Ржавый гимн

— Что? — голос Сереброва стал тише.

— Он пробьет киль.

В каюте повисла тишина. Даже охрана, застывшая по углам, замерла - не дышала.

— На какой глубине он не будет угрожать судну? — спросил Серебров.

— На дне, — ответил Волков. — Только на дне. А это четыре километра. Наши лебедки не рассчитаны на такую глубину. Тросы - тем более.

— Буксировка? — Серебров перевел взгляд на Антонова. — Можем мы дотащить его до порта?

Антонов покачал головой.

— Нет. Трасса не исследована. Перепады глубин, подводные скалы, течения. Колокол будет зарываться в грунт, рвать тросы, менять центр тяжести судна. Шторм - и мы потеряем и артефакт, и «Вызов».

— Тогда — другое судно Сереброва спросил, и в его голосе впервые прозвучало нетерпение.

— Нужен специализированный плавучий кран, — сказал Антонов. — Грузоподъемностью не менее ста тонн. Ближайший такой - в Мурманске. Четверо суток хода, если погода позволит. — Он помолчал. — А у нас нет четырех суток.

— Почему?

— Люди, — сказал Волков. — Вы видели, что происходит. Голоса. Тени. — Он закатал рукава. — Это не пройдет. Это только начинается. И если мы не вернем Колокол на место - на самое дно, в ту самую яму, откуда его подняли, — мы все здесь умрем. Не утонем. Умрем. Медленно. Страшно.

Серебров смотрел на его руки. На порезы, на масло, на усталость. Молчал. Потом усмехнулся - невесело, с горечью.

— Люди напуганы, капитан. Напуганные люди слышат голоса, видят тени, придумывают болезни. Массовый психоз. Доктор Зайцева подтвердит.

— А если нет? — спросил Волков.

— Если нет — значит, они симулируют. Чтобы не работать. Чтобы списать стресс. Люди - стадные животные, капитан. Зараженные чужим страхом.

— А Белов? — Волков прищурился. — Белов не симулирует. Он стар, у него сердце. Он не притворяется.

Серебров помолчал. Посмотрел в сторону, на иллюминатор.

— У каждого своя работа, капитан. Белов - ученый. Его работа - бояться. На то он и ученый. — Он повернулся к Волкову. — Вы предлагаете бросить артефакт. Бросить все. Деньги. Экспедицию. Ваш гонорар. — Его голос стал тише. — Вашу сестру.

Волков выдержал его взгляд.

— Я предлагаю нам выжить. А потом, если сможем, вернуться сюда с нормальным оборудованием, нормальными людьми и нормальной защитой. Или не возвращаться. И молиться, чтобы то, что мы разбудили, заснуло снова.

Серебров отвернулся к иллюминатору. За стеклом - черная вода. Где-то там, внизу, на стометровой глубине, висел Колокол. Пусть и не угрожал судну напрямую, но его масса все равно давила на корпус — не физически, а иначе. Как предчувствие.

— Мне нужно подумать, — сказал он тихо. — Идите. Оба.

Антонов и Волков переглянулись. Вышли.

В коридоре, за закрывшейся дверью каюты, Волков прислонился к переборке, закрыл глаза. Шепот вернулся — сразу, как только он остался один.

вернись

останься

ты уже не уйдешь

— Он не остановится, — сказал Антонов. — Серебров. Он не бросит артефакт. Это его жизнь.

— Тогда мы все умрем, — ответил Волков, не открывая глаз.

Он пошел к трапу. Надо было найти Белова. Надо было понять, что происходит с людьми. И надо было придумать, как уговорить Сереброва отпустить Колокол, пока не поздно.

Он не знал, что поздно уже было.

Рука чесалась. Волков машинально потер запястье, взглянул мельком - и не придал значения. Маленькое коричневатое пятнышко, чуть больше родинки. Натер, наверное, гидрокостюмом. Или укусил кто-то.

