Венец Арканты

Воронка портала, открытая камнем Хранителя Знаний, погасла едва Николетта переступила невидимую грань. Она не почувствовала привычного портального скручивания, которое всегда выворачивало внутренности и заставляло сжимать зубы. Мир просто сменился, как декорация в театре, где не успеваешь заметить движение занавеса. Единственное, что осталось прежним, это Пуш, который приземлился прямо ей в руки, вцепившись коготками в воротник.

Николетта открыла глаза. Воздух здесь был другим. Не тяжёлым, пропитанным пылью веков, как в библиотеке Хранителя. Не магическим, плотным и искрящимся, как в любом городе Арканты. Этот воздух был живым — лёгким, пахнущим мокрым камнем, цветами, свежей выпечкой и, как ни странно, жареной рыбой. Желудок Николетты предательски заурчал.

Пуш, до этого момента сидевший смирно, вдруг задёргался, высунул голову и замер. Ноздри его трепетали, глаза-росинки расширились, а потом он вырвался из её рук и сиганул в траву, которая здесь оказалась по колено. Трава переливалась красно-зелёным золотом, и при каждом прикосновении рассыпалась снопом искр. Пуш кувыркался в ней, как щенок, от счастья его шерсть встала дыбом, а искры летели во все стороны, превращаясь в крошечных светлячков.

— Здесь пахнет домом! — кричал он, хотя Николетта была единственной, кто мог его слышать. — Настоящим домом! Я не знал, что так бывает!

Николетта огляделась. Они стояли на краю утёса. Внизу простиралась долина, но это была не просто долина. Это был целый мир, созданный без оглядки на привычную архитектуру, без страха перед гравитацией и здравым смыслом. Горы здесь парили в воздухе. Огромные каменные массивы висели над пропастью, удерживаемые невидимыми силами, и с их вершин срывались водопады. Вода падала вниз, в облака, и исчезала, не долетая до земли, чтобы снова подняться наверх туманными спиралями. Над одним из водопадов крылатая ящерица пыталась поймать рыбу, которая, видимо, тоже предпочитала воздушную стихию водной.

Между парящими скалами были перекинуты мосты — не каменные, не деревянные, а сотканные из чистого света и зелени. Они покачивались на ветру, и по ним бегали маленькие существа, чьи голоса доносились до утёса с отчётливой, на удивление знакомой руганью.

Дома в этом месте не строили — их выращивали. Деревья с серебристой корой сплетали ветви в причудливые арки и башенки, корни оплетали скалы, удерживая жилища над пропастями. Из одного такого дома вылетела тарелка и, описав идеальную дугу, ушла в пике вниз. Следом высунулось лохматое существо, потрясло кулаком и скрылось обратно.

— У них тут тоже бытовые проблемы, — заметила Николетта.

Пуш её не слушал. Он уже мчался вниз по склону, оставляя за собой светящийся след.

Склон оказался коварным. Камни пружинили под ногами, трава скользила, и Николетта, не рассчитав шаг, наступила на что-то круглое и мокрое. Дальнейшее напоминало аттракцион: она проехалась на пятой точке добрых двадцать метров, поднимая фонтан искр и мелких камешков. Пуш даже не обернулся.

Внизу её уже ждали. Первым, кого она увидела, был старый элари — так позже она узнала, что пуши называют себя на древнем языке. Он был седым, с длинной шерстью, которая искрилась серебром, с умными глазами и шрамом через всю морду, пересекающим переносицу и уходящим под ухо. Он стоял на задних лапах, опираясь на посох из сплетенных корней, и смотрел на подбежавшего Пуша с выражением, в котором смешались радость и недоверие.

Пуш замер перед ним. Старый элари медленно поднял лапу и коснулся его морды. Лапа дрожала.

— Вернулся, — сказал он на языке Арканты, но с таким древним акцентом, что Николетта с трудом разобрала слова. — А мы уж и не ждали тебя.

— Вернулся, — голос Пуша дрогнул, и по его щекам из-под шерсти покатились искристые слезы.

Старый элари обнял его, и вокруг них тут же собрались другие. Маленькие и большие, серебристые и серые, с пушистыми хвостами и почти лысые. Элари рождались с разной шерстью, и это считалось особым знаком. Они щебетали на своём языке, гладили Пуша, трогали его шерсть, будто проверяли, настоящий ли он. Кто-то принёс ему светящуюся ягоду, кто-то кусочек мягкой коры, кто-то даже сплетенный из световых нитей амулет, который надел Пушу на лапу.

