Мёртвая цель

Глава 1. Нэт

Петербург не спит. Он никогда не спит по-настоящему — только притворяется, натягивая на себя ноябрьскую темноту, как пьяница натягивает одеяло, бормоча, что уже всё, уже хватит, уже пора. Но под одеялом — бессонница, и город это знает.

Ночь здесь не бывает цельной — она рваная, с прорехами света. Где-то внизу шуршат шины по мокрому асфальту, где-то хлопает подъездная дверь, и эхом по двору расползается чужая ссора: приглушённая, неразборчивая, но с тем узнаваемым надрывом, который в Петербурге — как сырость: въедается в стены.

Три часа семнадцать минут ночи. Васильевский остров. Шестой этаж кирпичной сталинки, которая помнит блокаду и с тех пор ничему не удивляется. Дом стоял тяжело, как старик на костылях, упрямо держась за землю. Подъезд пах пылью, железом перил и старой краской, которая вечно слоится, как кожа после ожога. Лампочка на площадке моргала, будто тоже не могла уснуть, и каждый её сбой вытягивал из темноты углы, трещины, чужие тени — на долю секунды, не больше.

Квартира 48 — однокомнатная, съёмная, оплаченная наличными за три месяца вперёд. Хозяйка — алкоголичка семидесяти лет, живущая у сына в Мурманске. Соседи привыкли, что квартира пустует. Они и сейчас так думают.

Это «пустует» ощущалось даже в воздухе: как в помещениях, где давно никто не смеялся и не ругался по-настоящему, где нет бытового шума — телевизора, музыки, разговоров. Только редкое, сухое потрескивание батареи, да глухой, почти медицинский шорох ветра в щели окна.

Наташа Клейман сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Голые стены — обои содраны предыдущим жильцом и не заменены, серая штукатурка в трещинах, как карта неизвестной страны. В одной трещине застрял крошечный кусок бумаги — то ли обрывок старой газеты, то ли часть объявления; Нэт замечала его каждый раз и каждый раз не трогала. Мелочь, которая подтверждала: это место не её, и не должно стать её.

Матрас на полу — тонкий, армейского типа, без простыни. Он слегка пружинил, как будто сопротивлялся телу, не принимая его, не давая расслабиться. Рядом лежала аккуратно сложенная тёмная толстовка — не «чтобы было тепло», а чтобы в любой момент можно было надеть и стать другим силуэтом, другой фигурой, другой женщиной.

Ноутбук на картонной коробке из-под микроволновки, которой здесь нет и никогда не было. Коробка была мягкой, местами продавленной, надписи на ней — как чужая шутка про комфорт: «быстрый разогрев», «удобство», «дом». Нэт не любила такие слова. Они были слишком тёплые, слишком липкие.

Чёрная спортивная сумка у двери — всегда собрана, всегда застёгнута, всегда готова.

Она стояла так, будто была отдельным персонажем комнаты: единственная вещь, которой здесь действительно принадлежало место. Сумка была не новая, с потёртыми краями и грубым замком, который не блестел — блеск привлекает взгляд. Нэт могла бы закрыть её на ощупь в полной темноте и услышать по щелчку — правильно ли сел язычок молнии. Это звучало как «да».

В сумке: два комплекта одежды, документы на три разных имени, девятнадцать тысяч евро в разных валютах, аптечка, нож «Бенчмейд» и «Глок-19» с двумя запасными магазинами. Всё, что ей нужно, чтобы исчезнуть за двадцать минут. Она засекала.

Иногда — нечасто, но всё же — она мысленно прогоняла эти двадцать минут, как репетицию: подняться без шума, не зацепить коробку, не стукнуть дверью, не оставить волос на подушке (подушки, конечно, не было), проверить замок, шаги по лестнице — не быстрые, не медленные, «как все», потом улица, поворот за угол, смена направления, пересечение света фонаря так, чтобы лицо оказалось в тени… И дальше — город, который проглотит. Петербург умел проглатывать людей. Особенно ночью.

Нэт — так знали её немногие, кому посчастливилось (или не посчастливилось) с ней работать. Не кличка, не позывной. Просто сокращение от имени, которое само по себе ненастоящее. «Наташа Клейман» — третья легенда за пять лет. Первая — Анна Шварц — сожжена вместе с квартирой в Праге, когда пришлось уходить через окно четвёртого этажа. Вторая — Марина Козлова — утоплена в Неве вместе с телефоном и сим-картой, когда один слишком любопытный полицейский начал задавать правильные вопросы.

