Субъект отсутствует

«Самое трудное в человеке - не узнать, кто он.

Самое трудное - заметить момент, когда он уже стал другим.»

Глава первая

Мужчина напротив меня хотел три вещи: переспать со мной, чтобы никто об этом не узнал, и чтобы я после этого немного страдала.

Последнее было самым важным. Первые два желания были обычными и почти не представляли интереса. За несколько сотен лет я успела заметить, что мужчины чрезвычайно переоценивают оригинальность собственных фантазий. Если убрать одежду, возраст, деньги, религию, алкоголь, образование и словарный запас, фантазий останется ненамного больше, чем способов приготовить яйцо.

Зато желание оставить после себя след попадалось куда реже и потому ценилось выше. Алексей Игоревич, сорок девять лет, заместитель председателя правления чего-то достаточно крупного, чтобы визитная карточка была без адреса, хотел не просто получить красивую женщину. Он хотел стать для красивой женщины событием.

Я могла это устроить.

Мы сидели в ресторане на Большой Никитской. Алексей Игоревич уже сорок минут рассказывал мне, как случайно оказался в банковской сфере, хотя из его анкеты я знала, что он работал в ней двадцать четыре года. Люди часто называют случайностью то, на что потратили половину жизни, когда хотят создать впечатление, что судьба сама долго за ними бегала.

- Деньги вообще никогда не были для меня мотивацией, - сказал он и посмотрел, услышала ли я.

Я услышала. На нём были часы стоимостью примерно в мою московскую квартиру, если бы московская квартира у меня действительно была, а не существовала только в документах. Пиджак сидел хорошо, зубы были сделаны ещё лучше, и весь он производил впечатление человека, который давно научился покупать вещи до того, как успевал по-настоящему захотеть их.

Я улыбнулась.

Этого хватило.

В человеке всегда есть короткая секунда, когда желание перестаёт относиться к другому и разворачивается обратно к самому желающему. Алексей Игоревич увидел мой интерес - точнее, то, что принял за интерес, - и почти мгновенно стал в собственных глазах другим человеком. Более свободным. Более опасным. Немного моложе. Тем, который может в четверг вечером сидеть напротив женщины на двадцать лет моложе и не иметь перед ней никаких обязательств.

Вот этим я и питалась.

Люди когда-то решили, что существа вроде меня высасывают жизненную силу во время совокупления. Версия прижилась, потому что человеку приятно считать собственную усталость доказательством мистического приключения. На самом деле секс почти никогда не был необходим. Иногда он даже мешал. До близости человек способен месяцами производить великолепную смесь надежды, страха, тщеславия и воображения. После близости всё часто сводится к необходимости вызвать такси.

Люди вообще странно устроены: им кажется, что тело является самым интимным местом. На самом деле самое интимное у них - та минута, когда они впервые верят в собственную значительность. Раздеть человека проще, чем застать его в момент, когда он сам себе нравится.

Я позволила Алексею Игоревичу рассказать ещё одну историю. В ней он отказался от крайне выгодной сделки из принципиальных соображений и впоследствии оказался прав. История была старой - такие вещи слышны. Новые воспоминания ещё имеют края, старые давно отполированы пересказами.

Потом он спросил:

- А ты почему одна?

В агентстве меня учили не отвечать на такие вопросы слишком быстро. Клиент должен думать, что интересуется женщиной, а не заполненной для него анкетой. Агентство называлось «Второе дыхание», и я работала там консультантом по персональному подбору. Название мне не нравилось. Второе дыхание обычно появляется у человека, который уже устал, но зачем-то продолжает бежать. Для нашей клиентуры это было довольно точным описанием, хотя владельцы компании вряд ли вкладывали именно такой смысл.

В нашей базе люди выглядели честнее, чем в жизни. Возраст, доход, разводы, дети, фотографии, предпочтения, страхи, аккуратно замаскированные под требования к партнёру. Человек мог сколько угодно рассказывать, что ищет любовь. Анкета обычно показывала, какую версию себя он хочет получить через чужое тело.

- Может быть, не встретила подходящего, - сказала я.