Николетта стояла в стороне, чувствуя себя лишней, и в этот момент кто-то тронул её за штанину. Она опустила глаза. На неё смотрел крошечный элари, размером с футбольный мяч, с шерстью цвета утреннего тумана и огромными глазами, в которых помещалось всё небо Асвеллора.

— Ты кто? — спросил он тоненьким голоском.

— Николетта.

— А чего такая большая?

— Так получилось.

— А этот элари твой? — он кивнул на Пуша.

— Мой друг.

— А почему ты так смешно съехала со скалы? — он хихикнул. — Я видел.

— Потому что скользко было, — отрезала Николетта. — А ты кто?

— Меня зовут Шу, — важно сказал элари. — Я тут главный по забавам.

— И много у тебя подопечных?

— Много, — он гордо выпятил грудь. — Но ты не бойся, большая. Мы добрые. Только если не наступать на хвосты.

Николетта открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из кустов вылетело нечто. Существо было ростом с десятилетнего ребёнка, с кожей цвета коры старого дуба и длинными руками, которыми оно отчаянно размахивало. На голове красовалась шапка из живого мха, а из-под мышек торчали маленькие перепончатые крылья, явно не предназначенные для полёта, но очень выразительные.

— Опять! — завопило оно. — Опять мост сломали! Я же говорил, не прыгать! Не прыгать! А они!

Оно заметило Николетту, замерло и уставилось.

— Это кто? — спросило оно, тыча в неё кривым пальцем.

— Гостья, — ответил старый элари, не оборачиваясь. — Пришла к Печатям.

— К Печатям? — существо присвистнуло. — Ого. Ну, удачи. Там этот, с крыльями, вообще псих. Если дойдёшь до него, то передай привет, пусть мост починит. Ему всё равно делать нечего, только на облаках сидеть.

— Какой с крыльями? — спросила Николетта, но существо уже скрылось в кустах, громко матерясь себе под нос на языке, где каждое второе слово было ругательством, а третье — проклятием мостам.

— Это корвит, — пояснил Шу, сплюнув сквозь зубы. — Мостовой народ. Они мосты чинят. Вернее, пытаются. Но все прыгают, и они ломаются. А эти злятся. Но вообще они добрые, просто нервные. У них работа нервная.

— А кто ещё здесь живёт? — спросила Николетта.

Шу открыл рот, но ответить не успел. Их уже ждали у большого котла. Корвиты, с четырьмя руками, суетились вокруг огня, который горел прямо на камне без дров, поддерживаемый чистой магией земли. Тот, что был с самой пышной бородой, заплетённой в семь косичек с бусинами из светящегося камня, вытер руки о фартук и подошёл первым.

— Я Шот, — сказал он, протягивая Николетте сразу две руки — верхнюю и нижнюю. — Главный корвит. Мы тут главные по еде. А заодно по алхимии, артефактам и всему, что можно сварить, смешать или взорвать, если неправильно рассчитать пропорции.

— Приятно познакомиться, — Николетта пожала обе руки, стараясь не перепутать.

— Садись, гостья, — Шот кивнул на каменную скамью у огня. — Расскажем, куда ты попала. А то стоишь, глазами хлопаешь, как тот архихонт, когда мы ему вместо супа отвар из светляков подали.

— Сто лет прошло, а он всё ворчит, — фыркнул другой корвит, помешивая в котле. — Неразборчивый народ.

Николетта села. Пуш устроился у ног, не сводя глаз с котла. Шот разлил по деревянным мискам дымящуюся уху, и запах стал таким, что у девушки заурчало в желудке с новой силой.

— Ешь, — сказал Шот. — Разговор долгий будет.

Николетта сделала глоток. Уха оказалась невероятной — наваристой, с травами, которых она никогда не пробовала, с кусочками рыбы, которая, кажется, до последнего момента была жива и летала, но в супе вела себя прилично.

— Что это за место? — спросила она, отставляя миску. — Я знаю, что Асвеллор. Но что это такое?

Шот переглянулся с другими корвитами. Потом кивнул старому элари, который подошёл и сел напротив, опираясь на посох.

— Асвеллор — это мир, — сказал элари. — Не город, не крепость. Мир. Созданный Первыми, когда они поняли, что их новый дом, Арканта, может не выдержать их же силы. Они спрятали этот мир за завесой, оставив здесь то, что не хотели терять.

— Что именно?

— Всё, — просто ответил элари. — Начало. Память. Равновесие.

