Алинка в Чудесной стране

Эхо двора

Ниточка из коробков

Из цикла «Песнь дождя живого»

Вы помните ваши дожди из детства?.. Боялись ли вы грозы?..

Или как смело, без зонтов и дождевиков, мчались под проливным дождём?..

А ещё – как часами прогуливались у окон девчонки из параллельного класса, не обращая внимания на затяжной ливень, мокрую куртку и сырые стоптанные ботинки, доставшиеся вам в наследство от старшего брата?.. Как смело измеряли глубину луж и ручьёв?..

Если забыли, вспомните, когда за окном зазвучит музыка дождя из вашего детства.

Она подобна глади зеркала ночного, не отражает густых смородиновых зарослей, не отражает низкое небо, что назойливо вглядывается в неё, не отражает моего лица, когда я склоняюсь над ней, чтобы набрать в белый эмалированный бидончик прохладной воды, мечтая хоть на мгновение снять тяжесть душного дня. Белизна бидончика погружается в омут таинственного зеркала, что скрывает в глубине своей все мои детские фантазии и сказочные мечты.

Если бы не крохотный ивовый прутик, медленно движущийся в неизведанные миры по течению, вполне можно подумать, что это и не река вовсе, а старинная дорога. Ведёт она в дремучий лес, где высится могучее еловое войско в тёмно-зелёных камзолах.

А в этом войске есть отважный барабанщик. «Там-та-та-там-та-та!» – репетирует он вот уже более часа.

И вот войско начинает маршировать. Это уже не репетиция: к барабанщику присоединяются трубадуры и горнисты, а к ним – топот сотен, тысяч еловых ног-лап. Одинокий марш переходит в оглушающую дробь, от которой мне становится страшно. Невидимые руки взмывают вверх и опускаются вниз, ноги-лапы шагают строем…

И внезапно густая духота сменяется свежестью, и в бездонную черноту зеркальной реки-дороги с неба срываются жирные капли дождя. Река с жадностью берёт их в плен, глотает одну за другой, но от жажды не избавляется, как и я не могу избавиться от детского страха перед грозой. Тысячелетнего страха, впитанного в кровь каждого человека.

Гроза нещадно вонзает яркие стрелы в чрево земли, и я прячусь в низкие, густые заросли кустарника подальше от реки, накрываю голову тонким целлофановым пакетом. Ко мне прижимается Лесси, полукровка кавказской овчарки и таинственной дворняги. Бесстрашная, любопытная, отличная сторожевая, но сейчас она пугливо поджала хвост и горячим языком вылизывает мне руки.

«Там-та-та-там-та-та-та-та-та-там-там-там!» Барабанщиков становится всё больше, еловое войско наступает.

Я окидываю взором окрестности, пока что-то ещё видно. От реки мы далеко, высоких деревьев рядом нет, еловое войско марширует на месте и к нам не добралось, электрических столбов здесь никогда не существовало, хотя в полукилометре виднеется покинутая давно жителями деревня Смородинцы. Даже стогов сена нет, а значит, и опасности тоже.

Я отлично помню мамины предостережения: молния бьет во всё высокое, воду и движущиеся предметы. Обгоню время – сейчас к этому добавились и мобильные телефоны; но я не в будущем, я в сейчас. Даже стационарные телефоны в нашем селе Павино есть лишь в государственных учреждениях, да ещё у двух ветеранов Великой Отечественной войны.

Прикрываю глаза, когда густые заросли кустарника уже совершенно не спасают от проливного дождя. Высоко в небе невидимый мойщик без устали переворачивает огромные бадьи, чаны, бочки, наполненные водой. Он решил устроить генеральную уборку.

Я перенеслась в бушующий океан, я стою на мостике парусника, я отважный тринадцатилетний капитан, что бросил вызов стихии. Десятки пылающих молний рушатся вниз, срываясь с небосвода, они устремляются к сосновым мачтам в попытке сломить их под «Марш Турецкого». Но у них ничего не выходит, и тогда к ним, маршируя, спешат на помощь оранжевые апельсины, но эта «Любовь к трём апельсинам» вызывает у меня взрыв веселья.

Я же отважный капитан, я вскидываю лицо к небу и громко смеюсь, на меня рушатся дождевые потоки. Молнии внезапно тухнут и спешно ретируются. Барабанщик, горнисты, трубадуры, Турецкий марш и «Три апельсина» смолкли, растворились и исчезли столь внезапно, словно их никогда не существовало. Без их «тра-та-та-та-та-там» замерло и еловое войско.

Гроза умчалась на вороных конях по бескрайнему небу в неизведанные земли.