Иногда она ловила себя на странной, почти бытовой мысли: будто эти имена — её бывшие соседки по коммуналке. Анна — молчаливая, с запахом дыма на пальцах. Марина — тяжёлая, мокрая, с речной тиной в волосах. Наташа — нынешняя, аккуратная, сухая, без лишних движений. Все они жили в одной голове, но не разговаривали. Так было безопаснее.

Настоящего имени Наташи Клейман не знал никто. Вообще никто. Она и сама иногда думала — помнит ли его? Помнит. Конечно, помнит. Оно лежит на самом дне, под всеми слоями, как монетка на дне колодца, и иногда, в самые тёмные часы — вот как сейчас — слабо поблёскивает. Но доставать его незачем. Монетка принадлежит девочке, которой больше нет.

Ей двадцать пять. При этом словосочетании — «двадцать пять лет» — обычно представляешь что-то лёгкое. Смех в кафе. Первую настоящую работу. Глупые свидания. Планы на жизнь, нарисованные размашисто, как детские рисунки, где солнце всегда в углу, а трава всегда зелёная.

У Нэт не было ничего из этого. Вместо кафе — конспиративные квартиры. Вместо работы — заказы. Вместо свиданий — досье на объекты. Вместо планов — сумка у двери.

И всё равно иногда — почти автоматически, как организм автоматически проверяет больное место — сознание пыталось подсунуть ей чужую картинку. Чашка кофе. Чей-то смех. Чей-то «ты где?». Чей-то тёплый голос в трубке. Она выталкивала это, как выталкивают воду из лёгких: резко, без сожаления. Нельзя позволять себе фантазии, если хочешь выжить.

Зато у неё была внешность, которая не вязалась ни с чем из вышеперечисленного.

Наташа Клейман была красива. Не просто красива — ослепительно, почти неправдоподобно. Тот тип внешности, от которого у людей замыкает что-то в голове, и они на секунду забывают, что хотели сказать.

Она знала это не по комплиментам — комплименты для неё звучали как шум, — а по паузам. По тому, как люди сбивались на полуслове. Как взгляд задерживался лишнюю долю секунды. Как пальцы чужих рук становились неловкими — у мужчин чаще, у женщин иначе: напряжённее, оценивающе. Красота была не подарком, а инструментом. И иногда — капканом, в который могли попасть оба.

Светлые волосы — не тёплый пшеничный и не выжженный пергидролем, а настоящий, холодный блонд, цвета зимнего утра, когда солнце едва касается снега. Волосы чуть ниже лопаток, обычно собранные в тугой хвост или небрежный узел — она не терпела, когда они мешали. Но когда распускала — а это случалось редко — они падали гладкой волной, и это было похоже на рекламу, только без фотошопа и без улыбки.

Сейчас волосы были убраны. Туго. Практично. На затылке чуть тянуло кожу — маленькая, ровная боль, которая помогала держать фокус. Нэт любила такие якоря: простые, телесные, не эмоциональные.

Глаза — голубые. Не васильковые, не серо-голубые, не «с зелёным ободком у зрачка». Просто голубые, чистые, как горное озеро, на которое смотришь и думаешь: красиво, но купаться не стоит. Слишком холодное. Слишком глубокое. Неизвестно, что на дне.

Лицо — это отдельная история. Тонкие, безупречно очерченные черты. Высокие скулы, прямой нос, чуть заострённый подбородок. Губы, которые в другой жизни рекламировали бы помаду — изогнутые, бледно-розовые, с едва заметной ассиметрией: верхняя чуть тоньше нижней. Кожа светлая, почти фарфоровая, из тех, что мгновенно выдают усталость и синяки.

Усталость сейчас была. Не в глазах — в коже. В тонкой тени под нижними веками. В сухости губ, которые она машинально прикусила, слушая собственное дыхание. Дыхание было ровным. Это важно. Пока дыхание ровное — ты контролируешь тело. Пока контролируешь тело — мир не добрался до тебя.

Кукольная — так однажды сказал о ней Бруно, и Нэт посмотрела на него так, что он две недели общался с ней только по переписке. Но слово было точным, и это бесило. Потому что «кукольная» — это про хрупкость, про декоративность, про «посмотри, какая хорошенькая». А Нэт была хорошенькая так, как хорошенькая белая акула — безупречные линии, ни одного лишнего элемента, и абсолютная, бесспорная, немигающая опасность за стеклом этих голубых озёрных глаз.