Он провёл лапой над огнём, и пламя послушно вытянулось, образуя карту.

— Здесь есть пять земель, — сказал он. — Каждая связана с одним из Первых. Земля Элары — живой лес, где деревья помнят голос создательницы. Земля Ринона — парящие горы, где время течёт иначе. Земля Аура — Гремящая гора, где металлы рождаются в воздухе. Земля Велара — Равнина выбора, где ветер меняет направление в зависимости от решений путника. Земля Фатума — Зал судеб, где предсказания высечены в камне. Земля Вериана — Башня истины, откуда виден весь мир. И центр — плато Либриса, где стоят семь обелисков и парит Венец.

— Шесть земель, — поправила Николетта. — Ты назвал шесть.

— Седьмая — город Первых, — элари сурово посмотрел на неё. — Туда нельзя войти, пока не получишь Печать. Его охраняют архихонты.

— Архихонты?

— Хранители. Те, кто остался здесь добровольно, когда завеса закрылась. Они следят за Венцом, за обелисками, за порядком. Они не вмешиваются в жизнь других существ, но если кто-то нарушает равновесие, то появляются они. Беззвучно. И напоминают о законах.

— Они похожи на людей, — добавил Шот, подкладывая ей ещё рыбы. — Только старые. Очень старые. И молчаливые. Говорят, они помнят голоса Первых. Но сами почти не говорят. Им слово, как удар. Они не тратят их зря.

— А кто ещё здесь живёт? — спросила Николетта.

Шот расправил плечи, явно довольный, что настала его очередь рассказывать.

— Кроме нас, корвитов, — сказал он, — и элари, которых ты уже видела, есть ещё три народа.

Он поднял первую руку.

— Люминессы. Живут в озёрах. Выглядят как медузы, но с лицами. Самые древние из всех. Они были здесь ещё до того, как Первые создали Асвеллор. В их телах течёт вода, которая помнит всё. Всё, что было. Всё, что будет. Если задашь правильный вопрос, то ответят. Но ответы их как вода: текут, меняются, ускользают.

Он поднял в воздух вторую руку.

— Сильваны. Лесной народ. Живут в глубине Живого леса, где деревья растут корнями вверх. Не строят домов, не готовят еду, не чинят мостов. Просто слушают. Лес говорит с ними, и они отвечают. Говорят, они слышали голоса Первых даже после того, как те ушли. Если ты ищешь Печать Элары — ты должна начать с них. Но они не пропустят никого, кто не готов слушать.

Он прервался, и после паузы поднял третью руку.

— Архихонты. Хранители города Первых. Их мало, и они не покидают центральное плато. Они следят за Венцом. Если дойдёшь до них, значит, ты прошла всё. Они не помогут, но и не помешают. Если ты достойна.

— А что насчёт тех, кто чинит мосты? — спросила Николетта, вспомнив лохматое существо с шапкой из мха.

— Это корвиты, — Шот обиженно надулся. — Мы. Я же сказал.

— А, прости, — Николетта сделала глоток ухи, чтобы скрыть улыбку. — Перепутала.

Дом, который ей выделили, оказался не во дворце архихонтов и не в живом дереве, как она ожидала. Он стоял на краю небольшой поляны, у самого обрыва, откуда открывался вид на водопад, падающий в облака. Крыша была покатой, из плотно сплетённых ветвей, которые росли прямо из земли, образуя стены. Внутри была маленькая кухня с очагом, где вместо дров горели светящиеся шары, и одна общая комната с низким потолком и широкими подоконниками.

На подоконниках стояли горшки с цветами, которые мелодично позвякивали, когда их касался ветер. На столе кто-то оставил корзину с продуктами и записку, выведенную корявыми буквами: «Это хорошо, что ты пришла. Если что понадобится, то ори. Мы услышим».

— Орать? — переспросила Николетта.

— Архихонты написали, — Пуш запрыгнул на подоконник. — Они редко говорят. А когда пишут, выбирают самые простые слова. Думают, все такие же молчаливые.

— А они разве не в центре?

— Они везде, — Пуш пожал плечами. — Когда нужно.

Николетта провела рукой по стене. Древесина была тёплой, живой. Под пальцами пульсировало что-то спокойное, ровное, как дыхание спящего зверя.

— Мир нас принял, — сказала она.

— Да, — кивнул Пуш, жмурясь. — Мы теперь здесь свои.

