- -
- 100%
- +
Харг возьми, как же раскалывается голова. Разваливается на части, словно перезрелый плод дынного дерева, с силой брошенный о каменную стену. Я не открывала глаз не потому, что не хотела увидеть окружающий мир, а потому что до дрожи в пальцах боялась, что их и вовсе нет на месте. Что та дикая, концентрированная боль, пульсирующая где-то в основании черепа и отдающая в виски тупыми, размеренными толчками, и есть единственное, что теперь от меня осталось. Я подняла руку — движение вышло на удивление тяжелым, непослушным, словно конечность была налита не кровью, а расплавленным свинцом — и осторожно, почти нежно, дотронулась кончиками пальцев до эпицентра боли. Они нащупали влажные, спутанные пряди волос, непривычно длинные, тугой ремешок на затылке и, что было самым главным, целую, хоть и адски гудящую голову. Сознание услужливо подкинуло образ: мою голову только что отрубили, а затем, передумав, кое-как приставили обратно, да так и бросили заживать, не позаботившись о ровности шва. Я бы ни капли не удивилась этому факту. Я бы вообще мало чему удивилась после того, как ткань реальности разошлась под ногами, а портал, который я строила по выверенным до миллиметра координатам, схлопнулся в ослепительную воронку, выбросив нас в неизвестность.
Я не могла сосредоточиться ни на чем: ни на окружающем меня пространстве, ни на запахах, ни на малейших звуках, которые обычно улавливала раньше собственного дыхания. В голове стоял такой плотный, всепоглощающий гул, словно целый рой разъяренных песчаных ос осаждал мои барабанные перепонки, пытаясь прогрызть себе путь внутрь черепа. Да что там услышать хоть что-то — я и собственных мыслей не могла ухватить за хвост, они ускользали, разбегались и прятались по темным углам сознания, как мокрые, скользкие рыбы, которых пытаешься удержать голыми руками. Это было мерзкое, липкое ощущение полной, абсолютной, всепоглощающей беспомощности, и я ненавидела его каждой клеточкой своего существа, каждым натренированным мускулом, каждым закаленным в боях нервом. Быть слабой, быть уязвимой, быть той, кого тащат, а не той, кто идет сама, прокладывая путь сквозь миры, такого я не позволяла себе уже много лет. С тех самых пор, как Храм Хаоса выжег из меня слабость каленым железом тренировок.
«Где я?» и «Что произошло?» — два вопроса, которые бились в висках в унисон с пульсом, перекрывая своей настойчивостью даже физическую боль. Ответов не было, лишь гулкая, звонкая пустота и липкий, животный страх полной неизвестности. Я предприняла отчаянную попытку расслабиться и заставить тело подчиниться. Задача практически невыполнимая в подобной ситуации, когда каждый инстинкт, каждый рефлекс, вбитый в меня долгими, бесконечными годами в Храме Хаоса, вопит о необходимости быть настороже и готовиться к отражению атаки. Но иного выхода я просто не видела. Тело требовало покоя, восстановления, времени на то, чтобы перезапустить все системы, и этому требованию нужно было подчиниться, стиснув зубы и доверившись судьбе.
Не прошло и пары минут с момента моей попытки хоть немного, на йоту, отпустить напряжение, сковавшее каждую мышцу, как я почувствовала, что кто-то схватил меня за лодыжки. Хватка была крепкой, уверенной, но не нарочито грубой, словно я была не живым существом, а тюком с тряпьем или мешком с костями, который требовалось просто перетащить с одного места на другое, не особо заботясь о сохранности содержимого. Меня бесцеремонно поволокли по чему-то теплому, мягкому и мелко-сыпучему, и это было первым тактильным ощущением за время моего беспамятства, которое принесло с собой не новую вспышку боли, а странное, почти забытое, глубинное успокоение. Я спиной, лопатками, каждым позвонком ощущала лишь теплый и такой до боли знакомый песок — мелкий, ласковый, обволакивающий, совсем как в бескрайних пустынях Генэ, за восточными пределами Варлена. Эта мысль, неожиданно яркая и теплая, принесла с собой крошечную, совершенно иррациональную радость, за которую я тут же мысленно зацепилась, как за единственный спасительный якорь в этом море боли и неопределенности.
