Кольцо на удачу

Глава 1. Приём в особняке Синельниковых

В просторной гостиной особняка Синельниковых царила атмосфера изысканной сдержанности – той особой утончённой роскоши, что отличает дома людей, привыкших к богатству не один десяток лет. Высокие потолки украшали лепные розетки с позолотой, на стенах – полотна импрессионистов в массивных резных рамах. Мягкий свет хрустальных люстр дробился в гранях бокалов, наполненных дорогим брютом, и отбрасывал дрожащие блики на полированную поверхность антикварного буфета.

В центре внимания – стеклянная витрина, установленная на резном постаменте из красного дерева. Её грани переливались холодным блеском, а внутри, на бархатной подушке цвета увядшей розы, покоилось кольцо Орсини. Точечные софиты выхватывали из полумрака его детали: черный оникс, оправленный в изящный золотой обод, напоминающий переплетённые змеиные тела. Камень казался живым: в зависимости от угла зрения он то поглощал свет, то отбрасывал холодные синеватые блики.

Константин Миродумович Синельников стоял у витрины, его взгляд был прикован к кольцу. На его лице – с резкими скулами, высоким лбом и цепким взглядом серо‑зелёных глаз – оставалось выражение добродушной усмешки, но в уголках губ затаилась напряжённость. Он наблюдал, как гости тянутся к стеклу, пытаясь разглядеть реликвию, перешёптываются, кивают с видом знатоков.

– Ну что, соберёмся в круг и будем примерять по очереди? – шутливо произнёс кто-то из собравшихся.

– Боюсь, тогда нам придётся вести учёт перетекания удачи. А я не хочу, чтобы завтра кто‑то из вас вдруг разбогател, а я – потерял контракт, пошутил Синельников.

Гости рассмеялись, но в смехе слышалось напряжение. Коллекционер Власов, пухлый мужчина с золотыми запонками и тройным подбородком, провёл пальцем по стеклу витрины. Его глаза за стёклами пенсне блестели алчным любопытством.

– Константин Миродумович, вы уж слишком загадочны. Может, расскажете, как сие сокровище попало к вам?

– О, это долгая история. Скажем так: кольцо нашло меня в нужный момент. – Он понизил голос, словно доверяя тайну: – По преданию, если надеть это кольцо на палец и обнять удачливого человека, его удача перейдёт к владельцу кольца. Но я никому не позволю его примерить. Слишком много силы в этом камне. Мы ведь не хотим воровать удачу друг у друга, не правда ли?

Синельников намеренно усиливал мистический ореол, хотя никто из гостей не знал, что в витрине – точная копия кольца. Подлинник хранился в потайном сейфе за панелью в кабинете Константина. Только по ночам Синельников открывал сейф, доставал кольцо, надевал на палец и молча любовался им, шептал: «Ты – мой талисман».

Жена Синельникова Злата стояла у окна, скрестив руки. Шикарное зеленое платье с высоким воротом подчёркивало бледность кожи, а на шее мерцало старинное колье – подарок Константина на годовщину свадьбы. Рубины были крупными, идеальной формы, но в их блеске читалась фальшь, как и в их браке.

Злата не участвовала в разговорах, но отмечала, кто из гостей особенно заинтересован кольцом. Коллекционер Власов трогал стекло витрины слишком часто, галерист Сажин не отрывал от кольца взгляда, а молодая пара – меценаты из Петербурга – перешёптывалась, показывая на гравировку.

В глазах Златы читались смесь раздражения и затаённой зависти.

«Он играет с огнём, – думала она. – Верит, что это кольцо принесёт ему успех. А что, если оно забирает удачу? Что, если именно оно отняло у меня всё: мечты, свободу, даже любовь?»

Она вспомнила, как год назад попросила Константина позволить ей открыть галерею. Он отмахнулся: «Злата, ты же знаешь, бизнес – не твоё. У Сажина это получается лучше, а ты лучше займись чем‑то приятным». С тех пор она начала действовать тайно – шпионила за каждым шагом Константина, продавала данные о контрактах компании конкурентам. Не из мести, а из желания доказать: она способна на большее, чем быть «женой Синельникова».

Её пальцы непроизвольно сжались на рубинах. «Если бы я могла надеть это кольцо хоть на минуту… Может, удача наконец повернётся ко мне?»

