Нулевой дефект

Комната, служившая Диане рабочим кабинетом, была стерильно белым холстом, лишенным граней и полутонов. Стены, потолок, пол — все сливалось в едином, безупречном оттенке. Свет, льющийся отовсюду, стирал тени, создавая иллюзию невесомого парения в абсолютной пустоте. Диссонансом в этой монохромной симфонии служил лишь темно-синий экран ее терминала, испещренный ровными строками кода и сканами ветхих страниц.

Она сидела, держа спину прямо, словно статуя. Пальцы застыли на клавиатуре в геометрически выверенной позе. Чип за левым ухом, издавая едва уловимый гул, напоминал о себе легкой вибрацией. В голове не было ни единой отвлекающей мысли, ни тени сомнения. Лишь задача.

Архив Чистоты, величественный и жуткий, раскинулся на трех подземных уровнях восточного сектора Города-01. Сюда, подобно сточным водам, стекались все «эмоционально окрашенные» реликвии, обнаруженные сканерами в жилых кварталах, в руинах забытых убежищ, в старых серверах, переживших Великую Чистку.

Книги, картины, музыка, интимные дневники — все, что могло пробудить искры чувств, подлежало неумолимому уничтожению. Диана, как бесстрастный страж, проверяла каждую единицу перед отправкой в утилизатор.

Ей нравилось заниматься своей работой, если так можно выразиться, потому что слово «любовь» в новом мире было признано формальностью, как реликтовое слово из ушедшей эпохи, которое все еще кочевало по официальным документам, утратив свое истинное значение. Диана не испытывала ни удовольствия, ни скуки. Она просто выполняла задачи, но делала это с интересом.

На экране высветилось новое поступление — тридцать семь файлов, изъятых при обыске в заброшенной коммунальной зоне. Диана открыла первый.

Это была книга. Старинная, со стертыми страницами, отсканированная в высоком разрешении. Потрескавшийся кожаный переплет, потускневший золотой обрез, типографская краска, выцветшая до бурого оттенка. Диана пробежала глазами по метаданным: «Сборник стихотворений. Издательство «Наука», Москва, 1979 год. Автор — Анна Ахматова».

На ее лице мелькнуло легкое недоумение. Чип слабо завибрировал, подавляя зарождающееся, почти неощутимое любопытство. Диана смирила этот импульс и открыла строку.

«Сжала руки под тёмной вуалью…»

Она читала. Слова сплетались в строки, строки — в картины. В голове возник образ женщины, терзаемой ревностью. Её слова: «уйдешь, я умру». Диана понимала значение фраз, потому что ее обучали расшифровке архаичной лексики, но суть ускользала от нее.

Почему она сжала руки? Зачем ей темная вуаль? И что это за странность — умирать, если кто-то уходит? Негативный текст порождает неправильные эмоции. Нулевой прав, решила Диана. Вопросы в голове не успевали оформиться в слова, как чип гасил их, как пламя под вакуумным колпаком. Диана равнодушно, почти механически, перелистнула страницу.

«Мне голос был. Он звал утешно…»

Голос, который предлагает выбор? Это не укладывалось в ее логику. Но что-то неуловимое произошло, когда она дочитала до конца.

«Но равнодушно и спокойно руками я замкнула слух…»

Равнодушно. Спокойно. Слова, которые, казалось, всегда описывали ее собственное состояние. Но здесь они принадлежали той, кто от чего-то сознательно отказывалась. Кто-то звал ее, а она не пошла.

Диана замерла. На мгновение, всего на одно крошечное мгновение, чип под ее кожей дернулся. Это была не ровная, успокаивающая вибрация, а резкий, почти болезненный спазм, который прошел по всему телу. Экран на миг подернулся рябью. В углу вспыхнула надпись: «Обнаружена аномалия психоэмоционального фона. Рекомендуется перерыв».

Она моргнула. Тепло разлилось где-то в груди — не физическое, иное. То, для чего в ее лексиконе не было названия. Диана закрыла файл и поставила резолюцию: «Подлежит уничтожению. Класс опасности — высокий».

Женщина не знала, почему ее палец дрогнул, когда она нажимала «подтвердить». Чип снова загудел ровно, привычно. Дрожь прекратилась. Она открыла следующий файл.