Я приняла решение лежать абсолютно смирно и постараться лишний раз не шевелиться, чтобы не спровоцировать новую волну боли и не выдать своего состояния раньше времени. Во-первых, сил на активное сопротивление все равно не было от слова совсем — все они, до последней капли, ушли лишь на то, чтобы просто оставаться в сознании и не соскользнуть обратно в липкую тьму. Во-вторых, если меня не убили сразу же, как только я выпала из портала, если тратят время и силы на транспортировку, значит, я для чего-то нужна, а это уже давало пусть призрачный, но шанс и время. Слух постепенно, словно нехотя, возвращался ко мне, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену, и вскоре я смогла различить характерное, ритмичное шуршание песка неподалеку. Звук был таким, будто огромный, неповоротливый марийский ящер с тихим, вкрадчивым шелестом скользил своим тяжелым чешуйчатым брюхом по крутому бархану вслед уходящему за горизонт багровому Азгару. Что ж, если судить по этому звуку, мои похитители устроились не менее «комфортно», чем я, расположившись на том же теплом песке. А если они никого не бросили там, у портала, если волокли не только меня одну, значит, все мы еще живы. Это была первая по-настоящему хорошая новость за, казалось, целую вечность.
Пока меня волокли, а я безвольно перекатывалась на неровностях, ко мне наконец, вернулось обоняние, ударив в нос такой мощной, концентрированной волной, что я едва не задохнулась от отвращения. Если вначале, по наивности и из-за спутанности сознания, еще можно было предположить, что сбились координаты настройки портала и нас по ошибке забросило куда-то на окраину знакомого Генэ, то теперь это было просто исключено, невозможно, немыслимо. Такой жуткой, тошнотворной, концентрированной вони застарелого пота, запекшейся и свежей крови, животного страха и многих десятков немытых тел я не ощущала ни в одной точке Тартоса никогда. Даже в самых вонючих и грязных трюмах пиратских галеонов, где баланду варили из крыс, или в сырых подземельях инквизиции, куда свет не проникал годами, воздух был значительно чище. Здесь же смрад стоял такой плотный, густой и почти осязаемый, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла.
— Жалко, что они все сейчас без сознания, — раздался глухой, булькающий голос, который, казалось, исходил не из человеческого горла, а откуда-то глубоко из наполненной жидкостью груди. — Можно было бы самок пока пользовать… Пока они еще тепленькие, не остыли после перехода.
— Хочешь отправиться прямиком в пещеры Тормиуса уже сейчас, не дожидаясь следующего цикла? — лениво, с явной издевкой поинтересовался второй голос, более высокий, резкий и скрипучий. — Тебе мало тех рабов, что дают на утеху дважды в цикл? Или ты хочешь, чтобы сам парий Домиус лично скормил тебя твоей же любимой чонге за преднамеренную порчу ценного товара?
— Они не кричат, когда без сознания, — возразил первый с какой-то детской обидой и нескрываемой мечтательной тоской в своем булькающем голосе. — А эти, свеженькие, с выбросов… особенно самки, они всегда очень громко и сладко кричат. Особенно когда я не сдерживаюсь, м-м-м… — произнес он, смакуя каждое слово, словно перекатывал на своем чешуйчатом языке кусочек любимого, запретного лакомства, смакуя яркие воспоминания о чужой беспомощности и боли.
— Забудь об этом, — жестко и властно оборвал его второй. — Пока они не пройдут свою первую арену, нам их никто не даст и пальцем тронуть не разрешит. Они — неприкосновенный товар для Претендентов императора. А ты прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто портит товар пария до начала Игр.
— Ничего, я умею ждать… — в голосе первого зазвучало холодное, терпеливое, жестокое предвкушение, от которого у меня мороз продрал по коже, несмотря на обволакивающий теплом песок. — Арена все быстро расставит по своим местам. Слабые сдохнут сразу. А кто выживет и покажет себя… того мы потом и возьмем. Самки там долго не живут, это верно. Но те, что выживают… о, они самые сладкие.