Алексей улыбнулся. Это был правильный ответ. В нём содержалось всё необходимое: комплимент его возможностям, намёк на мою избирательность и небольшая дверь, в которую он мог войти, если сумеет убедить себя, что вошёл сам. Он положил руку на стол чуть ближе к моей. Желание стало плотнее.

Я вдохнула.

Конечно, физического вдоха не требовалось. Я дышала потому, что человеческое тело должно дышать, а не потому, что воздух имел для меня какое-то принципиальное значение. Но за века некоторые жесты перестают быть притворством. Если долго изображать необходимость, она начинает походить на привычку, а привычка - ближайший родственник природы.

Я взяла то, что он мне давал. Совсем немного.

У него на секунду изменилось лицо. Не побледнело, не осунулось - ничего такого, что любят показывать в плохих фильмах. Просто тот Алексей Игоревич, который пять секунд назад казался самому себе особенно удачной версией мужчины, вдруг исчез. Остался человек сорока девяти лет, который утром должен был присутствовать на совещании, вечером соврал жене про встречу с партнёрами и сейчас сидел перед женщиной, которой практически ничего о нём не было интересно.

Это состояние они чаще всего принимали за трезвость.

- Устала? - спросил он.

Я покачала головой. Он принял моё молчание за приглашение продолжить и заговорил о путешествиях. Я почти перестала слушать. Голод отступил. Можно было заканчивать встречу.

Телефон на столе коротко завибрировал.

Сообщение от Лены, нашего администратора: «Когда закончишь, зайди. Тут проблема».

Слово «проблема» в агентстве имело множество значений. Клиент врал о браке. Клиентка - о возрасте. Кто-нибудь обнаруживал, что «индивидуальный подбор» не предполагает наличие склада людей нужного пола в соседней комнате. Иногда приходил муж. Однажды пришла жена вместе с мужем, причём оба оказались нашими клиентами и искали примерно друг друга, только на десять лет моложе.

Я сказала Алексею Игоревичу, что мне пора. Он сразу предложил подвезти. Я отказалась. Предложил продолжить где-нибудь ещё. Я улыбнулась ровно настолько, чтобы он не понял отказ окончательным. Это было профессионально и одновременно удобно для питания. Незаконченные желания хранятся дольше завершённых.

Перед дверью ресторана он всё-таки спросил:

- Увидимся ещё?

- Возможно.

В его лице тут же появилась та самая улучшенная версия самого себя. Отказ не прозвучал. Значит, вечер оставался успехом. Он уехал с надеждой и лёгким беспокойством, а я почувствовала приятное тепло, которое у моего вида заменяло сытость.

Люди называли нас по-разному. Суккубами. Ночницами. Марами. Ведьмами. Иногда просто шлюхами, что было одновременно самым грубым и самым неточным определением. В каждой культуре мужчины сначала придумывали женщину, на которую можно свалить собственное желание, а затем религию, объясняющую, почему в этом желании виновата именно она.

Никакого собственного названия у нас не сохранилось. Может, его и не было. Я называла себя Анной последние восемнадцать лет. До этого была Лидией, ещё раньше Елизаветой, некоторое время Алисой, что оказалось ошибкой: в девяностые каждая вторая женщина, представлявшаяся Алисой, либо занималась недвижимостью, либо знала людей, которые занимались недвижимостью.

Самым старым своим именем я считала Агату, хотя не могла поручиться, что действительно носила его. Память существ моего возраста устроена ещё менее надёжно, чем человеческая. Просто у нас гораздо больше времени, чтобы принять выдуманное за воспоминание.

В агентстве было тихо. Последняя клиентка ушла, охранник смотрел телефон, Лена сидела за стойкой и нервно крутила ручку. У нормального администратора ручка не крутится просто так. У нормального администратора ручка крутится, когда человек уже понял проблему, но ещё надеется, что кто-нибудь другой назовёт её первым.

- Покажи, - сказала я.

Лена развернула ко мне монитор.

Первым был Виктор Павлович Зуев. Пятьдесят два года, владелец сети магазинов строительных материалов, развёлся два года назад. У нас он искал женщину от тридцати до тридцати восьми, «самостоятельную, но умеющую создавать домашний уют». Когда человек одновременно хочет самостоятельность и домашний уют, это обычно означает, что женщина должна самостоятельно создавать уют там, где он его пожелает.

