- -
- 100%
- +
© Наталья Плотникова, 2026
ISBN 978-5-0070-0263-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Сначала было больно, а потом стало страшно…
Рита. Мама назвала меня Маргаритой в надежде на то, что окружающие будут величать её дочь королевским именем Марго. Но никогда и никто, кроме мамы, меня так не называл. Всегда и для всех я была просто Риткой. Когда кто-то малознакомый случайно называл меня Маргаритой, я терялась, это было не моё имя, а имя какой-то чужой неизвестной мне девочки. Я Рита. Симпатичная, надеюсь. В меру взбалмошная, в меру непослушная, в меру хорошистка. По крайней мере, я была такой до недавнего времени.
Потасова Маргарита Фёдоровна. Теперь это имя написано на памятнике, который украшает мою могилу, то есть то место, где покоятся в ожидании воскресения мои мёртвые косточки.
***
— Рит, ну, Рита! — умоляюще, как ей казалось, простонала Лена. — Пойдём со мной, ну, пожааааалуйста.
— Да нет же! Как ты себе это представляешь? Тебя парень позвал на свидание, а не меня. Не пойду я, глупо это.
— Я боюсь одна идти.
— Дура ты, Ленка. Вот если бы меня Марк на свидание позвал, я бы точно не боялась, а ты, как маленькая, ей-богу.
— Я и есть маленькая, — скривила Ленка лицо и показала мне язык.
— Ты на два месяца старше меня, — возмутилась я.
— Не пойдёшь, значит? — сделала последнюю попытку Ленка.
— Не пойду, — подтвердила я.
Ленка — дура. Два месяца вовсю старалась привлечь к себе внимание новенького Сашки, а когда он её пригласил на свидание, сразу на попятный, «в кусты», меня с собой попыталась зазвать. А нужна я ему там была, на свидании с Ленкой? Офигел бы он от такой наглости, и глупости, и не уместности и сбежал. А ещё Ленку дурой бы назвал. И правильно бы сделал, дура она и есть, хоть и подруга мне. Мы с ней с первого класса вместе были. Ссорились, конечно, не без этого. Но наши ссоры — это всегда моя вина, а примирения — Ленкина. Я была очень обидчива, очень. В своё оправдание могу сказать, что по мере сил я старалась бороться с этим нехорошим качеством, потому что обижаться — это величайшая глупость, а я не хотела слыть глупой, но всё равно обижалась часто.
Ленке нравился Сашка. Сашке нравилась Ленка. А Ритке нравился Марк. А вот Марку Ритка не нравилась. Во-первых, он был старше меня на два года и считал меня мааааленькой. Во-вторых, у него была краля, стерва в овечьем тулупе, так мы её с Ленкой прозвали. Стерва красивая. Ей восемнадцать, как и Марку. Он ей шарики на День рождения надувал гелием в магазине, где я подрабатывала по выходным, подлец. Улыбнулся мне тогда своей белозубой улыбкой как соседке, мы в одном подъезде жили. Я его с четырнадцати лет между прочим любила, да ему без разницы было, «привет», да и всё. Обидно. Хоть и глупо. Глупо и обидно. В этих двух словах я была вся — глупая и обидчивая. Теперь-то я это понимаю. Теперь я многое понимаю. Но ведь теперь поздно…
Ничего путного из этого свидания, естественно, не вышло. Почему естественно? Из-за Ленкиного настроя, конечно. Это во всех делах так: как настроишься — так и пойдёт. Она видите ли, не знала о чём с ним наедине разговаривать. Как водится, с погоды начала. Он весь из себя такой скромный, она вся такая застенчивая, выводы из этого легко можно сделать. Хорошо, что я от природы не была застенчива. Не представляю, как бы я жила, будучи стеснительной. Мне мой темперамент нравился. Я вообще редко тосковала и со всеми находила общий язык, это как-то само собой получалось, я не старалась даже, значит, всё от природы, моей заслуги в этом не было, но я всё равно радовалась, что такая. Вот только от обидчивости мне очень хотелось избавиться. Что странно — на «просто знакомых» я не обижалась вовсе, а на близких часто: на маму, на папу, на сестру, на Ленку. Не могла себя понять в этом вопросе совершенно, может быть, гормональное что-то, а в гормонах я совсем не разбиралась.