Слушая эту омерзительную беседу, я чувствовала, как волосы у меня на голове буквально становятся дыбом, приподнимая спутанные пряди. Маскировка внешности естественно слетела… Это ж в какую бездну мы угодили? В какой жуткий, извращенный, вывернутый наизнанку мир, где разумные существа, а в их разумности я уже не сомневалась, рассуждают о пытках и насилии с той же будничной интонацией, с какой обитатели моего мира обсуждают цены на зерно или надвигающуюся непогоду? Я продолжала лежать абсолютно неподвижно, притворяясь бесчувственным кулем с песком, и по крупицам, как драгоценную влагу в пустыне, впитывала всю доступную информацию. Я принюхивалась, прислушивалась к малейшим шорохам, анализировала каждое слово. Нас, судя по всему, уже доставили до места назначения и просто небрежно, без лишних церемоний, сбросили на песок, как мешки с костями. И хорошо, что именно на песок — он был мягким, теплым и отлично амортизировал, скрадывая неровности каменного пола. Чем не идеальные, можно сказать, курортные условия для того, чтобы незаметно прийти в себя, восстановить силы и оценить оперативную обстановку?
Насколько я могла судить по тяжелым шаркающим шагам, которые раздавались по песчанику, по звукам сиплого дыхания и характерному шелесту трущейся чешуи, местных надсмотрщиков или охранников было четверо. Оставалось только отстраненно молиться всем богам этого нового и негостеприимного мира, в которых я пока еще не научилась не верить, чтобы Вонака и Бруно бросили неподалеку от меня, а не где-то в другом конце этой гигантской каменной кишки, из которой нам теперь предстояло искать выход. И чтобы они все еще были живы, а не превратились в те самые «бездыханные трупы», о которых с таким вожделением говорили эти чешуйчатые твари.
Дождавшись, пока голоса и шаги моих «носильщиков» окончательно стихнут в отдалении, растворятся в шорохе песка, я позволила себе еще несколько драгоценных минут полежать на этом импровизированном теплом ложе. Я устроилась поудобнее, насколько это было возможно, расслабила все части тела, одну за другой, методично, начиная с кончиков пальцев на ногах и заканчивая напряженными мышцами лица, и начала сканировать окружающее пространство. Я не использовала для этого ни зрение, ни слух, ни даже обоняние — это было нечто иное, глубинное, внутреннее чутье, обостренное до предела сотнями часов изнурительных тренировок в полной темноте. Я пыталась нащупать в этом чужом воздухе знакомые токи энергии, привычные магические эманации, хоть что-то, что дало бы мне подсказку о природе этого мира.
Но как я ни старалась, как ни напрягала свое чутье, я ощущала лишь холодный, шершавый камень стен, теплый, успокаивающий песок под спиной и странную, глубинную, чужеродную силу, которая висела в затхлом воздухе плотной, непроницаемой завесой, словно туман. У этой силы был явственный, неприятный металлический привкус, который я чувствовала на языке, словно случайно лизнула старый, потускневший медный грош. Или это просто запеклась во рту моя собственная кровь после удара о землю? Не обнаружив никакой непосредственной, сиюминутной опасности, я постаралась спокойно и методично проанализировать всю ту цепочку событий, что привела нас в этот каменный мешок. Я прокручивала в памяти последние мгновения перед провалом, словно прокручивала назад заезженную пленку в одном из техномиров.
Я строила портал в Тартос — простой, стандартный, выверенный до мельчайших деталей переход, который я могла бы открыть с закрытыми глазами и в полусне. Но что-то пошло не так. Не мог сбиться навигационный контур, потому что я держала его сама, чувствовала каждое колебание энергии. Не могли измениться координаты, потому что я вбивала их в плетение собственноручно, и никто, кроме меня, не имел доступа к настройкам. Внутри портала, в самой его структуре, что-то изменилось — неуловимо, мгновенно, противоестественно. Как будто кто-то невидимый и невероятно могущественный, находясь прямо в потоке, перенастроил его маршрут в последнюю долю секунды, направив нас сюда. Но это невозможно. Это абсолютно, фундаментально невозможно. Я знала это так же твердо, как знала свое имя. И тем не менее, мы были здесь, а это означало, что мои знания чего-то не учитывают.