За окном мелькнула тень. Николетта выглянула. На краю поляны стоял корвит, тот самый, который ругался из-за моста. Он держал в руках какой-то свёрток и мялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Идите сюда, — позвала Николетта. — Не стесняйтесь.

Он подошёл, сунул ей свёрток и буркнул:

— Это чтоб мост не ломался. Амулет. Повесьте над дверью.

— Спасибо, — Николетта развернула тряпицу. Внутри лежал камешек, переливающийся голубым, на кожаном шнурке.

— А то вы, гости, вечно топчетесь, — проворчал корвит, но в его голосе не было злости. — Мост новый, аж три дня делал. А вы, значит, пришли. И уже...

— Мы не будем топать, — пообещала Николетта.

— Ну-ну, — он махнул рукой и ушёл, растворяясь в сумерках.

Николетта повесила амулет над дверью. Камешек засветился ровным, спокойным светом.

Они сидели на подоконнике, смотрели на водопад, который в темноте светился изнутри, и молчали. Где-то вдалеке пели элари — протяжно, грустно и светло, как поют о тех, кто вернулся домой.

— Николетта, — сказал Пуш, сворачиваясь клубком у неё на коленях.

— М?

— Ты заметила, они все здесь... счастливые?

— Заметила.

— Это потому что они дома, — он вздохнул. — А я думал, что дома — это где ты. А оказалось, можно и так.

Николетта погладила его по тёплой шерсти.

— Ты можешь остаться, — сказала она тихо. — После того, как я пройду испытания. Ты можешь жить здесь, среди своих.

Пуш поднял голову. В его глазах-росинках отражался светящийся водопад.

— Я подумаю, — сказал он. — Но сначала мы должны получить Печати. Я с тобой, Николетта. До конца.

Она кивнула соглашаясь. Завтра начнутся испытания. А сегодня есть этот дом. Тёплый, шумный, странный, полный существ, которые ругаются, мирятся, варят уху и чинят мосты. Живой.

Пока Николетта устраивалась в Асвеллоре, в Арканте никто не спал. В главном дворце Правитель Морган метался по комнате, как зверь в клетке. Он чувствовал, что что-то изменилось. Воздух стал другим. Не плотнее, не разрежённее, а каким-то чужим. Будто кто-то открыл окно в мир, о существовании которого он не знал.

— Где она? — спросил он у пустоты.

Никто не ответил. Морган подошёл к карте Арканты, висевшей на стене, и провёл рукой по её поверхности. Магия откликнулась, но карта не показывала ничего необычного. Всё было на своих местах. Кроме одного — Серебристая Пика пульсировала светом чуть ярче обычного, а за ней, далеко за горами, карта становилась пустой. Не обычной, а пустой. Будто там ничего не было.

— Найдите её, — бросил он в темноту. — Используйте всё. Шпионов, информаторов, старые связи. Узнайте, где она. И что происходит за горами.

Существа ему не ответили. Он был главой Золотого Дома и Правителем Арканты, поэтому его сила концентрировалась в материи, в том, что можно потрогать и измерить. Но он знал, что есть те, кто умеет видеть многое.

А в Сумеречной Пике Локри стоял у окна и смотрел на звёзды. Он тоже чувствовал, что что-то изменилось. Но он знал — что. Завеса пала. Та самая, о которой ходили легенды, в которые никто не верил. Затерянный мир, город Первых, Венец — всё это было не мифом. И она сейчас была там.

Локри закрыл глаза и вспомнил. Её волосы, рассыпавшиеся по подушке. Её дыхание, сбитое, горячее. Как она водила рукой по его груди, по шрамам, которые остались после пройденных битв, и каждая её ласковая нежность будто стирала боль. Как он медленно, почти невесомо был с ней, а мир в тот момент перестал существовать. Только она. Только их дыхание, их губы, их руки, которые не могли насытиться друг другом.

Но магия, их магия, не хотела уживаться. Он помнил, как его тьма рванулась к её свету, и вместо объятия произошло столкновение. Как воздух в комнате содрогнулся, зазвенел, будто кто-то ударил по самому большому колоколу. Как она замерла, а в её глазах мелькнула боль. Нет, не физическая, а та, что страшнее всего. Боль от понимания: они созданы друг для друга, но их магии этому противятся. Её свет таял под натиском его тени. Его тьма давила, гасила, забирала её. Но они продолжали, потому что так хотела Николетта, и потому что не могли остановиться. Потому что без этого не могли дышать.