Она знала, как выглядит. Использовала это, когда нужно. Мужчины смотрели — и видели фарфор, и думали, что фарфор бьётся. Они ошибались. Фарфор — это просто форма. Внутри — кевлар, сталь и ничего лишнего.

Тонкие руки с длинными пальцами — руки пианистки, говорил один из её ранних наставников. Он ошибся дважды: во-первых, она никогда не играла на пианино. Во-вторых, через полгода эти руки задушили его буферным шнуром, когда он решил, что «наставничество» включает в себя кое-что ещё.

В памяти это было не кино. Не драматическая сцена. Скорее — набор фактов, как в отчёте: давление на трахею, сопротивление, запах пота, звук, когда человек понимает, что воздух закончился. А потом — то самое чувство. Не жалость. Не ужас. Горячая, слепая, затапливающая волна, которой она не ожидала. Она ожидала ненависти — и получила что-то иное: чистую силу. Слишком чистую. Слишком приятную. И это было опаснее любого трупа.

Она не любит вспоминать этот эпизод. Не потому что жалеет. А потому что это был первый раз, когда она убила не по заказу, а от себя. И чувство, которое она испытала — горячая, слепая, затапливающая волна — напугало её больше, чем сам факт смерти. С тех пор — контроль. Всегда контроль.

Нэт не курила. Не пила. Не принимала ничего, что могло затуманить восприятие. Её тело было инструментом — единственным, которому она доверяла — и она содержала его в идеальном состоянии. Бег каждое утро (шесть километров, не меньше, в любую погоду). Отжимания, планка, работа с ножом. Растяжка. Еда — функциональная, без удовольствия. Белок, овощи, вода. Иногда — чёрный чай, крепкий до горечи, единственная маленькая слабость, которую она себе позволяла.

На подоконнике стояла кружка. Дешёвая, белая, без рисунка. Она не была «её» — просто купленная в ближайшем магазине, потому что иногда горячая вода в руках напоминает телу, что оно ещё живое. В кружке давно остыл чай; на поверхности — тонкая плёнка, неприятная, как воспоминание. Нэт не допивала его: если что-то кажется неправильным, лучше не продолжать. Привычка распространялась на всё.

Не спала с мужчинами. Это не было принципом. Не было обетом. Не было демонстрацией. Это был инстинкт, вросший в нервную систему так глубоко, что она сама не всегда осознавала, как именно он работает. Просто тело знало: близость — опасность. Мужские руки — опасность. Чужое дыхание на коже — опасность. Закрытая комната, где кто-то сильнее тебя — опасность, опасность, опасность.

Ей было двенадцать. Подвал дядиного дома на окраине Воронежа. Бетонный пол. Лампочка без абажура. Запах сырости и чего-то сладковатого — потом она узнает, что это был дешёвый одеколон, и от этого запаха её будет тошнить всю оставшуюся жизнь.

Она не думает об этом. Никогда. Точка. Запрет, вбитый в сознание с той же безжалостной эффективностью, с которой она потом научилась вбивать пули в цели. Есть дверь. Дверь заперта. За дверью — комната, в которой живёт двенадцатилетняя девочка, и стены этой комнаты покрыты вещами, от которых взрослая Нэт убила бы (и убивала) не задумываясь. Дверь заперта. Дверь всегда заперта.

Но иногда — ночью, в тишине, когда город притворяется спящим — дверь скрипит. Не открывается, нет. Просто напоминает, что она есть. Что за ней что-то живое. Что-то, что не умерло, как бы Нэт этого ни хотела.

Днём — дневник наблюдений, сухие строчки о маршрутах и графиках. Но между строк — если знать, куда смотреть — иногда проскальзывало:

«Опять этот сон. Подвал. Руки. Запах сырости. Проснулась с ножом в руке. Нормально. Рабочее состояние.»

Нормально. Рабочее состояние. Она повторяла это как мантру.

И сейчас, сидя на полу, она тоже держалась за мантру, как за поручень в дрожащем вагоне. Её нож лежал под матрасом, но рука всё равно помнила его форму — ладонь как будто чувствовала холодную рукоять, даже когда пальцы были пустыми.

Нэт смотрела на экран ноутбука, не мигая. Голубой свет мониторил карту города — маршруты, метки, временные коды. Обычная работа. Рутина.