Он спустился по трапу, не замечая, как под пальцами, сквозь тонкую перчатку, чешется кожа. Не замечая, как пятнышко пульсирует - слабо, едва заметно, в ритм сердцу.

Или — чему-то другому.

Каюта, которую Волков делил с Беловым, превратилась в склад безумия.

Профессор занял все - стол, койку, пол, даже маленькую полку над раковиной. Распечатки графиков висели на стенах, приклеенные скотчем. Карты испещрены стрелками и датами. На койке - раскрытые книги в кожаных переплетах: «Мифы народов мира», «Атлантида: за и против», какой-то дореволюционный справочник по нечистой силе.

— Капитан! — Белов поднял голову от ноутбука. Его лицо было еще более изможденным, чем утром. Под глазами - черные круги. Губы потрескались. — Вы должны это видеть.

— Что?

— Спектрограмма последних десяти часов. Смотрите!

Он развернул экран. Волков увидел график - нарастающую волну с острыми пиками.

— Частота выросла в три раза, — Белов ткнул пальцем в экран. — Это не случайно. Колокол не просто пульсирует — он посылает сигналы. Структурированные. Осмысленные.

— Вы хотите сказать, что он с нами говорит?

— Не с нами. В себя. Он настраивается. Готовится. К чему-то, что скоро произойдет.

Волков молчал. Его рука чесалась - там, где вчера ничего не было. Он потер запястье, потом посмотрел на него мельком.

Пятно.

Маленькое, темное, на изгибе руки. Не синяк — цвет другой. Коричневатый, ржавый.

— А вы? — спросил он Белова. — У вас есть такие?

Профессор замер, потом медленно закатал рукав. На предплечье, чуть выше кисти, расползалось точно такое же пятно, больше, чем у Волкова. Кожа вокруг него выглядела сухой, потрескавшейся.

— Когда появилось? — спросил Волков.

— Утром. Я не заметил. А потом стало чесаться.

— Что вы об этом думаете?

— Не знаю. — Белов опустил рукав. — Но боюсь, что это только начало.

Волков вышел в коридор. Шепот усилился - теперь он шел не из стен, а из головы. Собственной головы.

вернись

останься

ты уже здесь

Он потер руку и направился к лазарету.

Анна Зайцева работала не покладая рук. Трое раненых - двое с палубы, один из охраны - лежали на койках, стонали, бредили. Она закончила перевязку и заполняла карты.

— Доктор.

— Капитан. — Анна подняла голову. — Вы в порядке?

— Что вы имеете в виду?

— У вас лицо бледное.

Волков подошел к столу, протянул руку, закатал рукав.

— Посмотрите.

Анна склонилась. Ее пальцы - профессионально уверенные - коснулись его запястья.

— Когда появилось?

— Не знаю. Сегодня. Или вчера. Я не следил.

Она достала лупу, осмотрела пятно, потом отодвинулась.

— Кожа грубая, ороговевшая. Цвет — атипичный. Похоже на кератоз, но я не уверена. Может быть аллергическая реакция, но на что? Вы контактировали с чем-то необычным?

— С колоколом.

Анна посмотрела на него. В ее глазах - усталость и тревога.

— Капитан, я не знаю, что это. У троих из команды такие же пятна. У Белова — большое, на предплечье. Может быть, это заражение? Или токсическое воздействие?

— Вы списываете на медицинские причины?

— Я ищу медицинские причины. Потому что если их нет — она замолчала, подбирая слова, — то у меня нет лечения.

Волков сел на табурет.

— Вы слышите голоса?

— Да, — Анна не отвела взгляда. — Шепот. Тени по углам. Но я списываю это на стресс и недосып.

— А если это не стресс?

— Тогда, капитан, у нас большие проблемы.

Повисла тишина. Волков потер переносицу, потом спросил:

— Доктор, откуда здесь столько людей? Мне доложили, что команда - только мы. А их десятки.