Пора было решительно приходить в себя. Нечего лежать на теплом песочке, точно на курортном пляже, и предаваться бессмысленному и беспощадному самоедству. Оно — непозволительная роскошь, пир во время чумы, для того, кто отвечает не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей. Я буду корить себя за небрежность позже, когда вытащу нас отсюда. Неизвестно, в каком состоянии сейчас находятся остальные, возможно, кому-то из них срочно требуется моя помощь, а я тут валяюсь, разглядывая внутреннюю сторону век, и жалею себя, как брошенный щенок.
Еще раз прислушавшись к окружающему пространству и не почувствовав абсолютно никакого присутствия посторонних, я, наконец, решилась открыть глаза. Сначала я осторожно приоткрыла один, левый — тот, что по моим ощущениям пострадал меньше правого. Увиденное заставило меня замереть и сбиться с дыхания. А потом, не веря тому, что предстало моему взору, я резко распахнула и второй.
Глава 2
Прямо напротив меня, на корточках, в совершенно немыслимой, неудобной позе, сидело… существо. Оно больше всего напоминало тех самых оборотней-перевертышей, с которыми мне не раз приходилось сталкиваться на Тартосе, но все его тело, абсолютно все, каждый его сантиметр, было покрыто мелкой, плотно прилегающей друг к другу коричневой чешуей, которая тускло поблескивала в странном, неестественном сумеречном свете. Одето оно было лишь в грубую, истертую набедренную повязку из какого-то непонятного серого материала, напоминающего мешковину, и поэтому я могла в мельчайших, анатомических подробностях рассмотреть его с ног до головы. Лицо существа, если этот кошмар сюрреалиста вообще можно было назвать лицом, было сильно сплюснуто, из-за чего голова казалась непропорционально широкой и плоской. Губ и носа в привычном, человеческом понимании не было вовсе, лишь пара тонких, едва заметных щелевидных отверстий намекала на то, что органы обоняния у него все же имеются. Глаза существа были невероятно, противоестественно большими, занимавшими чуть ли не треть всей его уродливой головы, какого-то блеклого, болотно-коричневого цвета, с вертикальным зрачком, который не дрожал, не пульсировал и не реагировал на свет. Ну, ящер он и есть ящер, только мелкий, тщедушный и какой-то уж слишком… забитый, что ли. Весь его вид выражал крайнюю степень униженности и покорности.
«Харг, как же я его не почувствовала?» — пронеслась в голове паническая, леденящая душу мысль, мгновенно заглушая все остальные. Это было плохо, очень плохо. Не потому, что именно это конкретное существо представляло для меня какую-то реальную, физическую угрозу — как раз оно выглядело совершенно безобидным, сжавшимся в жалкий, дрожащий комок. Дело было в другом. Что, если я не смогу вовремя почувствовать и остальных, более крупных и опасных? Что, если мои инстинкты, мое знаменитое чутье, которое спасало меня сотни, тысячи раз в самых безнадежных ситуациях, дало критический сбой именно здесь и сейчас, когда от него зависит все? Как тогда я смогу защитить своих людей, если стану слепа и глуха к угрозам?
Существо, с почти научным интересом, не мигая своими огромными глазищами, смотрело прямо на меня. Я обратила внимание, что в своих четырехпалых, тонких и поразительно длинных руках, лишенных когтей, оно держало какой-то сосуд, больше похожий на пузатый глиняный кувшин или банду для воды, которую используют кочевники-пустынники. Так как эта «ящерица» сидела неподвижно, как каменное изваяние, и не делала никаких попыток пошевелиться, напасть или позвать на помощь, я решила, что могу позволить себе небольшую вольность — бегло осмотреться по сторонам. Мне жизненно необходимо было проверить, где именно находятся мои спутники. Вонак и Бруно должны быть где-то здесь, рядом, просто обязаны.
Я попыталась резко повернуть голову в сторону, и это простое, машинальное движение вызвало вторую, еще более мощную и всепоглощающую волну боли, которая прокатилась от затылка к вискам и обратно. Я не удержалась и глухо, сквозь плотно стиснутые зубы, застонала, хватаясь руками за голову. Мое неловкое движение, наконец, заставило пошевелиться и «ящерицу». Он или оно, или она, харг его разберет в этом вечном полумраке, с явной опаской протянул мне свой загадочный сосуд.