А Ленка плакала, говорила, что жизнь кончена, она теперь замуж никогда не выйдет. По моему мнению, рано ей о таких вещах было думать, хоть она и старше меня на два месяца. Какой-то она ребёнок неразумный, беда с ней.
На меня вон Марк вообще не глядел, как на женщину, я имею в виду. Я ведь не плакала, а надеялась. Подкарауливала его в подъезде, когда он с учёбы шёл, якобы случайные встречи подстраивала. Разговаривала, с человеком надо разговаривать. Хотя с близким и молчать приятно. Но ведь это только с близким не возникает ощущения неловкости при молчании. А Марк тогда мне ещё не был близким. Правда, разговоры у нас в основном «привет», да «как дела?» Но каждый раз подлиннее, хоть на предложение, да подлиннее. Вода камень точит, а курочка, как известно, по зёрнышку клюёт, успокаивала я себя.
Глава 2
Тогда я снова обиделась на Ленку. В нашей школе есть такой предмет как МХК, мировая художественная культура расшифровывается. Тот урок, после которого произошла ссора, был посвящён Сороке, Григорию Васильевичу. Меня потрясла его трагическая судьба и картины, от которых так и веяло умиротворённостью. Разве крепостной мог писать такие картины? Такие добрые, настоящие? Разве крепостной не должен быть обижен на весь свет?
Я сказала Ленке, что в будущем, не знаю в каком, но желательно обозримом, либо сниму о нём фильм, либо напишу книгу, либо что-нибудь в этом духе, чтобы все почувствовали то, что почувствовала я там, на уроке. Ленка сказала, что ничего особенного в Сороке нет. Он не единственный крепостной художник, известный истории. И, вообще, о Сороке мало кто знает, как о художнике. Тут мы поспорили. Я специально вышла на улицу, в одном платье в 28 градусов мороза, чтобы удостовериться в своей правоте и опровергнуть слова Ленки. Но права оказалась она. Трое из троих прохожих ни о каком Сороке слышать ничего не слышали. Ленка торжествовала, она сказала, что я и сама через неделю о нём забуду, так что не надо корчить из себя невесть кого, радетельницу за судьбы крепостных талантов, а я опять почувствовала, как волна гневной обиды поднимается во мне, беря свои силы где-то в солнечном сплетении и доходя до горла, застревает там твёрдым комком.
На следующий день я в интернете читала психологические статьи о природе обидчивости. Много интересного откопала, так увлеклась, что хотела позвонить Ленке и поделиться с ней, но вовремя вспомнила, что мы в ссоре. Хотя обида прошла почти сразу, мириться с Ленкой я не спешила. Она тоже молчала весь школьный день. Я вполне себе хорошо общалась с другими девочками, да и с мальчиками тоже. А вот Ленка была одна, нет, я не злорадствовала, я её жалела, надеялась, что подойдёт, но она не подошла.
«Причина скрыта в воспитании, если ребёнку потакать во всех его капризах, поощрять его неправильное восприятие видения мира, то и во взрослой жизни ему будет очень некомфортно, потому что придётся сталкиваться с жизненными ситуациями, на которые его близкое окружение повлиять будет уже не в силах. В итоге формируется личность с низкой самооценкой, неспособная противостоять трудностям и предпринимать попытки к их преодолению, часто впадающая в депрессивное состояние, во время которого будет обвинять в своих бедах весь мир, в результате психика зациклится на обиде к окружающим, что может стать причиной неврозов.» Это я не сама придумала. Это я дословно цитирую прочитанную статью из интернета. Не помню сейчас, на каком мудром сайте я это отыскала. Но я не была такой! Не была! У меня не было низкой самооценки, я не впадала в депрессии, я не… ребёнок, в конце-то концов. Я была почти взрослой женщиной. Ленки мне всё-таки не хватало. Почему она не подошла, как обычно? Гордость у неё. А у меня? И у меня была гордость. Но я старалась, статьи всякие вот читала. И я побежала за телефоном.