Во внутренней системе рядом с его именем стоял жёлтый статус: «расторжение». Ниже - сухая машинная пометка: «мотивация к подбору снижена». Прогноз по активным кандидаткам не построился. Машина ещё видела Виктора Павловича как клиента, но уже не понимала, что ему предлагать.

- Он сегодня приехал лично, - сказала Лена. - Сказал вернуть остаток, а если нельзя - оставить.

Вот это уже было необычно.

Я знала Виктора. Деньги он воспринимал не как средство платежа, а как маленьких сотрудников, каждый из которых обязан был приносить результат. Оставить агентству неиспользованный остаток было для него примерно тем же, чем выпустить из машины полный бак бензина на асфальт.

В заявлении на строке «Причина расторжения» Виктор собственноручно написал: «Потеря интереса».

Не к женщине. Не к подбору. Ко всему.

Лена показала мне внутреннюю заметку, составленную уже после его визита: дом в Истре выставлен на продажу, машина передана дилеру, выход из совета директоров согласован, квартира готовится к переоформлению на дочь. В графе «планы» не было ничего. Даже система, обычно радостно превращавшая человеческую тревогу в выпадающие списки, сдалась и оставила поле пустым.

Я ещё раз посмотрела на подпись. Виктор Павлович был хорошей пищей. Не лучшей, но стабильной. В нём постоянно работало несколько двигателей одновременно: выглядеть моложе, чем он был, казаться богаче, чем требовалось, получить красивую женщину, которая при этом не интересовалась бы его деньгами, и доказать бывшей жене, что развод сделал его счастливее. Такие люди могут питать одну из нас десятилетиями, особенно если периодически добиваются желаемого и обнаруживают, что этого недостаточно.

Один человек мог передумать. Один человек мог заболеть, попасть к психологу, вступить в секту, испугаться смерти, услышать от дочери что-нибудь неприятное или просто проснуться утром с редким приступом здравого смысла.

Но Лена не зря крутила ручку.

Она открыла вторую карточку.

Игорь Кравцов. Сорок шесть. Девелопмент. Женат никогда не был, что в его анкете подавалось как следствие высоких стандартов, а не как событие, причины которого могли заинтересовать психотерапевта. Я встречалась с ним месяц назад. Он хотел меня почти так же сильно, как хотел, чтобы я поняла, что женщины никогда не были для него проблемой. Это сочетание всегда давало хороший вкус.

Причина расторжения занимала одно слово: «Неактуально».

Не «нашёл». Не «дорого». Не «нет времени». Не «передумал». Неактуально. Так люди пишут про старую подписку, доставку еды или промокод, который не сработал. Игорь Кравцов так написал про собственную будущую жизнь.

Третья карточка открылась без просьбы.

Татьяна Орлова. Сорок один год, владелица стоматологии, искала мужчину «не слабее себя», под чем подразумевала мужчину, способного зарабатывать больше, но не демонстрировать это слишком заметно. Она отменила все встречи и сказала Лене, что устала хотеть понравиться людям, которые ей не нравятся.

- По-моему, это просто здравый смысл, - сказала я.

- Она клинику продаёт.

Улыбка исчезла.

- Чем хочет заниматься?

Лена посмотрела на меня. Вот теперь в ней появился настоящий страх.

- Ничем.

Я почувствовала что-то похожее на сквозняк.

Три заявления лежали передо мной как медицинские снимки одной болезни. У Виктора - «Потеря интереса». У Игоря - «Неактуально». У Татьяны - усталость хотеть понравиться людям, которые ей не нравятся. По отдельности это могло сойти за кризис среднего возраста, позднее прозрение или неудачный разговор с психологом. Вместе выглядело хуже. Не как новые желания. Как отсутствие места, где они должны были появиться.

Москва ежедневно производит странные решения: люди бросают бизнес, семью, карьеру, секс, религию, алкоголь. Но желание редко исчезает. Оно переодевается. Миллионер начинает хотеть духовности, женщина - свободы, чиновник - Бога, алкоголик - марафон, семейный человек - молодую любовницу. Даже монахи хотят перестать хотеть, а это, если смотреть внимательно, довольно энергичная форма желания.