— Невыносимая, — прошептал Локри в темноту. — Ты пошла туда одна. Ты не имела права оставить меня.

Он сжал руку в кулак. Под одеждой, на груди, пульсировал знак главы Сумеречного Дома — тёмный, холодный, привычный. Отказаться. Потерять силу, статус, саму суть того, кем он был. Ради неё. Локри уже знал ответ.

— Я приду, — сказал он звёздам. — Даже если придётся пройти сквозь завесу, которая не открывалась тысячи лет. Даже если это убьёт меня. Я приду за ней, надо только понять как это сделать.

Звёзды не ответили ему. Но Локри и не ждал ответа.

В Асвеллоре Николетта закрыла окно, задернула занавески из мягкой, похожей на паутину ткани, и забралась на лежанку. Пуш перебрался на подушку, вздохнул и затих.

— Спокойной ночи, Пуш.

— Спокойной ночи, Николетта. Завтра будет трудный день.

— Знаю.

Она закрыла глаза. Где-то на улицах всё ещё переругивались корвиты, кто-то пытался взлететь и не мог, кто-то ругал мост. А над Асвеллором зажигались звёзды. Не такие, как в Арканте, а ближе, крупнее, словно кто-то развесил светильники на самой крыше мира. И это было красиво. По-настоящему.

За горами, за пустошами, за гранью двух миров, Локри стоял у окна и смотрел на те же звёзды. Они казались ему сейчас чужими. Но он знал: где-то там есть мир, где она сейчас засыпает. И он сделает всё, чтобы найти туда дорогу. Даже если звёзды не подскажут путь.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ПЕЧАТЬ

Николетта проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок. Она резко обернулась, и едва не свалилась с лежанки. На подушке, свернувшись калачиком, спал Пуш. Его дыхание было ровным и безмятежным. Но кто-то в комнате определённо дышал холодом. И пахло от этого кого-то сыростью, старым камнем и, как ни странно, лавандой — запахом, которого в Асвеллоре не было в принципе.

— Ты всегда так резко просыпаешься? — раздался голос из угла комнаты.

Николетта моргнула. В углу, там, куда не доставал утренний свет, мерцал полупрозрачный силуэт. Высокий, с длинными светлыми волосами, которые легко струились сами по себе. Лицо было бледным, черты — острыми, но не враждебными. Глаза цвета утреннего тумана смотрели на неё с любопытством и едва заметной усмешкой.

— Алир? — выдохнула Николетта, чувствуя, как сердце ухает в пятки, а потом начинает колотиться с удвоенной силой.

Хранитель древней столицы Арканты улыбнулся. Улыбка у него была странная, такая, какой улыбаются старым друзьям, которых не ждали, но очень хотели бы увидеть.

Алир и был её старым другом, хотя знакомство их нельзя было назвать обычным. В тот день, в подземельях спящего города, где магия умирала вместе с ним, она разбудила его. Своим страхом, своей кровью, своей отчаянной надеждой. А потом, в Колыбели, когда магия мира схлестнулась с магией её крови, именно Алир стал тем мостом, который соединил разорванное. Он помнил это. Она помнила это. И сейчас они оба были здесь.

— Во что ты опять ввязалась? — спросил он без всякого предисловия. Голос его звучал так, будто он сто лет ждал этого вопроса и наконец дождался.

Николетта села, натягивая одеяло. Не потому, что стеснялась призрака. После всего, что они пережили, стесняться было глупо. А потому, что утро в Асвеллоре было холодным, а дом, который ей выделили, хоть и был тёплым внутри, всё же пропускал свежесть с гор. Пуш заворочался, но не проснулся, только шумно вздохнул и перевернулся на другой бок.

— Ты знаешь, что задумал Морган? — спросила Николетта, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы.

Это был вопрос, который мучил всё время, пока она сидела на Земле, пила остывший кофе на Патриарших и смотрела на уток.

— Знаю, — Алир скрестил руки на груди, а его полупрозрачные пальцы на мгновение исчезли в рукавах. — Он становится безумным в своём желании приручить тебя. Точнее, твои возможности. Морган всегда считал, что мир — это механизм, которым можно управлять, если найти нужные рычаги. Ты для него — самый большой рычаг.

— Красивая метафора, — Николетта усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А Локри?

— Локри ищет путь в Асвеллор, — Алир поморщился, словно вспомнил что-то неприятное. — У него не получается. Завеса не пропускает никого, кто не нёс в себе искру Элары. Тени, его тени, бессильны. Он бесится. Ходит вокруг Колыбели Магии, требует ответов. Магия молчит. Знаешь, это зрелище почти жалкое. Почти.

