Развод. Я выбираю себя

Визуализация героев. Часть 2

Наши новые герои!

Маша. Невинная девочка, которая свято верит в то, что ее папу украла "злая" тетя.

Аня. 18лет. Дочь нашей героини. Вроде взрослая, но еще такая наивная.

Глава 6

Марина

Я лежу в нашей кровати. Вернее в моей кровати… теперь в моей, и прислушиваюсь к тишине. Она другая. Глубже. Пустее. Раньше я слышала его дыхание, иногда храп, когда он слишком уставал. Теперь только тиканье часов в коридоре.

Аня не спит. Я знаю это, потому что слышу, как скрипит ее кровать за стеной. Она ворочается уже третий час. Артем уехал к другу, сказав, что не может находиться здесь, где каждый уголок напоминает о предателе и его требуется немного времени, чтобы успокоиться.

Я закрываю глаза, но перед ними сразу всплывает та девочка. Ее глаза. Его глаза.

“А когда придет мой папа?”

Я резко переворачиваюсь на другой бок. Это не просто предательство. Это удар в самое сердце.

Утро встречает меня серым светом за окном. Опять дождь. Как клише из очередного романа.

На кухне шуршит Аня. Она сидит, обхватив кружку с чаем одной рукой, а второй разворачивает шоколадку и смотрит в одну точку.

— Хочешь яичницу? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, пока руки на автоматизме наливают себе чай.

Она молчит. Потом поднимает на меня глаза.

— Мам... а если папа... если он правда хочет быть отцом той девочки? Она же его дочь… Если он решит уйти к ним и сделать их своей официальной семьей?

Кружка выскальзывает у меня из рук и со звоном разбивается. Опять. Уже вторая за последнее время.

— Ты серьезно это сейчас говоришь?

Аня вздрагивает, но не отводит взгляд.

— Я просто... она же ни в чем не виновата.

Я медленно опускаюсь на стул напротив нее.

— Она не виновата, но и я не виновата, Ань. Ты. Артем. Никто из нас не виноват в том, что случилось… кроме твоего отца.

— Не виноваты! Но…, — она мнется, — может, вам с папой просто... поговорить?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

— О чем, дочь? О том, как он пять лет врал нам всем? О том, что моя лучшая подруга родила от него ребенка, когда клялась, что вынуждена уехать за границу, а по факту просто жила своей жизнью?

Аня вдруг резко встает.

— А ты подумала, что чувствую я? Это мой отец! И я не знаю, ненавидеть мне его или… Он столько лет всегда был рядом с нами, а теперь… он просто ушел. Забрал вещи и ушел! — кричит она, и в ее голосе столько боли. — Я пойду к себе, — резко бросает она и выходит. Хлопок двери в ее комнату и все стихает.

Я остаюсь одна среди осколков своей прежней жизни. Кружка на полу разлетелась на части прямо как мое сердце. Мгновение и от него не осталось ничего целого.

Телефон вибрирует. Сообщение.

От Димы.

“Марина, нам нужно встретиться. Поговорить. Ради детей.”

Я смотрю на эти строки, пока они не расплываются перед глазами.

Потом печатаю ответ:

“Наших детей? Или твоей новой дочери?”

Отправляю.

И тут же получаю ответ:

“Прости.”

Одно слово, и оно разбивает меня вдребезги. Я роняю телефон на стол и вдруг замечаю, что дрожу. Нет. Не просто дрожу. Я плачу. Слезы текут горячие, соленые, бесконечные.

Я думала, что во мне не осталось ничего, кроме злости. Но оказалось, где-то там, глубоко в груди, еще живет та Марина, которая его любила. И эта Марина сейчас умирает. А новая… та, что останется после всего этого еще не родилась.

Телефон вибрирует снова. Я не смотрю. Не сейчас.

Сейчас я просто сижу на кухне, смотрю на дождь за окном и понимаю одну простую вещь.

Выжить после предательства — это не значит простить. Это значит — научиться дышать с этой болью. По одной минуте. По одному дню. Пока она не станет просто фоновым шумом жизни.