В этот момент к витрине приблизился Григорий Вельяминович Сажин – владелец галереи, где иногда выставлялось кольцо. Его глаза блестели от возбуждения, а пальцы подрагивали, будто он сдерживался, чтобы не коснуться стекла.

– Константин Миродумович, – произнёс он, потирая руки, – я уверен: это кольцо – оно словно портал к неизведанному. Его энергия… она ощущается.

Синельников напрягся. Сажин был увлечён мистикой, верил в силу артефактов. Однажды он даже предложил устроить «ритуал» с кольцом – якобы для привлечения инвесторов. Константин тогда отказался, но теперь задумался: не слишком ли далеко зашёл его миф о «кольце удачи»?

– Григорий, – сказал он сухо, – это всего лишь старинное украшение. Не стоит наделять его сверхъестественными свойствами.

Сажин улыбнулся, но в улыбке было что‑то настойчивое:

– Вы так думаете? А если я скажу, что после того, как кольцо побывало в моей галерее, продажи выросли втрое?

Злата, услышав это, резко повернулась. В её голове мелькнула мысль: «Если кольцо действительно приносит удачу… может, стоит заполучить его? Хоть на минуту».

Она сделала шаг к витрине, но Константин преградил путь:

– Злата, нет.

Его тон был мягким, но в нём звучала сталь. Она отступила, сжимая кулаки.

«Ты думаешь, я не знаю, где ты прячешь ключ от витрины? – подумала она. – Я знаю, где ты его держишь.»

Дмитрий Владимирович Ямпольский, лучший друг Константина, стоял в стороне, потягивая виски. Его лицо, обычно добродушное и открытое, сейчас было хмурым.

«Костя, – думал он, – ты заигрался. Эта легенда о кольце… она может выйти нам боком».

Тем временем Константин, устав от бесконечных вопросов, объявил:

– Дамы и господа, через десять минут мы подадим ужин. А пока… – он сделал паузу, и в зале повисла напряжённая тишина, – …я позволю одному из вас прикоснуться к кольцу.

Гости замерли. Кто‑то невольно подался вперёд, кто‑то затаил дыхание. Сажин, стоявший ближе всех к витрине, едва заметно побледнел – его пальцы подрагивали, словно он уже ощущал прохладу оникса.

– Только одному, – подчеркнул Константин. – И лишь на секунду.

Власов, коллекционер, не выдержал:

– Я готов! – выпалил он. – Я… я давно мечтал ощутить его энергию.

Константин сдержанно кивнул. Он достал из витрины копию кольца, положил на бархатную подушечку.

– Прошу.

Власов, дрожащими пальцами, коснулся оникса. На его лице отразилось нечто среднее между экстазом и благоговением.

– Я чувствую… – прошептал он. – Чувствую силу!

Константин сдержал усмешку. «Всё как я и думал, – подумал он. – Мистика завораживает людей больше, чем реальность».

Он аккуратно забрал кольцо у Власова и вернул его в витрину.

– Благодарю за смелость, – произнёс Константин с лёгкой иронией. – Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я не разрешаю примерять его всем подряд?

Гости рассмеялись, но в смехе слышалось разочарование – каждый втайне мечтал испытать на себе легендарную силу кольца.

Злата, наблюдавшая за сценой, почувствовала, как внутри неё зреет решимость. «Если он так оберегает это кольцо… значит, в нём действительно что‑то есть, – размышляла она. – И, если я примерю кольцо хоть на мгновение, смогу наконец вырваться из этой золотой клетки».

Она незаметно отошла от окна и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Её цель – кабинет Константина. Она знала: где‑то там, в ящике письменного стола должен быть ключ от витрины.

«Всего минута, – твердила она себе. – Я просто открою витрину ночью и взгляну на кольцо. Прикоснусь. И тогда…»

Дмитрий, заметив, что Злата покинула гостиную, нахмурился. Он знал её слишком хорошо – когда она становилась такой отстранённой, это означало, что в её голове зреет какой‑то план.

«Что она задумала? – думал он. – Неужели… неужели она попытается добраться до кольца?»

Он колебался. С одной стороны, он не хотел вмешиваться в семейные дела Константина. С другой – он чувствовал, что, если Злата совершит ошибку, это может разрушить всё.

«Нужно предупредить Костю, – решил он. – Пока не поздно».