Анна усмехнулась - устало, безрадостно.

— Вам доложили о вашей команде, капитан. Те, кто подчиняется вам. Швецов, Белов, я, Орлов Это правда. Остальные - экипаж судна. Матросы, техники, повара, медики. Они подчиняются капитану «Вызова», а не вам. — Она вздохнула. — Простите, но это не ваше дело. Ваше дело - артефакт. А мое - люди. Плохо, что они пересеклись.

Волков кивнул, встал.

— Спасибо, доктор.

— Капитан. — Анна остановила его. — Следите за пятном. Если оно растет сразу ко мне.

Волков вышел от Анны. Голова гудела. Не от голосов - от мыслей.

«Симулируют. Массовый психоз. Стадные животные».

Слова Сереброва застряли в голове, как заноза. Может, он прав. Может, все это — страх, усталость, изоляция. Люди слышат то, что хотят услышать. Видят то, чего боятся.

А пятно на руке? Тоже страх?

Он потер запястье. Оно чесалось - не сильно, но настойчиво. Волков посмотрел: маленькое коричневатое пятнышко, чуть больше родинки. Ничего страшного. Пройдет.

Волков нашел Димана в машинном отделении.

Не у генераторов, не у пульта управления - в самом дальнем углу, за штабелем ящиков с инструментами, там, куда почти не проникал красный свет аварийных ламп. Сидел на полу, привалившись спиной к холодной переборке, и смотрел в телефон.

— Швецов, — позвал Волков.

Диман не поднял головы. Его пальцы - перепачканные маслом, с обломанными ногтями - медленно листали экран. Фотографии сменяли одна другую: девушка, смеющаяся в камеру; девушка с чашкой кофе; девушка, заснувшая на диване, укрытая пледом.

— Дима, — Волков подошел ближе, опустился на корточки. — Ты как?

— Она придет, — сказал Швецов. Голос - чужой, ровный, без интонаций. — Она должна прийти. Билеты уже куплены.

— Кто?

— Вика. Невеста моя. — Диман поднял глаза, и Волков увидел то, чего никогда не видел в этом парне. Не страх. Не панику. Пустоту. — Я ей сказал: «Жди. Через неделю вернусь. С деньгами. Свадьбу сыграем». А сам не вернусь. Я понял уже. Не вернусь.

— Отставить, — голос Волкова стал жестче. Не громче - жестче. — Соберись. Ты на службе, боец. Твоя задача - не раскисать, а работать. Мы еще не на дне. Понял?

Диман посмотрел на него. В глазах - бездна.

— А где мы, командир?

— На плаву. И будем на плаву, пока я говорю. — Волков выдержал его взгляд. — Ты меня слышишь, Швецов? Мы выйдем из этого. Вместе. С твоей свадьбой. С деньгами. Все будет. Но для этого ты должен держать себя в руках. Ясно?

— Ясно, — ответил Диман. По-уставному. Автоматически. Но в глазах - пустота не ушла.

Волков помолчал. Потом спросил тихо, почти шепотом - как спрашивают о чем-то постыдном, о чем не принято говорить вслух:

— Дима ты слышишь что-нибудь? Ну странное?

Диман поднял на него глаза. Долго смотрел. Потом кивнул —-один раз, медленно.

— А ты? — спросил он так же тихо.

Волков не ответил сразу. Потеребил край рукава, сжал, разжал пальцы.

— Может быть, — сказал он осторожно. — Не уверен. Иногда кажется Или это ветер. Или трубы. Не пойму.

— Я тоже сначала не понимал, — сказал Диман. — Думал, уши заложило. Или давление. А потом — он замолчал, подбирая слова. — Потом понял, что это не звук. Это внутри. Как будто кто-то стоит рядом и говорит. Не в ухо - в голову.

— И что он говорит?

— Слова. Отдельные. Не разобрать. — Диман поморщился, потер висок. — «Вернись». Или «останься». Не пойму. А ты? Тоже слышишь?