Глава 7

Марина

Дождь стучит по подоконнику моей спальни ровно с того момента, как я проснулась. Непрерывный, монотонный, будто сама природа решила подчеркнуть мое состояние. Я лежу, прислушиваясь к его ритму, и замечаю, как капли оставляют на стекле причудливые дорожки, сливаясь в прозрачные ручейки. Точно такие же мокрые следы тянутся по моим щекам, хотя я и не помню, когда начала плакать.

На тумбочке тикают часы — подарок Димы на двадцатилетие свадьбы. Стрелки показывают десять утра, но в квартире царит странная, гнетущая тишина выходного дня, которого никто не ждал.

Я переворачиваюсь и натыкаюсь на его подушку. Она до сих пор сохраняет едва уловимый аромат его шампуня. Неосознанно прижимаю ее к лицу, вдыхая этот знакомый запах, и тут же с отвращением отшвыриваю в другой конец кровати.

Коридор встречает меня холодом. Я иду босиком, и паркет под ступнями ледяной.

— Ань, — я стучу в ее комнату.

— Входи, — тихо отзывается она.

Я вхожу. Аня сидит на кровати, укутавшись в мой старый клетчатый плед, и щурится от света лампы, которую забыла выключить с вечера. Перед ней на тумбочке дымится кружка. Не кофе, как я подумала, а какао, как в детстве, когда она болела.

— Ты что, простудилась? — мой голос звучит хрипло от неиспользования.

Она пожимает плечами, не отрывая взгляда от телефона. Я замечаю, что она снова смотрит их старые фото с отцом. Знаю по тому особенному жесту, когда она прикусывает нижнюю губу.

Папина дочка. Всегда. Даже сейчас, когда в моей жизни творится что-то несусветное.

Я сажусь рядом с ней, чувствуя, как кровать прогибается под моим весом.

— Мам…, — Аня внезапно поднимает глаза. — Папа сегодня ночью написал мне.

В горле все сжимается, но я нахожу в себе силы, чтобы ответить.

— И что он сказал? — спрашиваю как можно спокойнее, сжимая в руках уголок ее пледа.

Аня вертит телефон в руках, и я вижу, как ее ноготь, обкусанный, с остатками вчерашнего лака, нервно постукивает по экрану.

— Он... Он хочет встретиться. Говорит, что все объяснит. Он не хочет, чтобы мы на него злились. Может, он правда любит нас? Все еще. Несмотря на то что…

В груди все леденеет от этих слов. Он хочет встретиться. Объяснить, будто мало было тех объяснений, которые ласково называли его: “Папа”.

— А ты хочешь? — меняю тему, понимая, что не выдержу ее дальнейших оправданий для отца.

Она молчит так долго, что я уже не надеюсь услышать ответ на свой вопрос. Но потом замечаю, как по ее щеке скатывается слеза и падает прямо в кружку с какао.

— Не знаю.

Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи и чувствую, как она вся дрожит, как перегретый моторчик. Мой ребенок. Мой взрослый, но такой беззащитный ребенок.

— Решай сама. Ты уже не маленькая, чтобы я тебе говорила, как правильно поступать, — шепчу я, целуя ее в макушку, которая все еще пахнет тем детским шампунем, который она упорно продолжает покупать. — Я не буду тебя останавливать.

Телефон в ее руке вибрирует. Мы обе невольно вздрагиваем.

— Это он?

Аня разблокирует экран, и я вижу, как ее лицо меняется.

— Нет... Это Артем. Пишет, что скоро приедет, — она делает паузу. — И что... что если папа появится, он разобьет ему лицо.

Я хочу засмеяться, но вместо этого чувствую, как по спине бегут мурашки. Мой мальчик. Мой защитник.

— Скажи ему, что не надо, — говорю я, но Аня уже набирает ответ. — Не стоит марать свои руки.

Хотя может, это и было бы полезным, чтобы он осознал свой поступок.

— Пишу, что он уже совершеннолетний, и за это ему может грозить уголовная ответственность, — бормочет она под нос и впервые за эти дни в ее голосе слышится что-то похожее на прежнюю, озорную Аню.