***
Сначала мы долго разговаривали по телефону, потом Ленка прибежала ко мне домой, я открыла дверь, и мы обе молча смотрели друг на друга и плакали. Я любила Ленку, я любила её сильно, даже, наверное, сильнее самой себя или по крайней мере также сильно, как себя. А свою семью я любила ещё сильнее, хотя куда уж тут было сильнее? Я обижалась не из-за капризов пустых, а из-за эгоизма, который тем не менее проистекал из любви. Мне почему-то казалось, что близкие любят меня гораздо меньше, чем я их. А я хотела, чтобы меня любили также сильно, мне было необходимо, чтобы они без меня просто шагу ступить не могли, а моё мнение о чём-либо было для них авторитетным. Это мне Ленка объяснила. Та самая Ленка, которую я знала с первого класса, та, которая дура, которая не представляет, о чём разговаривать с парнем на первом свидании. И когда это она успела поумнеть?
А потом мы разработали план, ибо с меня уже хватит, решила я. Сколько можно было бродить вокруг да около. Надо уже было брать. Кого? Ну Марка, конечно, кого же ещё. Хотя «разработали» это слишком, план мы банально слямзили из этих глупых сериалов. Сериалы, может, и глупые, а план вполне показался нам подходящим. Какой же тупой эгоисткой я тогда была. Разве можно так бесцеремонно влезать в чужую жизнь и душу своими грязными лапищами?
— Нужен другой мужик, — категорично заявила Ленка, забравшись с ногами на мой диванчик.
— Она не посмотрит на другого, когда есть Марк, — не согласилась я. — Я бы точно не посмотрела.
— А мы такого найдём, на которого посмотрит, — возразила оптимистично Ленка, забрасывая в рот сухарик.
— И где мы его найдём? — хмыкнула я. — А если и найдём, то почему бы тебе такого замечательного парня себе не оставить?
— Мы попросим Танькиного брата! — гордясь собой, выложила Ленка.
— А он так и согласится, — в тон ей ответила я. Танька тоже как бы наша подруга, живёт в одном дворе с Ленкой. Она красивая, а её брат ещё красивее. Ему девятнадцать, какое-то время назад Ленка по нему страдала, да не нравилась она ему. Никаких девушек в его окружении не наблюдалось, видимо, поэтому Ленка и решила сбить стерву с пути истинного с его помощью.
— Он точно не согласится, — завертела я головой отрицательно. — Он красивый, конечно, но… нет, нам его нипочём не уговорить.
— Нам нет, а Таньке да.
— И Таньке нет, — не согласилась я.
— Танька его заставит, — усмехнулась Ленка недобро. — Она про него кое-что знает.
— Он покуривает что ли? Так ему девятнадцать, не думаю, что родителей это шибко удивит.
— Не, не покуривает, — округлила страшно глаза моя подружка. — Он совсем недавно стал… папочкой.
— Чтоооо? — в этом месте я почувствовала, как мои глаза от удивления практически выпадают из орбит. — Митька стал папочкой. Боже мой! Да быть этого не может!
— Ещё как может. И не заниматься он к друзьям уходит, а работать. Ра-бо-тать. Ребятёнка-то содержать надо. Хотя… в этом смысле он, конечно, молодец. Не бросил.
— А ты откуда всё это знаешь? — прищурилась я, по счастью, глаза всё-таки остались на своём месте.
— Танька мне ещё месяц назад рассказала по секрету.
— И ты молчала, — я снова почувствовала обиду. Знала и молчала. «Ну как же так?» — распереживалась я.» У них есть от меня секреты. Неужели Танька ей ближе, чем я?» Все мои мысли разом тут же отразились на моём лице.
— Ты снова обиделась? — без обиняков спросила Ленка.
— Нет, — проглотив комок, ответила я.
— Хорошо, исправляешься на глазах, — улыбнулась подруга кончиками губ, пристально посмотрев в мои глаза.
— Хорошо, — подтвердила я и тоже постаралась улыбнуться, кривоватая вышла улыбка, губы дрожали, я чувствовала их дрожь. — Что там с Митькой?
— У него есть ребёнок. У него и у некой Марины. А Марине между прочим семнадцать не так давно стукнуло. Не так давно. То есть, когда она забеременела от твоего «подзащитного,» то явно была несовершеннолетней.