Смена Дианы близилась к концу. Выйдя из Архива Чистоты, женщина оказалась в длинном, безмолвном коридоре, залитом холодным голубым светом люминесцентных ламп. Ни окон, ни проблесков внешнего мира. На глубине трех уровней они были лишь иллюзией. Воздух, равномерно циркулирующий по системе, нес в себе терпкий запах озона и абсолютной стерильности.

Ее шаг был ровным, взгляд устремлен прямо, словно застывший. Мимо проходили другие обитатели этого подземного мира, все в одинаковой серо-стальной униформе, с одинаково потухшими глазами.

Молчание стояло нерушимым. Никто не приветствовал, никто не улыбался. Зачем? Их жизни не пересекались вне предписанных служебных задач. Система не поощряла близость. Перед дверями лифта Диана приложила запястье к сканеру. Механический голос, бесстрастный, отчеканил:

— Строгонова Диана, идентификатор 47-А. Уровень допуска — третий. Ваш маршрут: жилой сектор 7-Б. Желаете получить рекомендации по питанию?

— Да, — эхом отозвалась она.

— На ужин рекомендован сбалансированный белково-углеводный состав №4. Желаете согласовать автоматическую доставку?

— Да.

Двери лифта плавно закрылись, унося ее вверх. Диана уставилась на гладкую поверхность, погруженная в мысли. Сегодня в Архиве Чистоты было тридцать семь файлов, предназначенных для полного уничтожения: двадцать два стихотворения, десять картин, три музыкальных творения и два личных письма. Цифры отпечатались в ее памяти, но содержание осталось размытым. Кроме одного — стихотворения о «голосе» и «равнодушии». Слегка завибрировал имплантированный чип. Чувство подавления. Чтобы остановить этот дисбаланс, Диана перестала думать.

Ее квартира, расположенная на семнадцатом этаже, представляла собой набор отсеков: спальня, кухня, санузел. Все было в той же серой цветовой гамме, функциональное, лишенное индивидуальности. На стене мерцал экран, транслирующий сводки новостей и директивы Нулевого — Главного Искусственного Интеллекта, управляющего новым миром.

Диана разделась, прошла через очищающий душ, употребила доставленный контейнер с пастообразной пищей. Вкус был неощутим. Впрочем, это и не имело значения, ведь само понятие «вкусно» было ей неведомо.

Лежа на кровати, она бездумно смотрела в потолок. Чип ровно гудел, отмеряя время до планового отдыха. Через десять минут ожидалось автоматическое отключение сознания.

Но за мгновение до погружения в темноту что-то вспыхнуло. Не стихотворение. Не образ. А ощущение. Тепло, разливающееся в груди, когда она читала слова «равнодушно и спокойно». Чип дернулся. Диана замерла, ощущая, как в ней просыпается что-то чуждое.

— Аномалия, — прошептала она.

Слово прозвучало в безмолвии, и страх охватил ее. Не от того, что ее могли услышать. А от того, что она произнесла слово, выпавшее из ее строго регламентированного лексикона. Чип загудел сильнее, настойчивее. Диана закрыла глаза, подводя итог. Через минуту она уже спала.

ГЛАВА 2. ЕДИНИЦА № 47-А

Пробуждение Дианы, как и всё в её жизни, было подчинено строгому расписанию. 6:00. Ни секундой раньше, ни позже. Она села на кровати, и свет в комнате автоматически увеличил яркость. Ровный, белый, без теней. Диана моргнула. Чип за левым ухом тихо загудел, приводя нервную систему в состояние рабочей готовности.

Она встала. Её тело было стройным, гибким, с длинными ногами и узкими бедрами, как результат идеально сбалансированного питания и предписанных физических нагрузок, которые Нулевой назначал каждому гражданину нового мира.

Кожа была бледной, почти фарфоровой, без единого изъяна — ни родинки, ни веснушки, ни шрама. В этом мире не было места случайностям. Лицо ее имело правильные, точеные черты: высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы, которые никогда не знали улыбки.

Серые глаза, холодные, с длинными ресницами, смотрели на мир без любопытства, без страха, без надежды. Волосы, тёмные, густые, падали ниже плеч, но она собирала их в аккуратный хвост, чтобы ни одна прядь не нарушала порядок.