Карта была открыта так, как она любила: минимум лишнего. Никаких красивых слоёв, никаких «достопримечательностей». Только узлы и связи. Улицы как сосуды. Перекрёстки как клапаны. Камеры как глаза. Двери как возможные рты, которые могут тебя выплюнуть или проглотить.

Она жила так уже семь лет. Семь лет — тринадцать подтверждённых заказов (были и неподтверждённые, но о них знала только она). Тринадцать человек, которые были — и перестали быть. Бизнесмены, криминальные авторитеты, один политик из Восточной Европы, один дипломат (это было сложно), один — просто муж, который бил жену, и жена нашла деньги (это было легко и почти приятно, хотя Нэт в этом никогда бы не призналась).

Иногда — совсем мельком — она пыталась сложить эти смерти в какую-то моральную структуру. Как люди любят: «эти заслужили, эти нет». Но это было детское. Реальность была проще и холоднее: заказ — это задача. Выполнение — это выживание. Всё остальное — лишнее, а лишнее мешает.

В профессиональных кругах о ней знали мало, и это было преимуществом. «Нэт» — женщина, молодая, работает одна, берёт дорого, не торгуется, не оставляет следов. Никто не знал, как она выглядит — а те, кто видел, обычно не успевали запомнить.

Она никогда не работала в команде. Не использовала напарников, подстраховку, водителей. Одна — от начала до конца. Так безопаснее. Так тише. Каждый человек рядом — это переменная, которую нельзя контролировать, а Нэт не терпела переменных.

Единственным контактом с внешним миром был Бруно. Бруно — посредник. Итальянец, шестьдесят два года, бывший оперативник итальянской военной разведки SISMI, теперь — брокер заказных убийств, работающий из Цюриха. Маленький, лысый, с руками ювелира и голосом бухгалтера. Они никогда не встречались лично (это правило Нэт, не его). Общались через зашифрованный мессенджер и одноразовые номера.

Бруно находил заказы. Нэт исполняла. Бруно получал пятнадцать процентов. Всё.

Иногда он пытался говорить с ней «по-человечески» — спрашивал, как дела, как погода в Петербурге, не хочет ли она взять отпуск. Нэт отвечала односложно, и Бруно отступал — он был достаточно умён, чтобы не путать рабочие отношения с дружбой. Да и дружбы у Нэт не было. Она не знала, что это такое. Знала определение — но определение и ощущение — разные вещи. Она знала определение «безопасности» тоже. И «дома». И «любви». Слова. Просто слова.

В двадцать пять лет Наташа Клейман была совершенным механизмом уничтожения в оболочке фарфоровой куклы.

Она садилась только спиной к стене. В любом помещении — первое, что она отмечала: выходы, окна, расстояние до двери, количество людей, кто вооружён, кто пьян, кто нервничает. Это не было паранойей. Это было дыханием — таким же автоматическим, таким же необходимым.

Сейчас она тоже отмечала. Дверь — слева, два шага. Окно — напротив, шестой этаж, но пожарная лестница на углу здания — возможно. Пол — скрипит в двух местах, нужно помнить. Сосед сверху — ходит во сне, иногда в три ночи у него падает что-то тяжёлое. Сегодня — тихо. Значит, если будет звук — он будет чужим. Это успокаивало. По-своему.

Она никогда не ходила по центру тротуара — только у стен. Никогда не поворачивалась спиной к незнакомцам. Никогда не входила в лифт с мужчиной. Если мужчина на улице шёл за ней больше двух кварталов — она менял маршрут. Если он менял маршрут следом — она растворялась. Если не растворялась — что ж, у неё был «Бенчмейд» и навыки, которые позволяли вскрыть сонную артерию за 0.8 секунды.

Всё это она делала автоматически, не задумываясь, не объясняя. Если бы кто-то спросил — «Ты боишься мужчин?» — она бы посмотрела этим своим взглядом, от которого хотелось отступить на шаг, и сказала бы что-нибудь вроде:

— Я не боюсь. Я аккуратна. Это разные вещи.

И это была бы ложь. Первая и единственная категория лжи, которую Нэт позволяла себе. Во всём остальном она была прямолинейна до жестокости — не потому что верила в честность, а потому что ложь требует энергии, а энергия — ресурс. Зачем тратить ресурс на то, чтобы нравиться людям, которые тебе безразличны?

В результате Нэт была тем, кого в обычной жизни называют стервой, — и это было бы чудовищным упрощением. Стервозность предполагает игру, кокетство, расчётливую колкость. Нэт не играла. Она просто не фильтровала. Говорила то, что думала, в тот момент, когда думала, тем голосом — ровным, прохладным, чуть низковатым для такого хрупкого лица — который не оставлял пространства для интерпретаций.