— Это неправда! — я снова горячо кинулась защищать Митьку. — Не мог он так поступить с девушкой. И как случилось, что родители не знают, а Танька узнала? Дура твоя Танька, и ты дура, раз ей поверила.
— Сейчас я, кажется, обижусь, — надула и без того пухлые губы подружка.
— Не верю я, не верю, хоть убей меня не верю, — я встала ногами на диван и запрыгала. — В жизни большей бредятины не слышала. Не такой Митя, не такой.
— Ой, а тебе-то откуда знать, такой он, не такой…
— Вот и знаю, знаю, знаю, — упрямо защищала я Митю.
Я и правда знала. Этот ребёнок, если он вообще не является плодом воображения этой полоумной Таньки не мог быть Митькиным. Это ребёнок кого-то другого. И если Митьке нужно, чтобы Танька считала иначе, значит, пусть она так и считает.
— Ну даже если и Митькин, — сказала я, растягивая слова. — Мы не уподобимся Таньке, мы не прибегнем к жалкому шантажу. Мы выше этого.
— Ага, выше, а низкие планы всё-таки строим, — съехидничала Ленка.
— Это не низкие планы, мы… проверяем стерву. Если она любит моего Марка, я… смиренно отойду в сторону, склоняя голову перед истинной любовью, — торжественно провозгласила я.
— Но где мы возьмём рокового мужчину? Я на Митьку рассчитывала, когда предложила.
— Мы Макса попросим. Ему уже семнадцать, выглядит он старше, характер у него препротивный, думаю, он согласиться нам помочь, хотя бы из желания сделать «каку» окружающим.
— О да. Думаю, твоя идея лучше, — согласилась Ленка. Хоть от Митьки отступилась, слава Богу. Что же это всё-таки за ребёнок?
***
Макс Волжанин. Богатенький маменьки-папенькин сынок. У папы в хозяйстве имеется туристическое агентство и небольшая, но сеть продуктовых магазинов. Сынок избалован донельзя и хамоват, учителя в шоке, одноклассники в напряге, но к нам с Ленкой относился вроде бы неплохо, я не обольщалась на свой счёт, да и на Ленкин тоже, просто моя мама — преподаватель в художественной школе, а Макс имел счастье или несчастье туда «ходить» одно время. Моей маме палец в рот не клади, она мигом урезонивала кого надо и кого не надо аналогично. Так что Макс неплохо относился ко мне «чисто из уважения» к своему бывшему наставнику. Но, я подумала, что идея проверить стерву на вшивость ему придётся как раз по душе, он себя неотразимым считает. Эдвард Каллен доморощенный.
***
И Макс не отказал. Мне показалось, что он даже обрадовался, как будто всю свою семнадцатилетнюю жизнь только и ждал того, что ему сделают подобное предложение. И дождался-таки. Мелькала ли в моей голове тогда мысль о том, что совершаемое нами действие не есть гуд? Да, положа руку на сердце, мелькала. Но ведь в любви и на войне все средства хороши. И потом, если стерва оказалась бы выше всего этого, то я поплакала бы, конечно, но смирилась. В самом деле смирилась бы, считала я самонадеянно.
Выяснить, где живёт стерва для нас с Ленкой оказалось проще простого: мы за ними проследили. Марк как истинный джентльмен и мужчина мечты, естественно, провожал свою девушку до дома. Машиной он тогда ещё не обзавёлся, иначе нам бы за ними было не угнаться. А так они медленно шли по заснеженной улице, увлечённые друг другом и не замечали, что за ними следят два подростка в четыре глаза. Я ревновала жутко. Хоть Марк и не мой парень, а её, но я ревновала. Ему не было никакого дела до прохожих, он смотрел только на неё, говорил с ней, держал её за руку, одетую в пушистую варежку. У меня даже под ложечкой засвербело от ревности и осознания того, что мы совершаем непоправимую ошибку, не должны мы исполнить то, что задумали. Но Ленка тянула меня вперёд, и я покорно шла за своим любимым и его возлюбленной.