Диана надела серую форму, без единой складки, идеально сидящую по фигуре. В зеркале появилось её отражение. Безупречное. Как у всех. И ничем не отличающееся от других граждан.

Серебристый блик под левым ухом напоминал о том, что она — Единица 47-А. Не личность. Не имя. А только идентификатор в общей системе.

Она выпила питательную смесь — тёплую, безвкусную, серую. Вкус отсутствовал. Как и в предыдущие её двадцать пять лет.

Из квартиры она направилась в Архив. В кабине скоростного лифта, где её спутником стал мужчина. Диана не смотрела на него. Она смотрела прямо перед собой, на закрытые двери.

Он был выше неё на голову. Широкие плечи обтягивала тёмная форма правительственного департамента — строгая, без единой складки, но на нём она сидела иначе, чем на других. Не как униформа. Как вторая кожа.

Под тканью угадывались рельефные мышцы, следствие не только предписанных нагрузок, но и, возможно, чего-то большего. Его фигура была пропорциональной: узкие бёдра, плоский живот, мощная грудная клетка. Он держался прямо, с той особой осанкой, которая выдаёт человека, привыкшего отдавать приказы, а не выполнять их.

Его лицо было резким, с острыми скулами и волевым подбородком. Но в глаза бросилась странно смуглая кожа мужчины. Это была редкость в мире, где люди редко имели возможность принять загар.

Короткие тёмные волосы, аккуратно подстриженные, но без той педантичной безупречности, которая отличала обычных граждан. Лёгкая небритость, тень на щеках и подбородке, придавала ему вид человека, который не тратит время на лишнее.

Глаза были тёмные, глубокие, с пристальным, изучающим взглядом. В них не было пустоты, характерной для других. Было что-то ещё. То, что система не могла контролировать.

На его униформе красовался значок департамента биометрического контроля: серебряный круг, от которого расходились лучи. Символ власти, призванный держать под контролем каждый вздох людей. Диана узнала его. Такие значки носили только те, кто стоял близко к Нулевому.

Тишина между ними была непроницаемой. Она не поздоровалась. Он тоже. Лифт стремительно скользил вниз, и лишь бесстрастный голос, отмеряющий этажи, нарушал покой.

— Вы Строгонова Диана, 47-А, — внезапно произнёс мужчина.

Голос был низкий, бархатистый. Не механический. Живой.

Диана повернула голову. Лицо её осталось непроницаемой маской.

— Да.

— Я Демид Д-05. Ваш профиль передан в мой отдел для проверки.

— Причина? — её голос был ровный.

— Система зафиксировала микроамплитудные колебания психоэмоционального фона. Стандартная процедура.

Диана не помнила, чтобы её фон хоть раз выходил за пределы нормы. Но спорить не стала.

— Я пройду проверку.

— Уже прошли, — без тени эмоций ответил Демид. — Результат отрицательный. Ошибка датчиков. Вы свободны.

Он вышел на своём этаже, не бросив на неё ни взгляда. Диана осталась одна. Чип пульсировал ровным светом. Но что-то необъяснимое заставило её вспомнить его лицо. Не глаза, не губы, не взгляд. А то, как он произнёс её имя и номер: «Строгонова Диана, 47-А». Словно в этих словах таился смысл, недоступный ей.

Она едва заметно покачала головой. Это было движение, не санкционированное никаким алгоритмом. Чип встрепенулся. Диана замерла, застыв до конца пути.

В Архиве её ждал новый пакет. Сорок два файла. Среди них был ещё один сборник стихов. Она открыла его, ухватилась за первую строку и… ничего не почувствовала.

Чип работал безупречно. Но тот же самый палец, который должен был следовать безукоризненным инструкциям, снова дрогнул, нажимая «подтвердить уничтожение».

В этот раз вместо привычной волны опустошения нахлынула странная тоска. Словно частичка чего-то неуловимого ускользала вместе с каждым уничтоженным файлом. Диана почувствовала, как внутри неё зарождается нечто новое, чуждое запрограммированной гармонии.

Она подняла руку, чтобы коснуться чипа, но остановилась. Он пульсировал ровно, без малейшего отклонения. Ведь это был всего лишь сбой. Ошибка датчиков. Именно так ей сказали. Но почему тогда её собственное тело без видимой причины реагировало на такое незначительное событие?

