- -
- 100%
- +
Кондиционер в машине надрывался, пытаясь справиться с тридцатиградусной жарой, но салон всё равно пропитался густым, тяжелым запахом влажного чернозема и едва уловимым ароматом роз. На заднем сиденье в пластиковых горшках томились саженцы «Пьер де Ронсар». Я везла их на дачу как высшую награду за наши общие двадцать лет — нежные, кремово-розовые бутоны, которые должны были украсить перголу у входа.
Двадцать лет. Семь тысяч триста пять дней жизни в унисон.
Я перехватила руль поудобнее, мельком взглянув на свои руки. Коротко подстриженные ногти, кожа, пахнущая антисептиком и дорогим кремом — руки ветеринарного врача, который больше времени проводит в операционной, чем перед зеркалом. Влас всегда говорил, что обожает мои руки. Называл их «чуткими инструментами».
Мы начинали в девяностых, когда из всех богатств у нас был только мой старенький диплом, его амбиции хирурга и складной столик для осмотра пациентов. Чтобы открыть «Велес-Вет», мне пришлось продать бабушкину квартиру в центре города — ту самую, с высокими потолками и лепниной, которую она завещала мне «на черный день». Я тогда смеялась, подписывая документы: «Бабуль, какой черный день? У нас впереди только свет!». Влас тогда на руках носил меня по пустому помещению нашей будущей клиники, обещая, что я никогда об этом не пожалею.
И я не жалела. Мы выстроили империю на костях моих надежд и его таланта. Я взяла на себя всё: счета, закупки, налоги, капризных клиентов и ночные инвентаризации, чтобы он мог просто быть гением. Звездой скальпеля.
До дачи оставалось два поворота. Я предвкушала, как Влас удивится моему раннему приезду. Он уехал туда еще утром, сославшись на то, что хочет подготовить террасу к нашему завтрашнему юбилею.
Ворота оказались не просто не заперты — они были распахнуты настежь, словно приглашая войти любого встречного. Это полоснуло по нервам первой странностью: Влас был педантом до мозга костей, он всегда проверял засовы по три раза.
На гравийной дорожке, прямо перед крыльцом, хищно блестел на солнце алый «Ягуар». Красивая машина, статусная. Машина Стеллы Громовой.
Я затормозила так резко, что горшки с розами на заднем сиденье опрокинулись. Ком земли вывалился на кожаную обивку, но я даже не вздрогнула. Стелла… Та самая вдова-миллионерша, которая три месяца назад привезла к нам своего бишона Зефирку. Маленькое белое облако с розовым бантиком на ухе и вечно слезящимися глазами. Влас тогда лично взялся за лечение собаки, хотя обычно таких «декоративных» пациентов отдавал терапевтам.
— Наверное, что-то случилось с Зефиркой, — прошептала я сухими губами, пытаясь впихнуть реальность в рамки привычной логики. — Экстренный случай. Он не успел предупредить.
Я вышла из машины. Раскаленный воздух ударил в лицо, но внутри у меня всё начало покрываться тонкой коркой льда. Из открытых окон второго этажа доносилась музыка — что-то из легкого джаза, который я терпеть не могла, а Влас всегда называл «музыкой для успешных людей».
Дверь в дом была приоткрыта. Я вошла бесшумно, как привыкла ходить по коридорам клиники, чтобы не пугать больных животных.
В холле на полу валялись мужские туфли. Мои любимые, ручной работы, которые я подарила Власу на прошлый день рождения. Рядом, вызывающе и бесстыдно, валялись красные лодочки на шпильке. Острые, как ножи.
Я шла вперед, и каждый шаг казался мне прогулкой по минному полю. В нос ударил запах — не мой лавандовый кондиционер, не запах хвои и дерева, а тяжелый, приторный шлейф пачули и ванили. Так пахла Стелла. Этот запах въедался в одежду, в шторы, в саму мою жизнь.
На кухонном столе стояла пустая бутылка шампанского. Нашего любимого, «Cristal», которое мы берегли для завтрашнего вечера. Два бокала. Один с отпечатком ярко-красной помады.
— О, Валерия! А мы вас так рано не ждали. Влас сказал, у вас сегодня годовой отчет и проверка из санэпидемстанции.
Стелла сидела в плетеном кресле на террасе, закинув ногу на ногу. На ней был мой шелковый изумрудный халат. Мой халат, Влас привез его мне из Парижа, утверждая, что этот цвет идеально подходит к моим глазам. Теперь он обнимал тело женщины, которая была моложе меня на двенадцать лет.
Она пила кофе из моей чашки — тонкого фарфора, привезенного из Италии. Той самой, из которой мне запрещалось пить «в суете», только по особым случаям. Видимо, сегодня случай был экстраординарным.
У её ног, на декоративной подушке с моей ручной вышивкой, свернулась Зефирка. Собачка лениво приоткрыла один глаз и тявкнула, узнав во мне врача, который колол ей антибиотики.
Я стояла в дверном проеме, чувствуя себя лишней деталью в этом идеально выстроенном натюрморте. Голос пропал. В горле застрял колючий ком, который не давал ни вдохнуть, ни закричать.