Дождь за окном усиливается. Я подхожу к окну и вижу, как по пустынной улице идет женщина с зонтом. Ярко-красным пятном на фоне серого дня. Она что-то несет в руках, возможно, пирог или цветы. Кто-то ждет ее дома. Кто-то, для кого этот день — праздник.

Я закрываю глаза и вдруг осознаю, что мне некуда спешить. Никто не ждет.

Но когда я открываю их снова, Аня уже стоит рядом и молча протягивает мне кружку.

— Пей, а то остынет.

И в этом простом жесте вся моя новая правда.

Глава 8

Марина

Дождь превратился в настоящий ливень к тому моменту, когда раздается звонок в дверь. Я сижу на кухне, обхватив ладонями теплую кружку, будто это единственный источник тепла во всем доме. Аня метнулась в прихожую, но я опередила ее, резко встав со стула.

— Это Артем, — говорю я больше для себя, чем для дочери.

Дверь распахивается, и передо мной возникает мой сын. Мокрый с головы до ног, с каплями дождя на ресницах и темными кругами под глазами. В одной руке он держит рюкзак, а в другой смятый пакет с чем-то круглым.

— Входи, — я отступаю в сторону, пропуская его вперед.

Артем переступает порог и сразу же бросает рюкзак на пол с таким грохотом, будто в нем лежат камни.

— Где он? — спрашивает он резко, вытирая мокрые ладони о джинсы.

— Кто?

— Отец.

Аня замирает у двери в гостиную, ее пальцы нервно теребят край свитера.

— Его нет дома, — отвечаю спокойно. — И, скорее всего, не будет.

Артем резко выдыхает. Его плечи опускаются, будто из него выпустили весь воздух.

— Я принес пирог, — бормочет он, протягивая мне мокрый пакет. — Бабушка испекла.

Я беру в руки пакет, почувствовав сквозь бумагу тепло. Его бабушка. Моя свекровь. Теперь для меня просто Людмила Сергеевна.

— Спасибо, — хрипло вырывается у меня. — Она…, — уже готовлюсь к новой встряске, но Артем меня быстро успокаивает.

— Пока не знает. Я не стал ей говорить. Не хочу выносить сор из избы. Тем более, это по большей части ваши взаимоотношения. Думаю, ты сама скажешь ей, когда будешь готова.

Если она еще действительно ничего не знает, — эхом проносится в сознании.

Артем снимает мокрую куртку и вешает ее на вешалку, где еще висит старый плащ Димы. Он смотрит на него, сжимает кулаки, но ничего не говорит.

— Ты промок, — замечает Аня, оживая, но все еще дрожа от напряжения. — Переоденься.

Он кивает и направляется в свою комнату, но останавливается на пороге, обернувшись ко мне.

— Мам…, — его голос надламывается. — Мы что-нибудь будем делать?

Я смотрю на него. На моего мальчика, который вдруг стал взрослым за эти несколько дней.

— Аня права. Тебе стоит переодеться, — тихо говорю я, указывая на его внешний вид. — А потом мы поговорим.

Артем кивает, быстро переодевается и заходит ко мне на кухню. Его пальцы барабанят по столу в нервном ритме. Аня садится рядом, положив голову на руки.

— Во-первых, я не хочу, чтобы ты дрался, — начинаю я.

— Он заслужил, — шипит Артем сквозь сжатые зубы.

— Может, и заслужил. Но ты не опустишься до его уровня.

Артем сжимает кулаки и я вижу как его глаза блестят от ярости.

— А что ты предлагаешь делать? Оставить все так как есть? У него вторая семья, мама!

Я вздыхаю, разворачивая пакет с пирогом. Пахнет яблоками и корицей. Прямо как в молодости.

— Нет, не оставим. Но мы сделаем это правильно.

— Как? — спрашивает Аня, поднимая голову.

Я смотрю на них. На своих детей, которые ждут от меня ответа, решения, как будто я могу одним словом исправить все, что сломалось.

— Сначала мы поговорим с юристом. Потом решим, как жить дальше. Вместе.

Артем опускает глаза, его пальцы разжимаются.

— А он? — тихо спрашивает Аня, словно боясь задавать этот вопрос.