Человек без желания почти не встречается. Я знала это не теоретически. Для меня оно было такой же реальностью, как для людей температура или запах.

Человек без большого желания не становился свободным. Он становился помещением после выезда жильцов: чистым, тихим и уже никому не нужным. В нём ещё можно было включить свет, поставить чайник, починить забор. Но жить там было некому.

Я подвинула к себе клавиатуру и открыла историю событий по трём клиентам. Анкеты, встречи, отмены, внутренние заметки консультантов, переписки, календарь, служебные посещения офиса. Люди врут лицом, голосом, браком, возрастом, доходом и фотографиями десятилетней давности. Цифровой след врёт реже. Он не объясняет, зачем человек пришёл, но почти всегда помнит, что он был рядом.

Виктор виделся с двумя кандидатками и приезжал во вторник. Игорь был в четверг. Татьяна приходила в понедельник. Разные дни, разные консультанты, разные сценарии. Ничего общего, если смотреть по-человечески. Слишком много общего, если смотреть как система.

- Они между собой знакомы? - спросила я.

- Нет.

- Один консультант?

- Нет.

Больше Лена мне была не нужна. Люди часто думают, что расследование состоит из вопросов. На самом деле хорошие вопросы появляются только после того, как ты перестал верить первым ответам.

Я уже собиралась закрыть расписание, когда увидела одну строку. Виктор Павлович посещал офис во вторник не только ради консультации. В календаре рядом стояло внутреннее служебное событие: «Юридические документы. А.С. Мельников».

Я открыла четверг. Время визита Игоря совпадало со встречей А.С. Мельникова с директором агентства.

Понедельник. Татьяна. Снова Мельников.

Три клиента. Три обнуления. Один чужой человек в календаре.

Совпадения бывают. Я прожила достаточно долго, чтобы не впадать в истерику из-за совпадений. Но ещё я прожила достаточно долго, чтобы знать: если совпадение оставляет след в расписании, оно уже не совсем совпадение.

- Кто такой Мельников?

Лена посмотрела на монитор, будто надеялась, что там появится нормальный ответ.

- Не наш. От арендодателя, кажется. У здания новый собственник. Они что-то с договорами делают.

- Как выглядит?

Она задумалась.

- Обычный.

Я терпеть не могла это определение.

- Мужчина. Лет сорок пять. Может, больше. Тёмные волосы. Не толстый, не худой. В пальто каком-то.

Описание человека, которого можно искать до конца времён.

Я взяла телефон и написала директору. Ответ пришёл почти сразу: «Андрей Сергеевич Мельников, представитель владельца. Завтра будет около 11».

Андрей.

Я не почувствовала ничего необычного. Имя как имя.

На следующее утро я приехала в офис раньше обычного. Не из-за Андрея Сергеевича. По крайней мере, именно это я сказала себе.

Я вообще не считала три расторгнутых договора серьёзным поводом для беспокойства. За свою жизнь я наблюдала эпидемии, войны, революции, появление антибиотиков, исчезновение корсетов и возвращение брюк такой ширины, которую человечество уже однажды имело возможность оценить. На этом фоне трое обеспеченных москвичей, внезапно потерявших интерес к потреблению, выглядели скорее статистической погрешностью.

В десять сорок пять пришёл Андрей Сергеевич.

Первое разочарование состояло в том, что Лена описала его довольно точно. Он действительно был обычным. Сорок семь, может быть пятьдесят. Рост чуть выше среднего. Серое пальто, тёмный свитер, никаких заметных часов. Лицо человека, которого можно встретить в очереди за кофе и через пять минут не вспомнить. Он поздоровался с Леной, передал какие-то бумаги и спросил, где кабинет директора.

Я находилась метрах в шести.

Он посмотрел на меня.

Вот тогда стало интересно.