Глава 3
На следующий же день Макс вступил в игру. Стерва ходила в яркой салатной шапке, по этой выдающейся детали Максу и предстояло её узнать. Правда, для этого ему пришлось прогулять занятия в школе. Впрочем, это нашего напарника (или правильно будет пособника?) ничуть не смущало. Я знала, что стерва учится заочно, а при этом ещё подрабатывает администратором в небольшом салоне красоты. Где ещё стерве работать? Задача Макса была в том, чтобы подкараулить её возле подъезда, спросить что-то типа, как пройти в библиотеку и при этом постараться понравиться настолько, чтобы она позволила ему проводить себя до работы. Ну а там… там уж как пойдёт. В лжеобаянии Макса я не сомневалась, но у стервы был Марк, а с ним никто не мог сравниться.
***
Все занятия мы с Ленкой сидели как на иголках. Ещё бы! Нас вполне можно понять. После школы побежали ко мне домой, предварительно созвонившись с Максом, на уроки он так и не пришёл, хотя на парочку вполне мог бы успеть. Макс загадочно улыбался в телефонную трубку, я прямо-таки чувствовала эту его дурацкую улыбку. Он пришёл, гордый собой и надменный. Одного только взгляда на него хватило, чтобы понять: получилось, у него всё получилось. Мне тут же стало обидно за Марка. Ну как же так? Он ведь в неё влюблён, кажется, а она… стерва подлая.
— Вашу стерву зовут Анечка, — сказал он, потягивая кофе с корицей. — Красивая, между прочим.
— А шапка-то у неё какая замечательная, — в тон ему протянула Ленка. — Мы хотим подробностей. Всё до мельчайших деталей.
— Во-первых, она сегодня не работала. И ни в какие полдесятого из дома не вышла. Я уже собрался уходить, потому что замёрз из-за вас, как тут она нарисовалась. В дублёнке и яркой шапке, всё, как вы сказали.
— Ну, а ты? Ты? — поторопила я.
— А я… неотразим, подкатываю к ней, улыбаюсь своими замёрзшими губами. «Подскажите, — говорю, — милая девушка, как мне до почтового отделения добраться?
— А она? — восхитилась Ленка Максом.
— Это судьба, — захохотал он. — Она шла именно туда.
— Да ты что? — мы обе аж подскочили на табуретках. — Правда, что ли?
— Я вас когда-нибудь обманывал? — серьёзно спросил он.
— У тебя просто не было возможностей, — заметила я справедливо. — И?
— И мы пошли плечом к плечу.
— О чём вы разговаривали? — спросила Ленка, забыв и про кофе, и про пироженки, и про всё остальное на свете.
— Обо всём, — задрал подбородок вверх Макс. — Она такая милая, да и я такой симпатичный. Представляю, как замечательно мы смотрелись со стороны.
— Ммм… — простонала Ленка, как мне показалось, завистливо. Она-то так не умеет, с незнакомцем и обо всём.
— В общем, она дала мне свой номер телефона.
— Так просто! Боже мой! Стерва она и есть. Первому встречному дала! — завозмущалась я.
— Только номер, только номер, — захохотал вульгарно Макс.
— Всё равно, это подло по отношению к Марку.
— А вы, значит, не подло поступаете, — хмыкнул наш пособник.
— Как выясняется нет, — ответила я. — Лучше как можно раньше Марку указать на её гнилую суть.
— Бедный Марк, — жалостливо протянул Макс. — Ну и бабы ему на пути встречаются. Одна честнее другой.
— Кстати, тебе больше нельзя сюда приходить! — сообразила я. — Вдруг ты со стервой столкнёшься.
— С Аааанечкой, — очень приторно протянул Макс и поцеловал кончики своих пальцев.
— Тьфу, — зло сплюнула я. — Какая гадость. Понравилась тебе эта девушка облегчённого поведения?
— Я бы даже сказала «супер лайт», — вставила Ленка. А я почему-то почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Я встала и подошла к раковине, чтобы никто не заметил этого предательства моего организма. Марка я после этого полюбила ещё больше, за его наивную доверчивость.