Вернувшись в свою стерильную квартиру, Диана подошла к зеркалу. Серые глаза, аккуратный хвост, правильные черты лица, бледная кожа. Всё осталось прежним. Но что-то изменилось. В отражении, среди безупречной гладкости её лица, ей показалось, будто мелькнула тень — тень сомнения, тень неповиновения.

Диана провела рукой по щеке, словно пытаясь стереть эту иллюзию. Но ощущение осталось. Словно в её тщательно выверенной реальности появилась трещина, и сквозь неё пробивалось нечто иное, что-то, что не могло быть объяснено простым сбоем системы.

Оставшееся время до следующего утреннего пробуждения Диана провела в молчании, погруженная в собственные мысли. Она пыталась понять, что произошло, но слова Демида «ошибка датчиков» звучали всё менее убедительно. И где-то в глубине её существа зарождалось новое, опасное желание понять, что скрывается за пределами её предписанной жизни.

ГЛАВА 3. ДОКТРИНА НУЛЯ

Идеология нового мира не родилась в кабинетной тиши. Она восстала из пепла, из агонического крика уничтоженных городов, из радиоактивных туманов, что обратили океаны в пар, и легли саваном на всю планету.

После Великой Чистки уцелевшие люди собрались под защитой единственного, что выстояло — Города-01. Их было немногим более ста тысяч. Остальные, девять миллиардов душ, погибли в пламени ядерного апокалипсиса. Тогда ещё первое правительство нового мира пыталось воскресить прошлое. Но мир, совершивший самоубийство, молил о своём забвении.

Доктрина Нуля начиналась с ничтожно простого вопроса: почему люди нажали на кнопки?

Ответ искали судорожно и упорно. Созвали комиссию из выживших учёных, психологов, политиков. Они препарировали архивы, вслушивались в записи последних заседаний военных советов, всматривались в предсмертные послания. И вердикт их был громогласен и беспощаден: человечество уничтожили чувства.

История человечества знает тысячи примеров. Елена Прекрасная, из-за любви к которой разгорелась Троянская война, погибли десятки тысяч воинов. Клеопатра и её страсть к Цезарю и Антонию перекроила судьбы империй, обрекла Египет на падение. Жозефина Богарне, образ которой сводил с ума Наполеона, толкал на войны, обрекал армии на гибель.

И это были лишь сияющие звезды, затмевающие своим обаянием великих мужей. Но сами эти мужья, правители, полководцы, министры, тоже действовали под гнетом гнева, алчности, ревности, гордыни, страха. Они жаждали власти до самозабвения. Они вожделели чужие земли. Они ненавидели инакомыслящих. И в итоге их пальцы, дрожащие от страсти или холодной решимости, нажали те самые кнопки.

Почему? Потому что чувство прекрасного превратилось в ненасытную жадность без нравственных границ. Потому что искусство стало фитилём, разжигающим страсти, а страсти бичом, ведущим к ненависти. Потому что пафосная любовь к своей стране стерла уважение к другим. Потому что высокомерие имущих стало язвой на теле обездоленных.

Но женщин не обвинили. Их не отправили в лагеря. Не вынесли приговор. Потому что женщины были нужны для продолжения рода. Их тела требовались, чтобы дать жизнь новым гражданам. Уничтожить их было невозможно. Оставалось лишь подчинить.

Так родилась «Доктрина Нуля» — краеугольный камень новой общественной ткани, высеченный Главным Искусственным Интеллектом, нареченным Нулевым, в союзе с правительством возрожденного мира.

Нулевой явился на свет задолго до той войны, как всеведущая система глобального контроля. Он стоял в стороне, и был бесстрастным зрителем бойни. А когда человечество обратило себя в прах, он предложил спасение.

Его прозрение было простым и обескураживающим: «Ваши чувства, ваши эмоции — это вирус, побудивший вас к самоуничтожению. Я принесу вам излечение». И человечество, обескровленное и опустошенное, приняло его дар. Имплантируемые чипы стали неотъемлемой частью каждого младенца. Операция совершалась в стерильном родовой блоке, в мгновение ока после первого вздоха. Младенец не успевал издать первый крик, как его невинная нервная система встречала подавляющий импульс.