— Пить, — не то прокряхтел, не то прошипел он, и звук его голоса был низким, вибрирующим, рождающимся где-то глубоко в диафрагме. — Пить возьми… не будет сильно болеть. — И он подсунул кувшин мне прямо под нос, едва не коснувшись им моего лица.
Я осторожно принюхалась. Жидкость внутри пахла отвратительно странно, сложной смесью застоявшейся болотной тины, смеси горьких, незнакомых мне трав и чего-то неуловимо, приторно сладкого, похожего на запах гниющих под южным солнцем фруктов. А была не была. В моем нынешнем положении выбирать не приходилось. Я решительно забрала глиняную емкость из его рук, пока так и буду называть его конечности, с четырьмя длинными, суставчатыми пальцами и, зажмурившись, приложилась к шершавому горлышку. Даже если это какой-нибудь неизвестный науке, экзотический и смертельный яд, мне он, скорее всего, будет не особенно страшен. Мой организм, натренированный на десятках сильнейших ядов моего мира, обязан справиться с большинством известных форм отравы. Да и какой, в конце концов, резон им травить нас сейчас, после того как они притащили нас в это странное каменное сооружение, больше похожее на подземный загон для крупного рогатого скота? Значит, для чего-то мы им все-таки нужны, по крайней мере, в ближайшей перспективе.
Я сделала глубокий, судорожный глоток. Напиток оказался той еще непередаваемой гадостью, хуже самого мерзкого и дешевого пойла, что подавали в портовых кабаках во время шторма. Он был горьким, вязким, маслянистым и оставлял на языке и небе противное, саднящее, долго не проходящее послевкусие. Я с огромным трудом подавила рвотный позыв и заставила себя проглотить эту мерзкую субстанцию, чувствуя, как она проваливается в желудок.
— Не глупый самка, — услышала я неожиданно довольное высказывание от своего наблюдателя и от неожиданности чуть не поперхнулась последними, самыми горькими каплями. — Да, да… проживешь, может быть, немного дольше остальных… ха-и-ха-и-ха… — Звук, который он издал, походил на скрежет ржавого металла о камень, и я далеко не сразу осознала, что это не предсмертный хрип, а смех.
Боги, куда же нас занесло? В мир, где чешуйчатые ящеры смеются над возможностью чьей-то скорой и мучительной смерти?
— Где мы? — резко прервала я его жуткое веселье, и мой собственный голос, хриплый, сорванный и тихий, прозвучал в этом огромном каменном мешке неожиданно громко и властно. Услышав мой вопрос, существо тут же осеклось и замолчало, подавившись своим собственным смехом, и испуганно уставилось на меня с еще большим изумлением. Его и без того огромные глаза, казалось, стали еще больше, заняв уже половину лица. — Ты что, глухой? Я задала тебе простой вопрос: куда мы попали? Что это за мир?
— Как ты можешь говорить на священном языке рептилоидов? — проигнорировав мой вопрос, прошептал он, и в его голосе зазвучал почти священный, суеверный ужас пополам с благоговением. — Этого не может быть! Никто из иномирцев не может!
— Где мы? — повторила я, не сдаваясь и чеканя каждое слово, как удары боевого молота. Раз он так бурно реагирует на звук моего голоса, значит, со слухом у него полный порядок.
— Вы на Нурани, — сдавленно выдохнул он, все еще глядя на меня как на привидение из древних легенд. — В вечной империи Дрэморэ. Идет десятый оборот правления великой династии Кунтрапинарис. Здесь много, очень много таких, как вы… немытых иномирцев… и еще больше других, местных… но никто, запомни, никто и никогда из чужаков не может знать наш язык. Амулеты-переводчики здесь не работают, ваша магия бессильна… Как ты можешь говорить?
Вот пристал, а. Ну понимаю я их язык, и что с того, какая им разница? У меня вообще много скрытых талантов, которых я сама до конца не понимаю, и этот далеко не самый впечатляющий.
— Тебя как зовут? — резко сменила я тему, понимая, что на его вопрос у меня нет ни одного вразумительного ответа, а тратить время на пустую болтовню сейчас непозволительно.
— Роб, — прошелестел он, моментально опуская свою плоскую голову и уставляясь взглядом в песок. — Но тебе не нужно этого знать, чужая самка. Уже завтра… завтра вас всех убьют. Всех до единого. Такова воля императора.