— У тебя плохой план, — могла она сказать Бруно. — Слишком много переменных. Либо упрощай, либо ищи другого исполнителя.

Не «мне кажется». Не «возможно». Не «давай обсудим». Приговор, вынесенный за три секунды, обжалованию не подлежит.

Люди — те немногие, с кем она пересекалась — реагировали предсказуемо. Мужчины видели кукольное лицо и ждали мягкости. Получали арктический фронт. Одни злились. Другие, что хуже, воспринимали как вызов — есть такой тип мужчин, которые уверены, что холодная женщина — это просто женщина, которую «недогрели». Нэт не грела и не грелась. Она была тем, чем была: идеально функционирующей системой с одной задачей — выжить.

Но иногда — иногда — в три часа ночи, когда город притворялся, а стены квартиры смыкались чуть теснее, чем днём — что-то проскальзывало. Не слабость. Не страх. Что-то горячее.

Она могла случайно задержать взгляд на паре, целующейся под фонарём — на полсекунды дольше, чем нужно. Могла тронуть кончиками пальцев корешок книги в магазине — не чтобы купить, а просто чтобы почувствовать текстуру. Могла, слушая музыку через наушники (редко, очень редко, только когда была уверена в безопасности), закрыть глаза и позволить чему-то внутри — чему-то, что она давно запретила и заперла — дрогнуть.

И от этого дрожания становилось злее. Потому что дрожь означала: внутри всё ещё есть что-то живое. А живое — уязвимо. Уязвимость — роскошь, которую она себе не позволяла. Но и мёртвой быть до конца — тоже не получалось. Это было похоже на постоянный внутренний спор, в котором она всегда выигрывала — и каждый раз проигрывала.

В эти моменты Наташа Клейман, двадцать пять лет, тринадцать подтверждённых ликвидаций, холодная как балтийский ветер — становилась на мгновение тем, чем была на самом деле: живым человеком с выжженной дырой в груди, которая когда-то имела форму нормальной жизни.

Потом мгновение проходило. Глаза открывались. Голубые, чистые, непроницаемые. Лёд возвращался на место. Дверь захлопывалась. Рабочее состояние.

Три часа двадцать две минуты. Ноутбук мигнул. Зашифрованный мессенджер. Иконка Бруно. Нэт не шевельнулась — только глаза переместились, как у кошки, услышавшей мышь.

Секунда — оценка. Ещё секунда — проверка: сеть, VPN, отсутствие лишних процессов. Она не доверяла технике до конца; техника ломается, людей ломают. Только привычки не ломаются — их можно лишь заменить более жёсткими.

Открыла сообщение. Голосовое. Бруно предпочитал голосовые — «текст можно неправильно прочитать, а голос не врёт», говорил он. Нэт считала это сентиментальной чушью, но не спорила.

Она чуть убавила яркость экрана — не потому что кто-то увидит, а потому что слишком яркий свет утомляет глаза. Мелочь. Но мелочи — это то, на чём держится контроль.

Голос Бруно — спокойный, мягкий, с лёгким итальянским акцентом, который он не пытался скрывать:

— Buonasera, Нэт. Не разбудил?

Пауза. Он знал, что она не спит. Это была ритуальная вежливость — единственная форма близости, которую она допускала.

— Есть работа. Большая. Очень большая. Настолько большая, что я дважды проверил источник, прежде чем звонить тебе.

Нэт слушала, не двигаясь. Спина прямая, затылок прижат к стене. В окне — фонарь, который мигал каждые тринадцать секунд (она считала — профессиональная привычка, как дыхание). Этот ритм подхватывал мысли и укладывал их в порядок: раз — вход. два — выход. раз — цель. два — отход.

— Цель — человек, которого в определённых кругах называют «Седой». Настоящего имени не знает никто — и я имею в виду никто, Нэт. Я двадцать лет в бизнесе, у меня контакты от Неаполя до Владивостока, и я не смог найти даже слуха о том, как его зовут.

Бруно сделал паузу. Нэт знала этот приём — он давал информации осесть, как осадок в бокале вина.

— Криминальный мир Восточной Европы. Оружие, банки, контрабанда, сети влияния. Седой — не просто игрок. Он — архитектор. Человек, который строит системы. Половина криминальных операций в регионе так или иначе проходит через его структуры, но доказать это невозможно, потому что он не оставляет подписи.