Волков выдержал его взгляд.

— Иногда, — сказал он. — Кажется. Но я не уверен. Может, это просто нервы.

— А если нет? — спросил Диман.

Волков не ответил.

Швецов сидел на корточках, привалившись спиной к холодной переборке. Телефон валялся на полу - экраном вниз, но оттуда все равно доносился тихий, надрывный смех. Вика на записи - смеялась, звонко, счастливо, не зная, что ее голос звучит в аду.

Диман не поднимал головы.

— Я ударил его, — сказал он. Голос — не живой, не мертвый. Так говорят в бреду, когда уже не важно, слушают тебя или нет.

— Кого? — Волков опустился рядом.

— Колокол. Когда лебедки ломал. — Швецов поднял руки. Волков увидел их — ладони в темных, глубоких полосах, будто кто-то провел по коже раскаленной проволокой. Коричневатые, сухие, с мелкими трещинами, из которых не сочилась кровь — что-то другое. Вязкое. Темное.

— Ты чем его ударил? — спросил Волков, хотя боялся ответа.

— Тросом, — Диман криво усмехнулся. — Стопорным. Запасным. Обмотал вокруг лебедки, чтобы барабан заклинило. А потом оно пошло.

— Что пошло?

— Вибрация. Через трос. В руки. В кости. В голову. — Он поднял глаза — пустые, мутные, с красными прожилками. — Я дернул. Сильнее, чем надо. Хотел хотел, чтобы он почувствовал. Боль. Хотя бы каплю. Как мы.

Волков молчал. Диман опустил руки, сжал кулаки. Трещины на ладонях натянулись, стали глубже.

— Не почувствовал, — прошептал он. — А я — да. Теперь вот руки болят. Всегда. Каждый раз, когда он говорит.

— Он говорит сейчас?

Диман кивнул. Один раз. Медленно, словно голова стала слишком тяжелой.

— Не переставая.

Волков посмотрел на его ладони. Полосы пульсировали - не в такт сердцу, а медленнее. Как будто под кожей что-то жило своей жизнью. Дышало. Росло.

— Когда появилось? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Не помню, — Диман отдернул руки, спрятал за спину. Как ребенок, который боится, что у него отнимут что-то важное. — Час. Два назад. Не помню.

Он потянулся за телефоном, лежащим на полу. Пальцы дрожали - не мелко, крупно, как в лихорадке. Экран загорелся. Волков успел увидеть: девушка в свадебном платье. Снимок в примерочной - она кружилась, платье разлеталось колоколом, лицо сияло.

— Она ждет, — прошептал Диман, поглаживая стекло кончиком пальца — того самого, с ржавой полосой. — Билеты купила. Говорит, свадьбу не отменять. Говорит, через неделю вернешься. А я

Он не договорил. Глотнул воздух - жадно, с присвистом, как человек, который забывал дышать.

— Ты был на «Курске», командир, — сказал он вдруг. — Не на лодке — в спасательной. Видел тех, кто не вернулся. Фотки их. Жен. Матерей.

— Был.

— Тебе не страшно было? Когда понял, что они там, внизу, а ты — здесь? И ничего не можешь?

Волков молчал. Секунду. Две. Тишину заполнял шепот - из углов, из стен, из переборок.

— Страшно, — сказал он. — Было страшно. И больно. И мерзко. До рвоты. Потому что я выжил. А они — нет.

— И как ты с этим — Диман запнулся, подбирая слово, — справился?

Волков посмотрел ему прямо в глаза.

— Никак. Ты не справляешься с таким. Ты просто живешь дальше. Потому что у тебя нет выбора.

Диман кивнул. Медленно. Потом спросил - тихо, почти беззвучно:

— А у меня есть выбор?

— Какой? — Волков уже знал, что услышит. Но спросил.