— Этот урод уже сделал все, что мог, — рычит Артем.

— Ань, Артём прав. Ваш отец сделал свой выбор, — мягко говорю я, чувствуя, как внутри меня что-то рассыпается на части. — Теперь мы делаем наш.

На кухне воцаряется тишина, нарушаемая только стуком дождя по стеклу.

— Мам…, — Артем вдруг поднимает на меня глаза. — Я с тобой.

Аня кивает, ее рука тянется к моей. Я беру их руки в свои. Теплые, живые, родные.

— Тогда все будет хорошо, — шепчу я, хотя сама в это не верю.

Но для них я попробую.

Вот только взгляд Ани меня смущает все больше. Она всегда была папиной дочкой, и я боюсь, что это будет один из самых сложных периодов в ее жизни.

Глава 9

Марина

Три дня.

Прошло ровно столько времени, чтобы я перестала плакать и взяла себя в руки. Дети обещали остаться со мной еще как минимум на месяц, пока нет необходимости находиться в университете. И эта информация все еще помогает мне держаться на плаву.

Кухня наполнена мягким утренним светом, который льется через полупрозрачные занавески, рисуя на столе теплые золотистые квадраты. Я сижу, разбирая счета за квартиру, и вдруг замечаю, как пальцы Ани нервно скользят по экрану ее телефона.

Ее ноготь методично постукивает по стеклу, издавая тихий, назойливый звук, словно она находится в задумчивости.

Я поднимаю взгляд и замираю.

На экране фотография, от которой у меня перехватывает дыхание. Маленькая Аня, трех лет, с пухлыми щечками и растрепанными косичками, сидит на плечах у Димы. Его руки крепко держат ее за ножки, а она, смеясь, вцепилась в его волосы. Солнце светит им в лицо, и в его глазах та самая нежность, которую я помню, но теперь уже не верю.

— Что это? — спрашиваю я без осуждения, но мой голос звучит хрипло, будто я только что проснулась.

Аня вздрагивает, словно пойманная на краже, и быстро переворачивает телефон экраном вниз.

— Ничего такого, мам. Просто... нашла в облаке.

Но я уже увидела. Видела, как ее губы дрогнули в слабой улыбке, когда она смотрела на снимок. Как ее глаза стали мягче, теплее.

— Мам…, — она вдруг поднимает на меня взгляд, и в ее глазах читается что-то новое, что-то, от чего у меня сжимается живот. — Я хочу встретиться с Леной.

Ложка, которой я помешиваю чай, выскальзывает из пальцев и падает на кафельный пол с пронзительным звоном. Капля чая падает на квитанцию, оставляя коричневый след на белоснежной бумаге.

— Ты с ума сошла?

Аня сжимает губы так сильно, что они белеют. Ее пальцы впиваются в край стола, суставы выступают белыми бугорками.

— Мам, эта малышка... она дочь отца. Ты же понимаешь это?

Я кладу ладони на стол, чувствуя, как холодная поверхность впивается в кожу. Как будто я пытаюсь удержаться, чтобы не упасть.

— Понимаю. Но он вел двойную жизнь, Ань. Как бы ты его не любила, но он… предал нас. Тебя в том числе. Ты разве не понимаешь этого?

— Мама, она моя сестра! — Аня резко вскакивает, ее стул с грохотом опрокидывается назад. — Разве ты не видишь? Я не могу просто... вычеркнуть его из своей жизни! Он мой отец. Это все непросто. Я не знаю, что произошло и почему папа решился на такой отчаянный шаг и начал… встречаться с Леной, но малышка. Она не виновата. Она просто любит моего отца и хочет, чтобы он больше времени проводил вместе с ними. А он… мам, он просто оступился.

Оступился…

Я смотрю на свою дочь. Ее глаза блестят, щеки пылают, а в голосе звучит та самая интонация, которая была у нее в детстве, когда она умоляла оставить найденного на улице щенка. Но теперь это не щенок. Это ребенок. Его ребенок.

— Аня…, — я медленно поднимаюсь, чувствуя, как колени дрожат под собственным весом. — Ты понимаешь, что своими словами можешь сделать мне больно?