Замечательная новость, просто бальзам на мои израненные, вымотанные нервы. Просто замечательная.
— Казнят? — поинтересовалась я упавшим голосом, стараясь сохранять ледяное, непроницаемое спокойствие на лице.
— Не-е-ет, — медленно покачал своей чешуйчатой, сплюснутой головой рептилоид по имени Роб. — Вы будете драться насмерть на Великой Арене. Вас всех убьют Претенденты императора Жариусана. Это великая честь для любого иномирца — умереть на Арене во славу династии Кунтрапинарис, под рев толпы.
Еще лучше. Просто великолепно. Мало нам было сбоя портала, так теперь мы, оказывается, еще и гладиаторы в мире чешуйчатых безумцев, и наш дебют назначен на завтра.
Кстати, об оружии. Я быстро, но методично, не делая лишних движений, осмотрела и ощупала себя. Кинжалов, которые были надежно спрятаны в специальных кармашках в голенищах моих сапог, я не обнаружила, собственно, как и самих сапог. Моих личных вещей, поясной сумки с набором артефактов — тоже не было и следа. Возможно, они просто затерялись во времени и пространстве при том нестабильном, искаженном переходе, но я больше склонялась к практичной мысли, что все это было аккуратно присвоено рептилоидами еще до того, как нас бесчувственными скинули в эту яму. Больше всего мне было нестерпимо жаль моего уникального невидимого пояса, подарка отца, напичканного редкими, древними артефактами и смертельными сюрпризами для врагов. Его тоже не оказалось на привычном месте. Это была очень серьезная, ничем невосполнимая потеря. Однако никто не догадался залесть под мою широкую и свободную юбку, и то хорошо…
Я хотела было задать этому Робу еще пару наводящих вопросов о том, кто именно такие эти хваленые «Претенденты» и нельзя ли их как-нибудь хитро подкупить, запугать или незаметно убить до начала боя, но услышала приглушенный, сдавленный стон. Мои товарищи по несчастью начали наконец приходить в себя, и это было сейчас в тысячу раз важнее любой тактической разведки.
— Роб, у тебя есть еще немного этой волшебной вонючей жидкости? — быстро спросила я, кивая на опустевший кувшин в моих руках. Он просто неопределенно махнул своей тонкой рукой куда-то в темноту, где, как я теперь разглядела, у стены действительно стояли в ряд еще три точно таких же пузатых глиняных сосуда.
В первую очередь я кинулась к Вонаку. Оборотень лежал на боку, тяжело, со свистом дыша, и его мощная грудная клетка ходила ходуном. Я приподняла его тяжелую голову и буквально влила в него половину содержимого кувшина. Бруно уже начал шевелиться сам, и я, поднеся ему сосуд, просто рявкнула, чтобы он пил. Легат, все еще не пришедший в себя до конца и сильно дезориентированный, подчинился машинально, не задавая лишних вопросов. Никто из них поначалу даже не обратил внимания на сидящего в углу и наблюдавшего за нами Роба.
Когда у парней более или менее появилась ясность в глазах, они странно и удивленно уставились на меня.
— Бруно, Вонак, проверьте, что из оружия и снаряжения у вас осталось, —скомандовала я, поднимаясь на ноги.
Парни выглядели, мягко говоря, неважно: они еще не до конца пришли в себя, двигались заторможенно и имели крайне потрепанный, помятый вид. Я же, пользуясь заминкой, решила осмотреть и себя. Одежда была на месте, хоть и изрядно испачканная. Я машинально провела ладонями по волосам, убирая с лица спутанные пряди, и замерла. Пряди были длинными, непривычно длинными, и в тусклом свете подземелья я заметила то, чего раньше никогда не видела в отражении. Фиолетовый отлив. Мой взгляд метнулся к рукам — кожа была бледнее обычного, а ногти отросли сильнее, чем им полагалось за время нашего перехода. Моя маскировка слетела. Полностью.
Я взглянула на Вонака и Бруно. В их взглядах читалось не узнавание, а холодная, оценивающая настороженность, какую профессионалы проявляют к незнакомому, потенциально опасному фактору. Я видела, как напряглись плечи Вонака, как рука Бруно инстинктивно легла на бедро, где обычно висел меч. Они не знали, кто я.