— Слышать — или слушать. — Диман поднял голову, и Волков увидел его глаза — мутные, красные, но в них, на самом дне, еще теплилось что-то человеческое. — Он сказал Колокол. Что я должен выбрать. Ее или его. Вику или это.

— И что ты выбрал?

Диман посмотрел на телефон. На девушку, которая кружилась в свадебном платье. Потом перевел взгляд на свои руки - на ржавые полосы, которые уже не скрыть.

— Не знаю, — прошептал он. — Пока не знаю.

Волков встал. Колени хрустнули - он замер, прислушиваясь к шепоту. Тот нарастал. Слова становились отчетливее.

отойди

отойди от него

он уже наш

— Дима, — сказал Волков, протягивая руку. — Поднимайся. Работать надо.

Швецов посмотрел на его ладонь. Долго. Потом взялся - и Волков почувствовал, какой горячей стала его рука. Обжигающе, нечеловечески горячей. И скользкой - от масла, пота и той темной, вязкой жидкости, которая сочилась из трещин на ладонях.

Диман поднялся. Шатнулся. Устоял.

— Есть, командир, — сказал он. И в голосе — на секунду — промелькнуло что-то живое.

Он спрятал телефон в карман комбинезона. Посмотрел на дверь. На глазок, за которым чернел коридор.

— Пошли, — сказал Волков.

Они сделали несколько шагов. За спиной, в углу, где почти не горели лампы, шепот превратился в голоса. Не в один - в несколько.

уходи

уходи, пока можешь

он наш наш наш

Волков не обернулся. Но знал - теперь выбирать придется не только Диману. И что следующая встреча может быть последней.

Он толкнул дверь машинного отделения. Та открылась с протяжным скрипом - как стон. Как предупреждение.

Они вышли в коридор, и дверь за ними захлопнулась сама.

Лебедки выли. Не гудели - выли, как раненые звери, которых заживо перемалывает мясорубка. Гул нарастал, ввинчивался в череп, заставлял зубы ныть, а виски пульсировать так, будто кто-то пытался просверлить дыру прямо между глаз.

Волков стоял у пульта, вцепившись в рычаги. Металл под ладонями дрожал - не мелкой вибрацией, а крупной, судорожной дрожью, как мышцы загнанной лошади. Рычаги не поддавались. Они были заперты намертво.

— Отключи питание! — заорал он в рацию.

— Не могу! — голос Димана был чужим, искаженным помехами или страхом — Волков не мог разобрать. — Аварийный протокол он заблокирован с мостика!

— С мостика?

— Там никого, командир. Вообще никого. Я проверил по камерам. Пусто. Но индикаторы горят. Кто-то или что-то запустило подъем.

Волков выругался. Рванул к трапу, перепрыгивая через ступени. Коридор второго уровня встретил его красным светом аварийных ламп - густым, маслянистым, как свернутая кровь. И шепотом.

вернись

останься

ты уже здесь

Шепот шел не из динамиков. Не из стен. Из головы. Из самого позвоночника.

Волков зажмурился, тряхнул головой, заставил себя не слушать. Пробежал мимо двери Белова - за ней было тихо, профессор, наверное, уже уткнулся в свои графики. Мимо лазарета - там горел свет, слышались голоса, но не крики, а тихие, больные стоны.

Дверь в каюту Сереброва была закрыта. Волков ударил в нее кулаком, потом еще раз, уже ногой.

— Открывайте! Лебедки вышли из-под контроля! Колокол идет наверх!

Замок щелкнул. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Антонов - бледный, с запекшейся коркой крови в ноздрях, но спокойный. Слишком спокойный. Как человек, который уже видел худшее и знает, что худшее еще впереди.

— Входите, капитан. Виктор Леонидович ждет.

Каюта Сереброва превратилась в командный пункт. На столе - развернутая карта с концентрическими кругами. На экране - данные о глубине, нагрузке, угле натяжения тросов. Цифры скакали так, будто с ними бились в конвульсиях.