Она замирает, и в ее глазах мелькает что-то похожее на вину. Но не раскаяние. Ни капли.

— А мне разве не больно? — шепчет она, и ее голос дрожит. — Это мой отец. И моя...

Она не договаривает, но я слышу невысказанное.

Моя сестра.

Я отворачиваюсь к окну, где утренний свет теперь кажется слишком ярким, слишком жестоким. За стеклом — наш двор, где Аня училась кататься на велосипеде, где Дима ставил мангал каждое лето. Где когда-то была наша жизнь.

— Если ты решила… что готова встретится с ними…, — мой голос звучит чужим, будто доносится из другого конца туннеля. — Я не могу тебя остановить. И не буду этого делать.

Аня молчит. Потом я слышу, как она поднимает стул. Как его ножки скребут по полу. Как ее быстрые и нервные шаги удаляются по коридору. Как захлопывается дверь в ее комнату.

Я остаюсь одна.

С фотографией из телефона, которая теперь живет в голове.

С дочерью, которая вдруг стала мне почти чужой.

И с осознанием, что битва, которую я думала вести с Димой и Леной, только что перекинулась через порог моего дома.

Я беру чашку, но чай в ней уже давно остыл.

Как и многое другое.

Как и я.

Глава 10

Марина

Входная дверь за Аней захлопывается с таким глухим звуком, будто за ней на тысячи осколков разбивается мое сердце. Я стою, прижав ладони к холодной столешнице, и чувствую, как ее шероховатая поверхность впивается в кожу. В ушах звенит тишина. Та особенная, густая тишина, которая наступает после взрыва.

Артем выскакивает из комнаты, как снаряд. Его волосы такие же темные и непослушные, как у отца, торчат в разные стороны. Глаза дикие.

— Куда она собралась? — он хрипит, и в его голосе слышится что-то новое, то чего не было раньше. Это не детская обида, а взрослая, мужская ярость.

Я медленно провожу языком по пересохшим губам.

— Не знаю. Может... к отцу.

— Она че, больная на всю голову?! — он хватает телефон со стола так резко, что опрокидывает сахарницу.

Я наблюдаю, как его длинные, музыкальные пальцы, точь-в-точь как у Димы, дрожат над экраном.

Во мне борются два чувства: материнское желание остановить его и странное облегчение, что кто-то еще испытывает такую же боль.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.

— Звоню ей, что же еще! — он бросает на меня взгляд, полный немого укора: “Как ты можешь быть такой спокойной?” — Она вообще в своем уме?

Я накрываю его руку своей ладонью, замечая, что его кожа горячая и влажная от волнения.

— Дай ей самой решать. Она понимает что делает. Как бы я не хотела защитить ее, списав все на возраст, но она не ребенок. Она осознает то, что творит.

— Мам, не шути так! — он вырывается с такой силой, что мне больно. Его зрачки расширены, ноздри раздуваются, как у настоящего хищника перед атакой. — Алло! — кричит он в трубку, голосом полным ярости. — Ты куда намылилась, идиотка? — я вижу, как его глотка двигается, когда он напрягает связки. Как от напряжения выступают венки в области виска.

Пауза. Его лицо меняется. Сначала недоумение, потом оскорбление, наконец, чистая ярость.

— Че? Сестра?! Ты совсем больная?! Да ты... Да он…, — он задыхается от ярости.

Я вижу, как его шея краснеет. Мое сердце делает странный кульбит. Где-то глубоко, под грудной клеткой, возникает острая боль, будто кто-то вонзил лезвие между ребер и осторожно повернул его.

Артем бросает телефон на стул, где он подпрыгивает и замирает, как раненый зверек.

— Она поехала к ним. К отцу. К этой... девочке.

В его глазах я читаю не просто гнев. Я вижу предательство. Такое же, какое, должно быть, светится сейчас в моих глазах.

Я подхожу к окну. За стеклом наш двор, залитый желтым светом фонарей. Где-то там, в этом городе, моя дочь едет к людям, которые разорвали нашу семью на части. Моя Анечка, которая в пять лет боялась отпускать мою руку на детской площадке. Которая в двенадцать плакала, когда я задерживалась на работе. Которая сейчас...