Он направился к хозяину дома, но тот был окружён гостями – все наперебой расспрашивали его о кольце, о его коллекции, о планах на будущее. Константин улыбался, отвечал вежливо, но в его глазах читалась усталость.

Константин чувствовал, что вечер выходит из‑под контроля. Гости становились всё более настойчивыми, а Злата… Злата вела себя странно. Он заметил, как она скользнула взглядом по лестнице, как нервно сжала ожерелье на шее.

«Она что‑то замышляет, – понял он. – Но что?»

Он огляделся. Гости продолжали беседовать, смеялись, поднимали бокалы. Но теперь ему казалось, что за этой идиллией скрывается что‑то зловещее.

Тем временем Злата достигла кабинета. Дверь была заперта, но она знала, где Константин хранит запасной ключ – за картиной с морским пейзажем в коридоре.

«Всего минута, – повторяла она. – Я просто возьму ключ от витрины. Ничего больше».

Она открыла дверь и вошла. Кабинет был погружён в полумрак. На столе горела лампа, отбрасывая тени на стены. Она начала обыскивать ящики стола. Ничего… Только документы, канцелярия, ничего похожего на ключ. И вдруг она заметила пластиковый ключ-таблетку, слишком техногенный, чтобы быть просто ключом от подвала или почтового ящика. Она вспомнила, на витрине на самом видном месте была выемка под обычный ключ, но сзади было кольцо, к которому вполне возможно надо было приложить именно этот ключ. “Ах, Константин, как же ты любишь все усложнять”.

Злата протянула руку…

В этот момент дверь скрипнула.

– Что ты делаешь? – раздался голос.

Она обернулась. На пороге стоял Дмитрий.

– Дмитрий… – выдохнула Злата, отдёргивая руку. – Я… я просто хотела посмотреть.

Дмитрий вошёл в кабинет и закрыл дверь. Его лицо было серьёзным.

– Ты понимаешь, что творишь? – тихо спросил он. – Если Константин узнает…

– Он не узнает, – отрезала Злата. – Я всего лишь хотела понять, что в этом кольце такого. Почему он так его бережёт.

Дмитрий покачал головой.

– Это не просто украшение, Злата. Костя верит, что оно приносит удачу. И если он узнает, что ты пыталась его взять…

– А если оно действительно работает? – перебила она. – Если с его помощью я смогу наконец открыть свою галерею? Стать независимой?

Дмитрий замолчал. Он знал: Злата давно мечтает о собственном деле, но Константин всегда находил причины отказать ей.

– Не делай глупостей, – наконец произнёс он. – Не трогай ключ. Пока не поздно.

Злата колебалась. Её пальцы дрожали.

В этот момент в коридоре раздались шаги.

– Злата? – позвал Константин. – Ты здесь?

Её глаза расширились. Она быстро закрыла ящик стола и повернулась к Дмитрию.

– Молчи, – прошептала она. – Ни слова.

Дмитрий кивнул. Он понимал: если Константин застанет их здесь, вечер закончится скандалом. Он рывком толкнул Злату за занавеску, закрыл кабинет изнутри и присоединился к Злате.

Дверь в кабинет открылась.

– Странно. Могу поспорить я слышал голоса из кабинета? – подумал Константин, входя в кабинет.

Константин нахмурился. Он чувствовал: что‑то не так. Но не мог понять, что именно.

– Хорошо, – решил он наконец. – Надо возвращаться к гостям. Ужин скоро подадут.

Глава 2. Когда трава была зеленее

Константин закрыл глаза. Вспомнил свое беззаботное детство в Геленджике с солёным бризом, криками чаек и далёким шумом прибоя. Дом семьи Синельниковых стоял на возвышенности в старой части города: с веранды открывался вид на бухту – синюю, искрящуюся, бесконечную.

Его мать, Елена Викторовна, была первой скрипкой городского симфонического оркестра. Не просто музыкантом – звездой: её приглашали на гастроли за границу в лучшие театры мира. Она объездила почти весь мир. В доме всегда пахло канифолью и полиролью для скрипки; на рояле в гостиной лежали ноты с пометками красным карандашом.

– Костик, смотри, что я привезла! – говорила она, возвращаясь из поездки.

В чемоданах – сувениры, игрушки, сладости. И весь вечер мать, в красивом платье, рассказывала про очередную поездку.