***
Я отчего-то затосковала. Очень часто какая-то странная грусть стала охватывать меня с самого момента пробуждения и держать в течение дня. Это состояние не было вызвано никакими причинами, жизнь моя текла, как и прежде: школа, подруги, любовь к Марку. Откуда же тоска? Ленка говорила, что я взрослею. Но разве взрослеть означает тосковать?
Макс был весел. Говорил, что Анечка от него в восторге. Они даже в кино ходили вместе. За его счёт, он с меня никаких денег не попросил, хотя мог бы. Я видела Марка и искала в его глазах следы грусти. Не находила, он ещё не знал тогда, что стерва нашла ему замену.
— Привет! — улыбнулся мне мой кумир и губами, и глазами.
— Привет, — посмотрела я на него. Бедный, бедный. И тут я решилась. — Как поживаешь?
— Хорошо, чего и тебе желаю, — засмеялся он. — Как твои дела?
Мы стояли возле нашего подъезда, снег пушистый и тёплый, он падал на его ресницы, невозможной длины. Зачем мальчику такие ресницы?
— Не знаю, — честно призналась я. — Что-то тоскливо мне в последнее время… без всяких видимых причин.
— С чего бы вдруг? — удивился он. — Вроде, ты всегда весёлая, всегда в настроении, с подружками…
— Не знаю, — снова сказала я и почувствовала пощипывание в носу, слёзы скатились по моим щекам. — Не знаю.
— Ну, ну, — неловко начал успокаивать меня кумир. — Не надо. Чёрт, совершенно теряюсь, когда девочки плачут.
Я улыбнулась. Какой же он был милый.
— А приходи ко мне в гости, — совершенно неожиданно сказал Марк. — Мама вареников настряпала.
— С творогом? — зачем-то спросила я. Хотя я на любые бы пошла.
— С картошкой, — засмеялся он.
— Пошли. А мама твоя ничего не скажет?
— Если ты не вытрешь слёзы обязательно скажет, подумает, что я тебя обидел.
— Разве ты можешь кого-то обидеть? — слёзы мои высохли, я засияла подобно мартовскому солнцу.
— Пойдём, соседка, — он дотронулся до моего плеча. Совершенно безобидный жест с его стороны, но я вздрогнула. Он до меня дотронулся. «Господи! Пусть он станет моим, ну, пожалуйста!» — попросила я.
После этого дня я толкала Макса на решительные действия. Поцелуй её, возьми за руку, пригласи домой, сделай же что-нибудь, чтобы навсегда отворотить моего Марка от этой ужасной девушки. Она его не достойна, а я буду.
***
— Да что с тобой? Развела мерехлюндии, — потрясла меня за плечо Ленка. — Ты сама на себя ходишь не похожая. Всё же хорошо складывается. Радоваться надо, а ты.
— Я радуюсь, — вяло возразила я.
— Угу, — согласилась подружка.
— А вдруг он её любит? Вдруг её измена убьёт его?
— Ты утешишь, — фыркнула Ленка. — Парни не умирают от любви, это наша привилегия.
— Марк не такой. Он особенный.
— Это тебе любовь глаза застит, такой же, как и все они.
— Я не понимаю себя, Ленка. Со мной что-то странное происходит. Знаешь, я хожу по городу и будто прощаюсь.
— С кем? — не поняла Ленка.
— Со всем. С улицами, храмом, деревьями, жителями. У меня такое ощущение будто я уезжать отсюда собралась.
Ленка посмотрела недоверчиво.
А вы поверили. Зря. Ничего этого не было. Как не было этого разговора. Я больше не тосковала и ничего подобного не чувствовала. Я вся была в своей любви к Марку, с тех пор, как я поела вареников в его доме, за одним столом с ним, тоску мою будто рукой сняло. Я радовалась и почти что торжествовала, предвидя скорое наше воссоединение. Сейчас мне хочется думать, что я мистическим образом заглянула в будущее и знала, что погибну. Нет, я никуда не заглянула и ничего не знала. Когда слёзы высохли в моих глазах там, на кухне, возле раковины, я твёрдо решила отнять Марка у стервы. Пусть ему будет больно. Это ведь только в начале, а потом он должен был, по моему разумению, понять, что его судьба это я. Потому что я бы никогда не предала. Тогда я не понимала, что уже предаю его.