Телефон на стуле вибрирует, подсвечивая сиденье голубым светом. Мы оба замираем, как в плохом триллере перед кульминацией.

Артем первым подходит, берет аппарат. Я вижу, как его лицо становится каменным, как скулы резко выступают под кожей.

— Что? — спрашиваю я, хотя инстинктивно отшатываюсь.

Он медленно поворачивает экран.

Отец.

“Аня приехала ко мне. Не теряйте.”

Артем хватает куртку:

— Я найду ее.

— Нет, — мой голос звучит тихо, но так, что он замирает. — Она сделала свой выбор, Артем.

— Мам, даже не надейся, что я это так оставлю! Я вправлю ей мозги, чтобы она начала различать берега, — рычит Артем и дверь за его спиной тут же закрывается.

Глава 11

Марина

Холодильник гудит на кухне, словно жалуясь на свою пустоту. Я стою перед ним босиком, и холодный воздух обжигает кожу лица. Полки почти пусты. Только полпачки сливочного масла с пожелтевшим краем, три яйца в прозрачном контейнере и бутылка кефира, срок годности которого истек вчера.

— Черт, — шепчу я, захлопывая дверцу с таким усилием, что стеклянные банки на верхней полке звякают в ответ.

В доме неестественно тихо. Артем все еще не вернулся после того, как вчера рванул за сестрой. Аня... Она так и не ночевала дома. Впервые за восемнадцать лет она ушла, так что до сих пор ничего не сказала.

Даже когда я отправляла ее в университет в другом городе, мне не было так тяжело, как сейчас. Мой взгляд падает на ее любимую кружку с кошками. Она стоит чистая, перевернутая на сушилке. Как символ чего-то безвозвратного.

Я натягиваю первую попавшуюся футболку, джинсы, старую джинсовку, которую собиралась убрать еще в начале лета, но так и не убрала. Ткань пахнет одеколоном Димы, этим дорогим древесным ароматом, который я выбирала ему на прошлый день рождения. Скорее всего, всему виной, его рядом висящая куртка. Неосознанно прижимаю воротник к лицу, вдыхая этот запах, а потом резко отдергиваю руку, будто обожглась.

Утро сегодня хмурое. Воздух после ночного дождя влажный и тяжелый. Я иду, опустив голову и разглядывая трещины на асфальте. Они похожи на карту наших сломанных отношений.

— Марина.

Голос за спиной заставляет меня замереть. Он звучит так знакомо, так по-домашнему, что на мгновение я забываю обо всем.

Всего мгновение, после которого я возвращаюсь в реальность. Суровую и разбитую на миллионы осколков реальность.

Оборачиваюсь.

Дима стоит в трех шагах. В том самом синем свитере, который я вязала ему две зимы назад. Он выглядит уставшим. Небритые щеки, темные круги под глазами. Но при этом... ухоженным. Чистый ворот рубашки, выглядывающий из-под свитера, аккуратно подстриженные волосы. Он как будто специально готовился к этой встрече.

— Нам надо поговорить, — говорит он, делая шаг вперед. В его голосе та самая мягкая интонация, которой он всегда меня уговаривал, когда я злилась.

Я автоматически отступаю назад, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Я не собираюсь с тобой разводиться, — заявляет он, как будто делает мне одолжение.

В груди что-то закипает. Горячее, густое, неконтролируемое.

— Не собираешься разводиться? — повторяю я, словно если это прозвучит из моих уст, то эти слова обретут смысл. — А ты меня спросил? — мой голос звучит чужим, слишком высоким, срывающимся на фальцет.

Дима делает раздраженное движение рукой, как будто отмахивается от назойливой мухи.

— Марин, все же нормально, — он произносит это так убедительно, что на секунду я почти готова поверить. — Если бы не это недоразумение, ты ничего бы не узнала. Все могло бы продолжаться как прежде. Лена ни на что не претендует. Машуля видит отца. В этой ситуации все в выигрыше. Ничего не нужно менять.