Я смотрю в небо и тут же зажмуриваюсь. Сквозь зелёную умытую листву, на кончиках которой заиграли радужные прозрачные шарики, меня ослепил ясный взор солнца. Теперь я не спешу, приоткрываю глаза медленно, прищуриваюсь, привыкаю к бьющему в упор свету.

Лесси, совсем недавно скулившая у меня под боком, стоит рядом, повиливая хвостом, вдруг резко отряхивается, мне в лицо летят брызги, от них несёт мокрой псиной, и я вскакиваю. В тот же миг на меня накидываются возмущённые разноцветные капли, но мне всё равно. Ведь я и сама превратилась в одну из них. Огромная, мокрая разноцветная капля с руками и ногами и даже головой.

Стаскиваю пакет с головы – о счастье, сухие волосы! Выбираюсь из плена сырых ветвей, мокрая, бегу по мокрому лугу, Лесси скачками несётся рядом. Позади остаётся тёмное зеркало, чья гладь наконец-то утолила неуёмную жажду, а впереди нам с Лесси улыбается перевёрнутой улыбкой сочная радуга моего детства.

Оно исчезает, растворяется в туманном времени. Так бывает. Нечто реальное становится вымышленным, и ты просто его забываешь. Мчатся годы, и нет возврата к прошлым загадкам. И ты перестаёшь верить.

Но именно тогда, в тот самый миг, когда спускаешься с горы с тяжёлым ведром, напевая, несмотря на обрушившийся – как всегда неожиданно – дождь, из-за которого пришлось сдёрнуть с головы платок и накрыть ведро с малышами-маслятами, чьи липкие шляпки приклеились друг к дружке; именно тогда, когда спешишь к родному дому, балансируя на крутом спуске, размышляя, ну вот, мокрые волосы и здорово, что крымский октябрьский дождь тёпел, а не противно холоден; именно тогда, когда переступаешь невидимую, никем не обозначенную и не застолблённую границу, вспыхивает оно ярким светом из детства, когда ты так мечтала узнать – есть ли оно, это сказочное место, где кончается дождь.

Ведро, в котором спокойно устроились под платком дружные ребята-маслята, стоит на обочине дороги, сплошь состоящей из белого щебня. Ведро брошено, а я обернулась из взрослой женщины в братца Иванушку, что напился из копытца водицы дождевой и превратился в козлёночка. Я забываю о мокрых волосах и о том, что совсем недавно спешила домой. Я оказалась в сказке из моего детства, совершаю странные прыжки на дороге из белого щебня – вверх-вниз, вверх-вниз – и радостно выкрикиваю:

– Есть дождь – нет дождя, есть дождь – нет дождя!

У неизвестного художника, вероятно, закончилась дождевая краска, которой он раскрашивал небо. Вот же оно – небо, укрытое голубой мокрой глиной с примесью свинца. А здесь, здесь небо словно старый запылённый медицинский бинт, что много лет валялся без упаковки в автомобильной аптечке. Из разрисованного неба рвутся мощные капли, они бьют сочной капелью, похожей на земляничные ягоды, от них веет ароматом чабреца и дикого шалфея, в которых ягоды прячутся от дождя. А от этого старого бинта отдаёт сухостью всех прошлых времён.

Я продолжаю прыгать козлёнком. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Мокрый щебень – сухой щебень, мокрые листья – сухие листья, бутоны цветочные закрыты – бутоны цветочные раскрыты. Я под дождливым небом – я под сухим небом.

И самое невероятное случается, когда я прекращаю прыгать и замираю под небом цвета высохшего бинта, а затем протягиваю руки сквозь невидимые пограничные столпы, и тогда в мои сложенные лодочкой ладони барабанят весёлые капли.

И именно теперь, когда совсем позабыто, когда ты давно перестала верить и помнить, перестала ждать и мечтать, оно приходит, оно становится сказкой и реальностью одновременно. И ты смеёшься – звонко, легко и без всякой причины, смеёшься так, как смеются только в детстве.

Ведь теперь ты знаешь: на свете есть волшебное место. Место, где кончается дождь.

Когда это случается, я воображаю, что там, над облаками, есть свой цирк, в котором работает очень весёлый и смешной клоун. Всё небо превращается в заезжий цирк-шапито.

Огромный рояль притащили кони-савраски. Поднимается крышка рояля, и оттуда выскакивает клоун в красном колпаке, жёлтом трико с бубенчиками на вороте и манжетах. Он кружится и прыгает, смеша юных гимнасток, что несутся мимо него на белых пони по лазоревой арене.

Я шагаю по заливным лугам, перелескам, отбиваюсь от комаров веточкой черёмухи. Где-то там вдали мычат бурёнки, призывая маленькую пастушку, то есть меня. Бурёнки имеются в каждом доме, это наши кормилицы, без них не прожить. Сегодня наш черёд быть пастухами. Как чудесно, что вокруг ни одного мрачного облака, ни одной грозовой тучки.