Я привыкла чувствовать мужское желание раньше, чем мужчина сам решал, что именно чувствует. Оно редко появляется как готовая мысль. Сначала меняется внимание. Взгляд задерживается на долю секунды. Человек расправляет плечи. Голос становится ниже или мягче. Он слегка меняет положение тела относительно пространства: поворачивается к женщине ещё до того, как признаёт, зачем.

Андрей Сергеевич меня захотел.

Без сомнений. Достаточно сильно.

Я ждала следующего движения.

Его не произошло.

Никакого дополнительного мужчины рядом с ним не возникло. Он не стал богаче в собственном представлении. Не стал моложе. Не увидел себя моим возможным любовником, победителем, хозяином ситуации или человеком, на которого я должна обратить внимание. Желание было чистым и почти бессмысленным. Я почувствовала его. Но взять не смогла.

Это было всё равно что почувствовать запах еды за стеклом.

Я даже не сразу поняла, что злюсь. Не на него. На устройство мира, которое вдруг допустило запах без пищи, желание без добычи и мужчину без полезной лжи о самом себе.

Андрей Сергеевич спокойно отвёл взгляд.

- Анна Викторовна? - спросил он.

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне.

- Да.

- Нам, кажется, нужно будет подписать дополнительное соглашение по вашему кабинету. Вы арендуете его отдельно от агентства.

Это было правдой. Так сделали много лет назад по причинам, которые сейчас уже никто не помнил.

- Хорошо.

- После двенадцати будете?

- Буду.

- Тогда занесу.

Он кивнул и ушёл к директору.

Я осталась возле стойки. Лена что-то говорила о курьере, но я не слушала.

За несколько сотен лет мне попадались мужчины, не интересовавшиеся женщинами. Мужчины, которые боялись женщин. Мужчины, любившие только одну женщину. Мужчины, слишком больные, старые, пьяные, влюблённые, религиозные или занятые собой. Были даже те редкие несчастные, которые действительно видели в женщине прежде всего другого человека.

Все они желали по-разному. Но механизм оставался одним. Желание меняло того, кто желает.

С Андреем этого не произошло.

Я подошла к стеклянной двери кабинета директора. Сквозь матовую полосу было видно его силуэт. Андрей сидел напротив стола и слушал. Через несколько минут директор засмеялся. Андрей что-то ответил.

Потом произошло едва заметное движение, которое я почувствовала даже через стену.

Желание исчезло.

Не его желание ко мне. Другое. Чужое.

Директор агентства восемь лет хотел выкупить помещение, в котором мы сидели. Я знала это совершенно точно. Желание было старым, жирным, прекрасно откормленным, обросшим разговорами с банками, расчётами, обидой на владельцев и мечтой однажды снять вывеску «аренда» с бухгалтерских документов.

Оно исчезло за несколько секунд.

Я открыла дверь без стука. Директор поднял голову.

- Ань?

Андрей обернулся.

- Извини, - сказала я. - Хотела спросить, мы всё ещё собираемся покупать помещение?

Директор посмотрел на меня так, словно вопрос относился к прошлой жизни.

- Зачем?

Я ничего не ответила.

- Серьёзно, - продолжил он. - Я вчера ещё подумал. На кой оно нам? Привяжем деньги, потом ремонт, налоги. Арендуем и арендуем.

Он говорил так, будто восемь лет разговоров с банками, расчётов, обид и мечтаний принадлежали не ему, а человеку, который только что вышел из комнаты и унёс с собой причину возвращаться.

Никакого сожаления. Никакой попытки убедить себя. Никакого другого желания, спешащего занять освободившееся место. Просто больше не хотел.

Андрей Сергеевич наблюдал за мной. Впервые за утро в его лице появилось что-то похожее на интерес. Не сексуальный. Профессиональный.

Всё встало на место сразу и неприятно: трёх клиентов действительно связывал Андрей Сергеевич Мельников. И он уже видел, что я это вижу.

Он улыбнулся совсем немного. Желание снова коснулось меня - сильное, спокойное, совершенно непригодное в пищу.

И впервые за очень долгое время я почувствовала голод сразу после завтрака.

Глава вторая

Андрей Сергеевич пришёл ко мне в кабинет в двенадцать семнадцать с папкой документов под мышкой и тем же выражением лица, которое у людей обычно означает отсутствие намерения задерживаться.