Константин слушал и думал: она живёт в другом мире – красивом, далёком, волшебном. Он любил эти моменты возвращения матери: её смех, запах духов, блеск в глазах. Но ещё больше он любил тишину, которая наступала после её отъезда – когда дом снова становился их с отцом пространством.

Миродум Андреевич, отец Константина, был известным реставратором. К нему везли картины со всей России – потемневшие от времени, повреждённые влагой, потёртые, забытые. Мастерская располагалась в пристройке к дому – отдельном флигеле с высокими окнами и толстыми стенами, которые сохраняли постоянную температуру.

Здесь пахло густым, сладковатым, как мёд льняным маслом, резкими, чуть едким, заставляющими морщиться растворителями, старым деревом – сухим, и терпким, будто время здесь замедлило ход, а еще в воздухе всегда был еле уловимый аромат кофе, который отец варил в турке и пил без сахара, сосредоточенно глядя на холст.

Миродум Андреевич работал молча. Иногда Константин сидел рядом – не мешал, просто наблюдал. Он запоминал движения отца: как тот берёт кисть, как прикладывает вату с растворителем, как чуть наклоняет голову, оценивая результат.

– Папа, а почему ты не рисуешь свои картины? – спросил он однажды, когда ему было девять.

Отец отложил кисть, посмотрел на сына:

– Моё дело – возвращать жизнь тому, что уже создано. Это как лечить людей, только вместо тела – холст, вместо лекарств – краски и лак.

Эти слова отпечатались в памяти Константина. Он начал понимать: искусство – не только создание нового, но и сохранение старого. И в этом есть своя красота – в том, чтобы дать вторую жизнь тому, что могло быть потеряно.

В десять лет Константин впервые попал в театр – на «Щелкунчика». Сценография поразила его. Он смотрел широко открытыми глазами на заснеженную елку, которая «ожила» при смене света – ветви мерцали, будто покрытые инеем. Гостиная с колоннами, будто настоящими, была такой реалистичной, что хотелось все потрогать.

Он сидел, не дыша, забыв обо всем на свете. В антракте он подбежал к рампе, пытаясь разглядеть, как устроены декорации.

– Я хочу делать такое, – сказал он матери, когда они шли домой.

– Что именно? – уточнила она.

– Декорации. Чтобы люди верили: это не картон, а настоящий мир.

Елена Викторовна улыбнулась:

– Значит, будешь художником‑постановщиком.

Но отец сдержанно заметил:

– Сначала научись видеть детали. Без этого никакой театр не получится.

С тех пор Константин стал чаще заходить в мастерскую – не только смотреть, но и помогать. Он учился замечать текстуру дерева, понимать, как свет ложится на разные поверхности, как тень может создать объём.

В 10 лет Константин начал экспериментировать. Он превратил чердак в свою лабораторию, там он мастерил миниатюрные сцены из картона – крошечные комнаты, улицы, леса. Он сутками красил дерево, имитируя мрамор – смешивал белила с красителями, наносил слои, шлифовал. Он снова и снова пробовал создавать эффекты тумана с помощью ваты и подсветки – включал лампу сзади, и «облака» казались почти реальными.

Однажды он принёс в мастерскую отца макет замка:

– Смотри, папа. Здесь будет сцена для «Гамлета».

Миродум Андреевич осмотрел конструкцию, кивнул:

– Хорошо. Но ты забыл одно: текстура. Камень не бывает идеально гладким. Добавь шероховатости.

Он показал, как с помощью шпаклёвки и кисти создать иллюзию старого камня. Константин повторял за ним, чувствуя, как в пальцах просыпается уверенность.

С тех пор он стал чаще помогать отцу: протирал холсты мягкой тканью, смешивал краски по рецептам из старых книг, учился различать оттенки лака – от янтарного до почти бесцветного.

– Ты мыслишь как реставратор, – однажды сказал Миродум Андреевич. – Только реставрируешь не картины, а идеи.

Эти слова стали для Константина чем‑то вроде девиза.

Елена Викторовна видела сына в мире музыки:

– Ты слышишь гармонию, Костенька. Ты чувствуешь ритм. Почему не попробуешь играть?