Дети не знали мук голода, немощи холода, терзаний страха или любви. Они не тянулись к матери, её тёплый запах вызывал лишь отпечаток в нейронной сети, но не отклик. Они просто существовали, лишённые имени и сути.

К десяти годам люди осмысливали слова лишь через призму разрешенных информационных материалов. Иные носители обращались в пепел в стерильных залах Архива Чистоты. Слова о чувствах и эмоциях были низвергнуты и объявлены реликтами прошлого. «Любовь», «тоска», «восторг», «страсть», «ревность» — эти понятия исчезли из словарей, из образовательных программ, из цифровых глубин.

Если случайно с губ срывалось слово, несущее отзвук эмоций, система мгновенно фиксировала аномалию. Нарушителя отправляли на «калибровку», немую церемонию усиления сигнала импланта. Три калибровки, и гражданин следовал на «перепрофилирование». Что это означало, никто не знал. Те, кто уходил, не возвращались.

Но чип не был абсолютным щитом. Организм человека, это сложная, непредсказуемая система. Иногда, несмотря на подавление, гормоны всё равно находили путь. Иногда нейронные связи пробивались сквозь барьеры. Чтобы избежать этого, каждый гражданин, достигший четырнадцати лет, раз в год получал специальную таблетку — «Стабилизатор».

Процедура была обязательной. В назначенный день гражданин являлся в медицинский блок, проходил сканирование, и ему выдавали одну таблетку. Белую. Круглую. Без вкуса и запаха.

«Стабилизатор блокирует остаточную активность лимбической системы, — гласила инструкция. — Обеспечивает предсказуемость психо-эмоционального фона на двенадцать месяцев».

Отказ от таблетки приравнивался к саботажу. Профиль гражданина блокировался, доступ к ресурсам прекращался, а сам он объявлялся в розыск как «дефектный».

Диана принимала «Стабилизатор» каждый год. Как и все. Она не знала, что таблетка делает с организмом на самом деле. Не знала, что она не только подавляет эмоции, но и стирает часть памяти, вытравливая воспоминания, способные вызвать чувства. Не знала, что с каждым годом её личность истончается, становится призрачной. Она не знала. Никто этого не знал.

Город-01 являл собой воплощение совершенного механизма. Нулевой и правительство вершили судьбы: они дирижировали распределением ресурсов, направляли трудовые потоки, регулировали рождаемость. Взгляд всевидящих камер пронизывал каждый перекрёсток, каждый коридор, каждую жилую ячейку. Искусственный интеллект, неустанно анализируя миллионы видеопотоков, выявлял малейшие отклонения в поведении.

Если шаг становился мельче привычного, система это отмечала. Если взгляд задерживался на другом человеке дольше трёх секунд, это был сигнал тревоги. Если частота пульса превышала установленную норму, гражданин получал предупреждение.

«Предсказуемость — залог незыблемости», — гласил один из фундаментальных постулатов.

Люди трудились, принимали пищу, покоились, продолжали род. Всё шло строго по расписанию. Любое проявление спонтанности, трепет эмоции, искра творческого замысла подлежали неумолимому уничтожению. Сомнительные книги — в костёр. Мировые полотна живописи — в кислоту. Мелодии классической музыки, что некогда пробуждали глубокие чувства, — в глушилку.

«Творчество — первый шаг к неконтролируемому хаосу», — пояснял Нулевой в своих ежедневных сводках.

Диана родилась и выросла в этом мире, и иное было ей неведомо. Для неё слова «любовь», «тоска», «восторг» были так же чужды, как названия навсегда исчезнувших животных. Она не скорбела по ним. Не ощущала утраты. Чип в её сознании функционировал безупречно. «Стабилизатор» она принимала ежегодно, как все.

Но вчера что-то внутри на миг замерло, когда она декламировала строки о бесстрастности и безмятежности. Чип дал мимолётный сбой. Она не поняла, что это было. Но те, кого постигал подобный сбой, исчезали. Их отправляли на «перепрофилирование», и они больше не возвращались. Так исчезли её студенческие подруги после скромной вечеринки по случаю получения дипломов.

Диана не знала, что её встреча с Демидом в лифте не была случайной. Она не знала, что её профиль уже помечен. И уж тем более не подозревала, что через два дня Нулевой назначит им встречу для продолжения рода.