Я к этому моменту успела дважды пожалеть, что вообще заинтересовалась им, и один раз проверить в зеркале, не стало ли со мной чего-нибудь заметного. Ничего не стало. Лицо было моё, тело тоже, голод после вчерашней встречи с Алексеем Игоревичем успел притупиться, хотя странное ощущение пустоты после появления Андрея никуда не делось. Он положил передо мной бумаги и объяснил, что новый собственник здания приводит договоры аренды к единой форме. Я слушала вполуха. В обычном мужчине сексуальное желание всегда создаёт второе течение. Он может обсуждать налоговую ставку, ипотеку или смерть любимой собаки, но если хочет женщину, какая-то часть его внимания всё равно остаётся рядом с её телом. Андрей не был исключением. Я чувствовала это совершенно ясно. Он замечал мои руки, движение волос, расстояние между нами, запах духов. Его организм реагировал нормально. Ненормальным было всё остальное.

Я встала, обошла стол и села не напротив, а рядом. Между нами осталось меньше метра. Андрей поднял глаза. Влечение усилилось. Я позволила ему задержаться. Обычно после этого начиналось самое полезное: мужчина переставал просто видеть женщину и начинал видеть себя рядом с ней. Внутри него появлялось будущее - пусть короткое, даже длиной в один вечер. Он представлял прикосновение, ответный взгляд, гостиничный номер, утро, сообщение, которое отправит или не отправит. Вместе с этим росла другая версия его самого. Её я и брала.

У Андрея ничего не выросло. Желание осталось сильным, спокойным, направленным прямо на меня. Я придвинулась ещё немного и взяла у него ручку. Наши пальцы соприкоснулись. В обычном человеке этого было бы достаточно хотя бы для небольшого всплеска. Иногда смешного, иногда грубого, но всегда узнаваемого. В Андрее произошло другое. Что-то исчезло. Не у него. У меня. Сначала я подумала, что ошиблась. Потом почувствовала совершенно отчётливо: вчерашняя сытость, оставшаяся после Алексея Игоревича, стала слабее. Будто кто-то открыл внутри меня маленький кран и выпустил часть накопленного. Обычно рядом со мной мужчины начинали занимать больше места в собственном воображении. С Андреем всё работало наоборот: место теряла я.

Я отдёрнула руку. Он заметил. Я сказала, что бумага режет. Андрей посмотрел на мои пальцы. Пореза не было. Он произнёс короткое «понятно» с той человеческой вежливостью, которая всегда раздражала меня сильнее прямого вопроса. Люди часто говорят «понятно» не потому, что поняли, а потому что хотят оставить себе достоинство перед чужой странностью. Он продолжил объяснять договор. Я уже не слушала. Мне хотелось повторить контакт и одновременно хотелось, чтобы он немедленно ушёл.

Последнее чувство показалось особенно неприятным. За несколько веков я привыкла считать людей скорее источниками обстоятельств, чем обстоятельствами сами по себе. Опасный мужчина мог ударить, донести, ограбить, вызвать полицию, привести других мужчин. Но сам по себе человек редко представлял для моего вида серьёзную угрозу. Андрей ничего мне не сделал. Он просто сидел рядом. И от этого я становилась голоднее.

Я подписала документы. Он собрал листы. Можно было отпустить его, вернуться к работе, позволить Лене принести очередную проблему, съесть кого-нибудь попроще вечером и сделать вид, что мир не дал трещину ровно посередине моего способа выживать. Вместо этого я положила ладонь ему на запястье.

Теперь это было уже не кокетство. Андрей замер. Я почувствовала его желание настолько ясно, что на мгновение даже поверила: сейчас получится. Оно действительно было сексуальным. Никакой святости, подавления или импотенции. Его тело хотело моего тела. Но вокруг этого желания по-прежнему не возникало привычной оболочки. Не было мужчины, который рядом со мной собирался стать лучше, моложе, сильнее, опаснее, значительнее. Не было будущей версии себя, за которую можно зацепиться. Было тело. Было внимание. Было влечение. Пищи не было.

Я попыталась взять напрямую и получила пустоту.