Её пальцы едва заметно сжались — не в кулак, а так, словно она проверяла, что руки всё ещё подчиняются. Архитектор. Системы. Это слово было почти… вкусным. Системы можно читать. Системы оставляют закономерности. Закономерности — это дверь. Любая система — это дверь, даже если её сделали из бетона.

— Лицо? — спросила Нэт. Первое слово за ночь. Голос — ровный, прохладный, чуть хрипловатый после долгого молчания.

— Нет. Ни одной фотографии. Ни одного описания. Люди, которые с ним работают, подписывают соглашения о неразглашении, которые… скажем так, подкреплены не юридическими санкциями.

Нэт поняла. Смерть — лучший NDA.

— Почему я? — спросила она.

Бруно помолчал. Когда заговорил — голос был чуть тише:

— Потому что до тебя отправляли четверых. Лучших из тех, кого я знаю. Профессионалов с двадцатилетним опытом, военным прошлым, всем набором.

Пауза.

— Ни один не вернулся, Нэт. Ни один. Ни тел, ни сообщений, ни следов. Как будто их никогда не существовало.

Тишина. Фонарь за окном мигнул. Раз. Два. Тринадцать секунд.

Нэт смотрела на экран. Голубые глаза не мигали. Мозг уже работал — прокручивал варианты, риски, маршруты. Четыре профессионала. Исчезли. Это значит — у цели не просто охрана. У цели система.

Система — это интересно.

Систему можно понять.

Понять — значит найти слабое место.

Найти слабое место — значит войти.

И всё же где-то на заднем плане — не эмоция даже, а физиология — прошёл тонкий холодок, как сквозняк по позвоночнику. Не страх. Скорее сигнал: впервые за долгое время — действительно опасно. Опаснее, чем обычно. А «обычно» и так было смертельно.

— Сумма? — спросила Нэт.

Бруно назвал цифру. Шесть нулей. Нэт даже не моргнула.

Она не улыбнулась. Не удивилась. Внутри только сдвинулись приоритеты: это не «деньги». Это «значимость». Это «уровень защиты». Это «уровень риска». Большие суммы всегда означают одно: кто-то отчаянно хочет, чтобы цель исчезла, и кто-то другой отчаянно не хочет этого допустить.

— Семь, — сказала она. — Семь нулей. Половина — авансом, до начала работы. Вторая половина — по факту подтверждения. И я работаю одна. Без кураторов, без контактных лиц, без «группы поддержки». Только я и цель.

— Нэт…

— Это не обсуждение, Бруно. Это условия.

Тишина. Нэт слышала, как Бруно думает — почти физически, как шорох старых шестерёнок.

— Я передам, — сказал он наконец. — Но, Нэт…

— Что?

— Будь осторожна. Я серьёзно. Я знаю, ты не любишь, когда я это говорю. Но четыре человека, и не последних — это не совпадение. Это отбор.

Слово «отбор» зацепилось за воздух и повисло. Как ярлык. Как предупреждение, которое не отменить.

Нэт выключила запись. Экран погас. Она сидела в темноте, спиной к стене, и слушала, как Петербург притворяется спящим. Фонарь мигал. Раз. Два. Тринадцать секунд.

Снаружи проехала машина — редкий звук в такое время. Шины прошипели по лужам. Где-то далеко взвыла сирена — коротко, лениво, как будто сама не верила в необходимость. И снова — тишина, из которой можно лепить что угодно.

Двадцать пять лет. Тринадцать заказов. Одна сумка у двери. Наташа Клейман — а может, не Наташа, и не Клейман, и не тот человек, за которого себя выдаёт — закрыла глаза.

Не для того чтобы спать. Сон придёт позже — короткий, чуткий, с ножом под матрасом. Сейчас она делала то, что делала всегда перед началом охоты: обнуляла себя. Убирала лишнее. Эмоции, сомнения, воспоминания, тот тихий голос на дне, который иногда шептал: а если бы всё было иначе?

Она представила это как привычное действие: будто смахивает со стола крошки ладонью. Тёплые мысли — в сторону. Жалость — в сторону. Любопытство — оставить только рабочее, только полезное. Седой. Архитектор. Четверо исчезнувших. Семь нулей. Система.

Голос замолчал. Осталась только Нэт. Чистая функция. Голубые глаза, белые волосы, фарфоровое лицо, и за ним — ничего, кроме цели.