывать птицу.

Разлили по первой. Егерь поднял стакан:

– Ну че, мужики? За охоту!

– За нее, родимую! – подхватили остальные.

Выпив, дружно навалились на закуску.

– Было бы за что пить, – пробурчал Поскребыш с набитым ртом. – Козлов-то прохлопали.

– Да ладно… – Макарыч разлил по второй. – Нормально поохотились. Глухарь – тоже добыча. И вообще… Главное же не результат, главное – процесс! Да, Вов? – Он подмигнул Лиходею.

Тот сконфузился:

– Я ж это… блин… Я ж хотел… А он… эт-т самое…

– Да расслабься, – хлопнул его по плечу Мишка. – Че мы, козлов не видали? Мы этих козлов столько брали… Скажи, Макарыч!

– А то! – согласно кивнул егерь, с аппетитом наворачивая фирменную Люськину яичницу.

– Вот и я говорю! – Михаил приобнял Лиходея. – Щас Люська птицу ощиплет, я тебе такого глухаря сварганю! М-м-м… Вот ты, Иваныч, – он повернулся к соседу, – ты знаешь, как глухаря готовят? Не-е-ет… Ты не знаешь! – Мишка уже слегка захмелел и на приятелей глядел с теплотой. – А я тебе расскажу! Вот ежели ты его, скажем, весной взял – первым делом вымочить надо. Он же, как снег лег, всю зиму хвою жрет. И мясо у него, – Мишка поморщился, – хвоей шибко попахивает. А вот осенью – дело другое. Осенью мясо глухаря на вкус приятное, брусникой отдает. Потому как брусника у него – любимое лакомство. А уж перед тем как готовить начнешь, – Михаил назидательно поднял указательный палец, – тушку ломтиками сала нашпиговать нужно. Это уж будь любезен! Глухарь не гусь, своего жира в лесу не нагуливает. Мясо сухое. А как он, голубчик, в духовке окажется – тут, самое главное, соком не забывай поливать. Ну и готовить часа три, не меньше. Так что, други моя, не расходимся! Будете потом всем рассказывать, какого вам Мишка Жданов глухаря заделал! – И он довольно оглядел товарищей.

– Хорошо тут у вас, мужики, – улыбнулся Головин. – Я ж городской. Сколько я раз в лесу-то бывал? По пальцам пересчитать. Да и то в детстве: по ягоды да по грибы иногда с родителями выбирались. А жизнь деревенскую разве что в кино видел. И только сейчас, на старости лет, понял, какая тут благодать!..

– Ага. Благодать… Лето вот закончится – ты в город вернешься, к теплому сортиру и непыльной работе, – ухмыльнулся Гена. – А скажи тебе здесь остаться насовсем, тогда как? Так-то хорошо про благодать рассуждать.

Головин растерялся от подобного тона.

– А тебе, Ген, как в городе живется? Не скучаешь по родным местам? – попытался сгладить ситуацию Макарыч.

– А по чему скучать? По дыре по этой? В городе у меня квартира четырехкомнатная, дачу в прошлом году достроил двухэтажную. И вообще… Удивляюсь я на вас! Живете здесь, как жуки навозные.

Мужики переглянулись. Очень уж неожиданно, ни с того ни с сего, поменялось настроение за столом.

– А как же ты сам до семнадцати годов тут прожил? – усмехнулся Макарыч.

– Слава богу, хватило ума вовремя свинтить. Я вообще думаю: валить надо из страны этой. Как тут жить можно?

– А мы это… ниче вроде… живем, – расплылся в улыбке Вова. – Иванычу вон тоже нравится. Ага. Все лето здесь с нами…

– Знаешь, Гена, говорят, где родился – там и пригодился. Родина как-никак, – начал Головин примирительно.

– Да ладно, родина… – отмахнулся Генка. – Где тебе хорошо, там и родина, я так считаю. Вот у меня сват в Германии. Так у него пособие по безработице – как у тебя зарплата за полгода. Дом двухэтажный, машина… А ты говоришь: «Родина!» И вообще… Там же Европа! Вот тебе что она, твоя родина, дала? – Он повернулся к Михаилу. – У тебя пенсия по инвалидности какая?

– Мне хватает, – глухо ответил тот.

– Да ладно! Хватает… – ухмыльнулся Генка. – Тебе государство, которое само же тебя в Чечню и отправило, копейки за подвиг твой геройский платит. За то, что ты на всю жизнь инвалидом остался. За то, что баба от тебя, от такого, ушла. А в Америке тебе бы такой пенсион на всю жизнь…

– А я не за государство. Я за Родину воевал. За пацанов своих, что там остались. За русских людей, которых там бросили, а «духи» их резали, как баранов, – сквозь зубы процедил Мишка.

Тут не выдержал Макарыч:

– А что ж ты сам, Геннадий, в Германию не поедешь? К свату своему? Валил бы себе.

– И поеду. В этой стране все равно ловить нечего. – Гена вальяжно откинулся на спинку стула. – Он давно меня звал.

– Я вот не пойму никак, – покачал головой егерь. – Че уж так-то пресмыкаться? А, Ген? У тебя же дед с ними воевал, до Берлина дошел… И не западло тебе? – Он не отрываясь смотрел на Поскребыша. – А могилы родительские? Не жалко оставлять?

– Ты мне еще про патриотизм расскажи! Родители… Родители сами судьбу свою выбрали. Матери предлагали после института в Москве остаться. Так нет! За отцом в Сибирь, в деревню, потащилась. Декабристка нашлась… И тот тоже! Ну ладно, по распределению сюда загремел. А после-то? Кто здесь держал? Народник, блин… Были бы поумнее, так я, может, сейчас бы уже ого-го где был! – Генка закатил глаза к потолку. – А дед… Дед мой тоже не лучше… У него отца раскулачили, а он за них – вот как наш Мишка – грудь пулям подставлял.

– Миша – он… это… он герой, так-то… Да! – закусился Вова. – А ты от армии косил, блин…

В комнате повисла тягостная тишина. Михаил глядел на Поскребыша исподлобья, нехорошо прищурившись.

– Да ладно… Ты, Миш, не обижайся, – снисходительно проговорил тот, – но ты в самом деле малахольный какой-то. Тебе побрякушку на грудь повесили, а ты и рад. Лучше бы ты…

Поскребыш не договорил. Мишка стремительно метнулся в его сторону, перегнувшись через стол. В руке его была вилка. Если бы сидевший рядом Макарыч не успел его толкнуть, дальше бы Гена вещал без глаза.

– С-сука-а-а! – Михаил бился на полу, вырываясь из рук егеря и Головина. – Сука продажная! Да ты же и мать родную продал… И деда своего продал… Ты же… Ты же… Вражина!

Ошалевшие от неожиданности мужики с трудом удерживали тщедушного Мишку. Наконец тот затих:

– Да отпустите вы меня. Не трону я гниду эту.

Он сел на полу, обхватив голову руками. Мужики молча стояли рядом.

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, мил человек. – Макарыч легко приподнял тучного Гену за шкварник. И подтолкнул его к выходу так, что тот головой вынес дверь.

– Надо выпить, – заключил егерь, закрыв за Поскребышем и ополоснув руки под рукомойником.

Сев за стол, молча выпили.

– Миш, а ты это… расскажи… ну, как орден получил, – попросил Вова. – Ты ж это… не рассказывал никогда.

– Да ну, – отмахнулся тот, закуривая.

– Ну правда, Миш, расскажи, – поддержал Лиходея Головин.