Сам олигарх сидел в кресле, вцепившись в подлокотники. Его лицо было серым, под глазами залегли черные тени - за несколько часов он постарел на десять лет. Но глаза остались холодными. В них не было страха. Был расчет.

— Колокол не влезет на палубу, — сказал Волков, глядя ему прямо в глаза. — Вы это знаете. Я вам говорил еще до погружения. Пятнадцать метров в высоту, пять в диаметре. Вес — не сорок тонн, как вы обещали, а все шестьдесят. А может, и все восемьдесят. Он перевернет судно.

Серебров молчал.

— Два часа, капитан, — наконец произнес он. Голос был хриплым, как будто он долго кричал или пил соленую воду. — Я дал вам два часа. Это был мой предел.

— Лебедки запустились сами. Кто-то активировал аварийный подъем с мостика.

— Кто?

— Я не знаю.

— Вы не знаете? — Серебров приподнял бровь. — Вы отвечаете за операцию, капитан. А вы не знаете, кто управляет вашими механизмами.

— Сейчас не до выяснений. Нужно опустить Колокол, пока не поздно.

В этот момент «Вызов» качнуло. Не плавно, как на волне, - резко, с металлическим стоном, от которого зазвенела посуда на столе и заскрежетали переборки. Антонов схватился за столешницу. Сереброва бросило на подлокотник, он едва удержался.

— Что это? — спросил он, и в его голосе наконец-то проскользнуло что-то живое.

Антонов уже был у прибора, отслеживающего крен. Цифры прыгали как бешеные.

— Виктор Леонидович, судно накренилось на двенадцать градусов. Колокол он на глубине сто двадцать метров. Его масса смещает центр тяжести. Если подъем продолжится

— Что?

— Мы перевернемся. Через двадцать минут, если не раньше.

Серебров посмотрел на Волкова. В глазах - холодный расчет и что-то еще. Страх? Нет. Злость на то, что мир не подчиняется его воле.

— Вы можете опустить его?

— Лебедки заблокированы, — повторил Волков. — Но я попробую.

Он выскочил из каюты и бросился к трапу. Гул нарастал - теперь это был не просто звук, а физическое давление, как перед приступом мигрени, когда кажется, что глаза сейчас выпадут из орбит.

Диман уже был на палубе. Стоял у пульта, вцепившись в рычаги так, что побелели костяшки. Его лицо, освещенное красными лампочками и багровым отблеском от воды, было искажено - не страхом даже, а чем-то более древним.

— Не идут, — прохрипел он. — Не идут, командир. Я пробовал все. Аварийный сброс. Прямое отключение питания. Они просто не слушаются.

Волков отодвинул его, сам вцепился в рычаги. Металл под пальцами был горячим - лебедки работали на пределе. Он потянул на себя, потом нажал кнопку аварийного торможения. Тросы дернулись, но не остановились.

— Почему? — спросил он, не веря своим глазам.

— Я же говорю! — Диман почти кричал, и в его голосе Волков услышал то, чего не слышал никогда. Не панику. Отчаяние. — Это он! Колокол! Он сам себя тащит! Не хочет возвращаться!

Диман посмотрел на тросы. Они вибрировали - не от натяжения, а как живые. Как будто по ним, снизу, оттуда, где в черной воде пульсировал древний артефакт, шел не ток - что-то другое. То, от чего кости начинают зудеть, а мозг плавится.

— Тогда надо ломать, — сказал Волков.

— Что? — Диман не понял.

— Лебедки. Если не можем остановить — сломаем.

В этот момент снизу, из глубины, донесся удар.

Не гул. Не вибрация. Удар. Металлический, тяжелый, как будто кто-то огромный и очень старый ударил кувалдой по колоколу. От этого звука заныли зубы, заложило уши, а в груди - там, где сердце - что-то екнуло.

БУМ.

Звук шел через воду, через корпус, через палубу, через подошвы ботинок. Волков почувствовал его позвоночником. И через секунду - снова.