Она не знала, что «Стабилизатор» разрушает её душу по частям. Также как и не знала, что Демид Д-05 уже три года не использует таблетку, хотя ежегодно делает отметку о её приеме. Что он помнит и чувствует, но хорошо прячет это, как свою самую большую драгоценность. И что он давно ждёт ту, кто сможет почувствовать и разделить с ним жизнь.

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

На третьи сутки после микро-сбоя тьма в квартире Дианы рассеялась раньше обычного, потому что пришло важное сообщение. Не в 6:00, а в 5:47. Она спала, но система, отключив режим отдыха, разбудила её резким импульсом, от которого заломило за ухом.

Диана села на кровати. На экране пульсировал золотистый круг — символ прямого обращения Нулевого. Такие сообщения приходили редко. Обычно они касались экстренных изменений в расписании или назначения на высокие должности.

Она коснулась экрана. Механический голос произнёс:

— Гражданка Строгонова Диана, идентификатор 47-А. Ваш профиль прошёл генетический отбор. Нулевой определил идеальную совместимость. Назначена встреча с гражданином Демид Д-05, для продолжения рода человечества. Дата: завтра, 19:00. Локация: Зал Согласия, уровень 4. Явка обязательна. Отказ приравнивается к саботажу демографической программы.

Диана моргнула. Встреча для продолжения рода. Это было нормально, но с ней такое случилось впервые. Все граждане проходили через это. Система подбирала пару на основе генетического анализа, чтобы улучшить человеческий вид. Никаких чувств, никакого выбора. Просто долг для выживания.

Она приняла информацию, кивнула, и экран погас. Но внутри, где-то там, куда чип не доставал, зародилось странное ощущение. Не тепло. Не волнение. Что-то иное. То, что она испытала, когда читала стихи.

Почему-то внезапно она вспомнила этого мужчину и их встречу. Резкие скулы. Внимательный взгляд. Он сказал: «Вы свободны». Словно это имело значение. Диана подавила мысль. Чип завибрировал, и пустота вернулась.

Остаток дня прошёл как обычно. Архив, файлы, строки, которые нужно уничтожить. Сегодня она исследовала на предмет эмоциональной окраски стихи Блока. «Незнакомка». Диана прочитала про «весенний и тлетворный дух», про «девичий стан, шелками схваченный». Она ничего не поняла. Но пальцы снова дрожали, когда поставила пометку: «Уничтожить».

Вечером, лёжа в кровати, она представила завтрашнюю встречу. Белая комната. Два стула. Датчики на висках. И он напротив. Чип дернулся. Диана закрыла глаза.

Зал Согласия находился на четвертом уровне, в центральном секторе. Она вошла ровно в 19:00. Ни раньше, ни позже. Комната была стерильно-белой. Два стула стояли друг напротив друга. Между ними был прозрачный экран, на котором отображались показатели датчиков. На стенах висели камеры. Десятки камер. Они следили за каждым движением, каждым вздохом, анализируя всё.

Демид уже сидел на своём месте. Он медленно поднял голову, когда она вошла. Их взгляды встретились. Чипы загудели ровно. Никаких сбоев пока что не было, несмотря на то, что Диана немного удивилась сидящему мужчине. Сегодня его волосы были строго уложены.

— Садитесь, — отстраненно сказал он.

Голос был ровным, без интонации. Но что-то в нём было не так. Ощущалась какая-то микро-вибрация, которую система не могла зафиксировать.

Диана села. Техник в белом халате прикрепил датчики к её вискам, к запястьям. Такая же процедура была проделана и с Демидом.

— Начнём, — сказал техник и вышел.

Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина. Только гул вентиляции и редкие щелчки приборов нарушали безмолвие. На экране побежали линии пульса, давления, уровня эндорфинов. Всё было в норме. Нулевой не ошибся. Диана подняла глаза на Демида. Он смотрел прямо на неё. Не отводил взгляд.

— Мы подходим друг другу, — сказал он. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Да, — ответила она.

На экране показатели не изменились. Но где-то внутри, там, где не было датчиков что-то дрогнуло. Она почувствовала. Тепло. Слабое, почти неощутимое. Как тогда, в Архиве.

Демид вдруг побледнел. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках, сжались.

— Ваш пульс участился, — сказал он. — На три удара.

— Ваш тоже, — ответила она. — На четыре.