— Алир...

— Не надо, — он поднял руку, останавливая её. — Я не затем пришёл, чтобы говорить о мужчинах, от которых у тебя сердце колотится, а разум молчит. Я пришёл сказать, что время вышло.

Николетта замерла. В комнате стало тихо, так тихо, что она услышала, как на улице корвиты уже начали возиться с котлами, и кто-то из них выругался, уронив крышку.

— Что значит, вышло? — насторожено спросила она.

— То и значит, — Алир проплыл ближе, и Николетта почувствовала, как температура в комнате упала ещё на пару градусов. Воздух стал плотным. — Морган уже отправил шпионов. Не тех, что шуршат по углам, а настоящих, тех, кто умеет видеть там, где другие слепнут. Он не знает об Асвеллоре, но он чувствует, что мир изменился. И он не успокоится, пока не узнает, куда ты исчезла.

— А Локри?

— Локри, это другая история, — Алир усмехнулся, но в усмешке его не было радости. — Он знает. Чувствует. И он придёт. Вопрос не в том, сможет ли он пройти завесу. Вопрос в том, застанет ли он тебя прежней или тебе придётся выбирать между ним и Венцом.

— Жестокий выбор, — прошептала Николетта.

— Жизнь вообще жестокая штука, — философски заметил Алир. — Особенно когда ты — наследница величайшей силы и знаний, которую хотят все, кому не лень. Ты бы видела, как твой отец смотрел на карту Арканты после того, как ты сбежала на Землю. Он постарел на десять лет за одну неделю.

Николетта опустила глаза. В груди что-то болезненно сжалось.

— Он не знает, что я здесь.

— Знает, — Алир покачал головой. — Не про Асвеллор. Про то, что ты жива. Он чувствует. Отец и дочь — это не только кровь, это магия жизни. Даже без Венца. Он каждую ночь смотрит на звёзды и ждёт, что ты вернёшься. Не к нему, к себе. И боится, что ты не вернёшься.

— Ты поэтому здесь? — спросила Николетта, поднимая голову. — Чтобы сказать мне, что я должна идти?

— Я здесь, чтобы сказать тебе то, что ты и так почувствуешь, — Алир подплыл к окну и посмотрел на водопад, который в утреннем свете казался жидким серебром, падающим в бесконечность. — Первая Печать принадлежит Эларе. Она находится в Серебристой Пике. У твоего отца. Ты должна её забрать.

— Это будет легко.

— Для тебя, да, — он обернулся, а в его туманных глазах мелькнуло что-то живое, почти человеческое. — Ты, наследница Элары. Её кровь течёт в твоих жилах. Её сила глубоко внутри тебя. Печать не будет сопротивляться. Она откроется сама, когда ты коснёшься её. Но это не значит, что путь к ней будет лёгким. Твой отец, — Алир сделал паузу, — он будет против. Не потому, что не верит в тебя. Потому что боится. Боится потерять. Боится, что ты повторишь судьбу Элары. Боится, что Венец сломает тебя. И он прав. Венец — это не сила. Это бремя. И если ты не готова нести его, он раздавит тебя.

— А если готова?

— Тогда ты станешь той, кем должна стать, — просто ответил Алир. — Но это уже не моя история. Это твоя.

Призрак начал таять, растворяясь в утреннем свете. Комната постепенно наполнялась теплом, но холод от его присутствия ещё держался, цеплялся за кожу, как память.

— Алир! — крикнула Николетта, вскакивая с лежанки. — Ты ещё вернёшься?

— Я всегда там, где ты, — донёсся его голос, уже едва слышный, похожий на шорох листьев. — Я — память, а память не умирает. Береги себя, наследница Элары.

Он исчез. В комнате снова стало тепло, и только лёгкий аромат лаванды напоминал о том, что разговор был не сном. Пуш открыл глаза, зевнул, потянулся и посмотрел на Николетту сонными глазами-росинками.

— Ты с кем-то говорила? — спросил он.

— С Алиром, — ответила она, натягивая штаны и зашнуровывая башмаки, сплетённые из странных корней, которые подарили корвиты. — Собирайся. Нам нужно в Серебристую Пику.

— А завтрак? — жалобно спросил Пуш. — Шот обещал уху с летающей рыбой. Говорил, это его коронное блюдо. А коронное блюдо нельзя пропускать, это неуважение к корвитам.