Она сажала его за рояль, показывала позиции пальцев, терпеливо исправляла ошибки. Но Константин играл с неохотой. Ему нравилось слушать, как играет мать, но сам он не чувствовал той связи – той магии, которая рождалась под её пальцами.

– Мама, я не слышу музыку так, как ты. Я вижу формы, объёмы, свет, – объяснял он. – Мне интереснее понять, как сделать так, чтобы на сцене казалось, будто идёт дождь.

Она хмурилась:

– Но это же не серьёзная профессия – мастерить картонные домики.

Отец, напротив, поддерживал:

– Если это твоё – делай. Только делай на совесть. Не для славы, не для денег – для себя.

Константин чувствовал себя раздвоенным. С одной стороны – мать, её мир красоты и гармонии; с другой – отец, его тихая преданность делу, его умение видеть в старом холсте не просто тряпку, а историю.

В двенадцать лет Константин начал собирать… не картины, а предметы, связанные с театром: старые афиши – пожелтевшие, с выцветшими буквами, но в них чувствовалась эпоха; эскизы декораций – карандашные наброски, пометки «здесь добавить золота», «сделать светлее»; фрагменты бутафории – например, позолоченный лист, который когда‑то украшал трон короля.

– Зачем тебе это? – спрашивала мать, видя, как сын раскладывает находки на столе.

– Чтобы понимать, как создавали волшебство раньше, – отвечал он. – Я хочу знать, как это было сделано руками мастеров.

Он мечтал когда‑нибудь открыть музей – не просто выставку декораций, а пространство, где каждый артефакт рассказывал бы историю театра.

Когда Константину было шестнадцать, Миродум Андреевич умер. Инфаркт – внезапно, на работе, во время реставрации старинного портрета.

Константин нашёл его лежащим на полу в мастерской. Рука все еще сжимала кисть, с портрета грустно смотрело лицо дамы в голубом платье. На столе стояла чашка с остывшим кофе, а в воздухе витал запах льняного масла – будто отец только что вышел и вот‑вот вернётся.

После похорон Константин объявил:

– Я поеду в Москву. Поступлю на художника‑сценографа.

Елена Викторовна сопротивлялась:

– Ты останешься здесь. Будешь учиться на дизайнера. У меня есть связи.

– Нет, – твёрдо сказал он. – Я буду делать декорации. И соберу коллекцию – такую, чтобы в ней были не только картины, но и всё, что связано с театром.

Мать сдалась, но с условием:

– Если через два года не поступишь – возвращаешься и делаешь, как я скажу.

Поезд увозил Константина из Геленджика – мимо холмов, полей, маленьких станций с деревянными перронами. В рюкзаке лежала папка с эскизами, альбом с зарисовками декораций, потрёпанная книга «Искусство сценографии» – подарок отца, фотография матери, где она смеётся, держа в руках скрипку.

Он поступил с первого раза – на факультет сценографии. Но Москва встретила его неприветливо. Общежитие было старым с протекающей крышей, стипендии катастрофически не хватало, поэтому приходилось подрабатывать. А еще преследовало чувство, что он «провинциальный», что его идеи слишком просты, слишком наивны.

На первом курсе преподаватель, известный художник‑постановщик, посмотрел его работы и сухо сказал:

– Вы мыслите плоско. Театр – это не картинки, это пространство, которое дышит.

Константин не спал ночами. Он ходил в музеи, изучал архитектуру старых домов и театров, фотографировал тени на стенах. Постепенно начал понимать: декорации – это не фон, а персонаж. Они могут рассказывать историю без слов.

После третьего курса его взяли помощником постановщика на стажировку в театр. Он мало спал, все свободное время отдавал учебе и работе. Его вера в то, что еще немного и все будет хорошо, была непоколебимой. К тому же смышлёного студента сразу невзлюбил постановщик. Каким-то седьмым чувством он видел в стажере конкурента и давал ему самую трудную работу. Сколачивать подиумы, расписывать огромные задники красками, имитируя мрамор и дерево, делать мелкую бутафорию. Но случилось непредвиденное, художник постановщик поскользнулся и сломал себе ногу. Спектакль был на грани срыва, худрук метался и врал на себе волосы. Тогда Констнатин твердо сказал всем, что хоть он и стажер, но справится с задачей и декорации будут готовы в срок.