И вдруг… с небесного цирка-шапито срывается дождь-хохотушка. Менее минуты длится его нашествие. Проходит десять минут, и вновь – нашествие, совсем короткое: пара минут, и враг снимает осаду. Я сбиваюсь со счёта. Семь или десять минут покоя – минутное нашествие, спустя двадцать минут отдыха – двухминутное, проходит пять минут – и вновь, а потом музыкальная пауза, и снова, снова, снова.

У клоуна, очевидно, закружилась голова, пока он пытался сосчитать, сколько же кругов проскакали пони с гимнастками вокруг рояля. А я даже не пытаюсь укрыться от минутных набегов. Я наконец догадалась, в чём дело. Клоун набирает воду в рот из старинного чайника с носиком дугой, надувает щёки и затем обрызгивает и облачных пони, и юных воздушных гимнасток, и рассевшуюся публику. Но никто не возмущается, все хохочут, всем весело и радостно. Радостно до слёз.

Ну конечно, эти минутные-двухминутные нашествия дождиков – это слёзы смеха. Небесный клоун выкидывает номера-трюки, и облака сначала сдержанно улыбаются, а затем хохочут, прикрывая рты ладошками. Но клоун не отступает, он сыплет шутками, прокалывает воздушные шарики, кувыркается, падает… Наконец хватает чайник и задорно полощет горло. Брызги летят во все стороны, и облака не выдерживают, они хватаются за бока.

Смех потрясает цирк-шапито. Слёзы срываются с надутых ватных щёк, мчатся вниз, на землю, а неугомонный клоун продолжает своё бесконечное небесное выступление.

Царское варенье

Лето было злым: жару нагнетало, жарой окутывало, а дождями не делилось.

Нежная малина засохла, не выдержав яростного натиска солнца, зато светолюбивый и засухоустойчивый крыжовник баловал ягодами, крупными и плотными. Он рос в конце дачного участка. В его кустах то и дело мелькали белая панамка, жёлтый сарафан и загорелые руки.

На крыльце дома показалась молодая, стройная женщина. Поправив непослушную прядь волос, она пыталась разглядеть в зарослях крыжовника свою дочь.

– Наташа, обедать пора! Иди в дом! – крикнула она.

Из кустов показалась двенадцатилетняя девочка с пушистыми светлыми волосами и редкими веснушками на носу.

– Сейчас, мам! Ещё один, последний стакан наберу и приду, – отозвалась она и опять исчезла в кустах крыжовника.

Женщина вошла в дом, где витал особый аромат сваренных в сиропе вишнёвых листьев.

В углу комнаты на стуле стоял медный таз с крыжовником. На накрытый белой скатертью стол женщина поставила солонку с крупной солью, тарелку с нарезанным хлебом, салатник, наполненный лёгким салатом, высокие запотевшие стаканы с холодным компотом. Затем она взяла белую супницу с тонкой золотой каёмкой и неразборчивой монограммой и осторожно налила в неё окрошку.

Бережно поставив супницу на стол и разложив приборы, женщина взглянула на часы. Они показывали полдень.

Тут ажурная занавеска взлетела, пропустив в дом босоногую загорелую девочку. Наташа крепко держала в перепачканных, поцарапанных руках большой стакан с ягодами.

– Вот! Последний, одиннадцатый принесла! – с гордостью сказала Наташа, протягивая стакан маме.

– Умница! Руки мыть и сразу за стол. Окрошка сегодня удалась.

– Ой, как вкусно пахнет! Ты сварила варенье без меня? Мам, ты же обещала мне сегодня рассказать про секретное варенье и научить его варить!

Мама взъерошила волосы на голове дочери, поцеловала в нос и с улыбкой сказала:

– Нет, не сварила. Куда ж я без тебя, помощницы, денусь!

Наташа вымыла руки, налила окрошку в тарелки себе и маме и, чинно сев за стол, сказала:

– Рассказывай! Ведь мы будем варить варенье из крыжовника? Ты всегда варила его одна и раздавала всем нашим друзьям и соседям.

– Ты кушай, а я буду рассказывать, – с улыбкой сказала мама.

…Когда мне было двенадцать лет, моя мама, твоя бабушка Валя, послала меня собирать одиннадцать стаканов крыжовника. Мне это занятие не очень нравилось, ведь крыжовник кололся, царапался, в руки легко не давался. Да и подружки меня звали гулять. Я торопилась и при этом не очень жалела ягоды, рвала их абы как.

Бабушка твоя посмотрела на эти мои ухищрения и сказала: «Плохая из тебя царевна получается!»