БУМ.

Колокол не просто поднимался. Он звонил. Медленно, тяжело, неумолимо. Било внутри черной громады раскачивалось и ударяло в стенки, и каждый удар отдавался в костях, в зубах, в глазах.

— Вырубай питание! — заорал Волков, перекрывая звон.

Диман рванул к рубильнику. Тот не поддавался.

— Заклинило! — крикнул он, дергая снова и снова. — Блокировка!

Механизм, защищающий лебедки от аварийного отключения, сработал на полную мощность. Кто-то - или что-то - сделал все, чтобы подъем нельзя было остановить.

БУМ.

Волков посмотрел на океан. Вода у борта кипела. Не от температуры - от вибрации. Пузырьки газа поднимались со дна, тысячи, десятки тысяч пузырьков, и в каждом, казалось, отражался багровый свет.

Колокол был уже близко. Волков видел его силуэт под водой - черное пятно, которое росло с каждой секундой.

— Режь кабели! — заорал он. — Питание лебедок! Руби!

Диман заметался по палубе, нашел топор - тот самый, что висел у пожарного щита. Схватил, размахнулся.

БУМ.

Удар топора пришелся по толстому кабелю, идущему к пульту. Изоляция хрустнула, но кабель не перерубился. Диман ударил еще раз. Еще. Медь брызнула искрами, запахло горелой изоляцией. Но лебедки продолжали работать.

БУМ. БУМ.

Звон учащался. Удары била следовали один за другим, и в этом звоне Волкову начало чудиться что-то осмысленное. Не просто звук - послание.

поднимите

меня

я иду к вам

Диман бросил топор, подбежал к лебедке, залез внутрь механизма. Ударил разводным ключом по предохранительному клапану - хлопок, масло брызнуло вверх, окатило его с ног до головы. Ударил еще раз - по гидравлическому распределителю.

БУМ!

Металл заскрежетал. Что-то хрустнуло, и один из тросов обвис. Лебедка взвыла - не так, как раньше, а по-другому. Надрывно, как животное, которому перебили позвоночник. Барабан замедлил вращение, дернулся, замер.

И звон стих.

Не сразу. Последний удар - длинный, тягучий, как стон - прокатился по воде, по палубе, по грудным клеткам людей, замер где-то за горизонтом.

Тишина.

Волков стоял, вцепившись в поручни. Внутри все дрожало. Не от холода - от того, что он только что слышал.

Диман вылез из механизма. Весь в масле, в мелких порезах. Смотрел на Волкова глазами, в которых не было ничего.

— Остановил, — сказал он. — Мы не должны были его трогать. Никогда.

Он бросил ключ на палубу - тот звякнул, прокатился по металлу и замер у леерного ограждения. Развернулся и пошел к трапу, не оглядываясь. Спина прямая, шаги тяжелые. Человек, который только что убил надежду. Или спас жизнь.

Волков остался у пульта. Кровь из разбитых механизмов - чья кровь? масло? - капала на металл, собиралась в маленькие лужицы, отражала красный свет аварийных ламп. Колокол замер на стометровой глубине. Слишком близко. Но уже не смертельно.

«Вызов» медленно выпрямился. Пятнадцать градусов крена. Десять. Пять. Ноль.

В каюту Сереброва Волков вернулся не через десять минут - через пятнадцать. Он не бежал. Он шел медленно, чувствуя, как гудят мышцы, как ноет руки.

Олигарх стоял у иллюминатора, глядя на черную воду. Антонов сидел за столом, закрыв лицо руками. Охрана замерла по углам, как статуи. Никто не проронил ни слова.

— Лебедки сломаны, — сказал Волков. Голос сел, звучал хрипло, чужим. — Подъем невозможен.

Серебров медленно повернулся. Его лицо было спокойным - слишком спокойным для человека, который только что потерял артефакт своей мечты.