Премьера «Вишнёвого сада» стала его триумфом. Зрители аплодировали не только актёрам, но и сцене – она менялась на глазах: сад увядал, стены трескались, свет становился всё более тусклым.

– Вы создали атмосферу, – сказал критик Вольский. – Не просто декорации, а мир, в который хочется войти.

Константин улыбнулся. Он знал: отец бы одобрил.

И вот он открыл глаза, теперь все его мечты сбылись, у него свой особняк, на стенах старинные картины, его компания по производству декораций процветает. Но счастлив ли он сегодняшний, и не оставил ли он легкость бытия и радость творчества в прошлом.

Когда после учебы он приехал в Геленджик проведать мать, то сказал:

– Мама, я сделал это. Не так, как ты хотела. Но я счастлив.

Она молчала долго. Потом кивнула:

– Ты действительно похож на отца. Такой же упрямый. И такой же… настоящий.

В тот вечер они впервые за годы говорили по‑душевному. Елена призналась, что гордится им, хотя и не всегда понимала его выбор.

Константин снова задумался. У него есть то, к чему он стремился, но где те самые сильные эмоции, которые он получал еще десяток лет назад от своих наград и побед. И тот непередаваемый восторг от покупки кольца Орсини в Италии.

Было жаркое лето, он совсем еще молодой специалист поехал на стажировку во Флоренцию. В одном местном театре он прочитал объявление про благотворительный аукцион. Оказалось, что умерла одна из самых старых актрис театра, детей у нее не было, и похоронами занялась администрация театра. А так как после нее в гримерке и дома осталось много личных вещей, то театр принял решение продать их с аукциона, а вырученные деньги пустить на создание красивого надгробия и сделать пожертвование в фонд пожилых актеров. Именно там, на аукционе, среди кучи театрального реквизита Константин впервые увидел кольцо.

Оно лежало на бархате – чёрный оникс, золотая оправа, гравировка, которую никто не мог расшифровать. Оказалось, кольцо пожилая актриса часто носила как реквизит в постановках Шекспира.

– Когда-то оно принадлежало семье Орсини, но один влюбленный граф подарил его своей возлюбленной, актрисе театра. С тех пор кольцо было в семье этой актрисы. А последней хранительницей кольца стала как раз почившая старушка, ведь она была внучкой той первой актрисы, – сказал аукционист. – По легенде, кольцо приносит удачу владельцу.

Стоимость лота оказалась на удивление невысокой, ведь внешний вид кольца был минималистическим. Константин потратил на покупку кольца все взятые в дорогу деньги. Для него это было самое прекрасное украшение, которое он держал в руках.

И с тех пор все магическим образом изменилось. Константин пытался найти разумные обоснования творящемуся вокруг и не находил. Он категорически пытался не верить в мистику, отбрасывал все самые смелые предположения и искал объяснения в своем ежедневном труде и таланте, но невероятных событий становилось все больше, и Константин сдался, это сила кольца помогает ему в жизни. А иначе как еще объяснить тот факт, что сразу по возвращении в Россию, малюсенькая мастерская Синельникова получила столько заказов, что пришлось расширяться чуть ли не в пять раз. Заказчики хотели декорация от Синельникова, их не смущали ни повышающиеся чуть ли не ежемесячно цены, ни долгие сроки ожидания. Они хотели чуда. Декорации заказывали и театры, и постановочные компании, и… брачующиеся. Тренд на свадьбы в декорациях от Синельникова был раскручен самыми известными блогерами. И это, не говоря уже о том, что Синельников выигрывал любые тендеры и получал многомиллионные госзаказы. И ко всему этому приложила руку исключительно мадемуазель Фортуна, ибо Константин ни копейки не вложил в рекламу, в продвижение, то, что другие получали кровью и потом для Константина просто падало с неба. Он удивлялся, но принимал такие подарки с выше.

– Я хочу не просто делать декорации, – думал он. – Я хочу создавать миры. Такие, чтобы люди забывали, где заканчивается сцена и начинается реальность.

Константин выступал за синтез искусств, когда в одном спектакле могут быть и театр, и инсталляция, и перформанс. Его иммерсивный проект «Дом, который построил Джек» стал сенсацией. Зрители ходили по комнатам, где стены «дышали», картины «разговаривали», а пол подрагивал, будто под ним что‑то шевелилось. Критики были в восторге и писали дифирамбы высшей пробы.