— Что ты здесь делаешь, Стелла? — наконец выдавила я. Голос прозвучал чужой, надтреснутый.
— Наслаждаюсь гостеприимством вашего мужа, дорогая, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли сочувствия. Только холодное торжество хищницы, которая точно знает: добыча уже в капкане. — Влас прав, у вас здесь чудесный воздух. Совсем не то, что в городе.
Послышались шаги. Из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем, вышел Влас. Он был в одних шортах, расслабленный, сонный, с тем самым довольным выражением лица, которое бывает у него только после удачной операции.
Увидев меня, он не вздрогнул. Не кинулся оправдываться. Он просто замер на секунду, а затем его лицо приняло маску привычного, немного усталого раздражения.
— Лера? Ты почему не в клинике?
Это было так буднично, что у меня на мгновение помутилось в глазах. Он спрашивал меня о работе, стоя в пяти шагах от любовницы, которая допивала мой кофе в моем халате.
— Завтра двадцать лет нашему браку, Влас, — сказала я, и каждое слово падало на пол тяжелым булыжником. — Я привезла розы. «Пьер де Ронсар». Ты ведь помнишь, я о них мечтала три года?
Влас бросил полотенце на спинку стула и подошел к столу. Он налил себе воды, выпил её залпом, не глядя на меня.
— Розы — это прекрасно, Лера. Но давай без театральных эффектов. Раз уж ты здесь, значит, пришло время поговорить. Скрывать это дальше было бы просто утомительно.
— Скрывать что? То, что ты притащил её в наш дом? На нашу кровать?
— В наш дом? — он вдруг усмехнулся, и в этой усмешке я впервые увидела нечто новое. Глухое, копившееся годами пренебрежение. — Лера, посмотри на себя. Ты ведь давно перестала быть женщиной. Ты превратилась в функцию. В удобный, предсказуемый механизм. Ты как стерильный бинт на ране — необходима, чтобы не было заражения, но от тебя не захватывает дух.
Он подошел к Стелле и совершенно естественно положил руку ей на плечо. Она тут же прильнула к нему, как кошка.
— Стелла — это жизнь. Это риск, это драйв. Я влюбился.С ней я чувствую, что я еще мужчина, а не просто дополнение к твоим годовым отчетам и графикам вакцинации.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мальчик, который плакал вместе со мной, когда мы потеряли первого пациента? Где тот мужчина, который грел мои ледяные руки в коридорах первой клиники? Перед обломками моей жизни стоял чужой человек с серебром на висках и пустотой в глазах.
— Стерильный бинт… — повторила я. — Значит, двадцать лет я была для тебя просто перевязочным материалом? А клиника? Здание, которое я купила на деньги моей бабушки? Это тоже «функция»?
Влас поморщился, словно я напомнила ему о чем-то неприличном.
— Не нужно этих попреков, Лера. Мы всё делили пополам. Я — лицо компании, я — её руки. Без моего имени твои стены — это просто кирпичи. Кстати, Стелла нашла инвесторов. Мы планируем расширение, ребрендинг. «Велес-Вет» звучит слишком старомодно. Нам нужно что-то более… статусное.
— Ребрендинг? — я сделала шаг назад. — Ты уже и это обсудил? Пока я выбивала скидки у поставщиков лекарств, ты планировал мою ликвидацию?
— Мы предложим тебе достойные отступные, — подала голос Стелла, рассматривая свой безупречный маникюр. — Влас не хочет судов. Всё должно быть цивилизованно. Ты ведь умная женщина, Валерия. Поймешь, когда пора уходить со сцены.
Я посмотрела на Зефирку. Собачка спрыгнула с подушки и подошла к Стелле, преданно заглядывая ей в глаза. Животные всегда чувствуют силу. Сейчас сила была не на моей стороне.
Я не стала кричать. Не стала бить посуду или вцепляться в волосы этой женщине. Внутри меня вдруг стало так тихо, как бывает в лесу перед бурей. Каждая клетка моего тела начала медленно каменеть.
— Уходить со сцены… — я кивнула своим мыслям. — Хорошо.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Лера, ты куда? — крикнул Влас. — Нам нужно обсудить детали развода! Юристы Стеллы подготовят бумаги к понедельнику!
Я не ответила. Я вышла на крыльцо, где всё так же палило солнце. Моя машина стояла с открытым багажником, откуда сиротливо выглядывали горшки с розами. Мой подарок. Моя любовь. Моя ошибка.
Я прошла мимо них к воротам. Напротив нашего дома стоял старый декоративный колодец. Мы строили его вместе в первый год владения дачей. Влас тогда содрал кожу на ладонях, пытаясь правильно уложить камни, а я обрабатывала его раны и смеялась, что мы строим колодец нашего счастья.
Я остановилась у края. Обручальное кольцо — тонкая полоска золота с маленьким бриллиантом — вдруг стало весить тонну. Оно сдавливало палец, мешая крови циркулировать.
Я сняла его. Оно соскользнуло легко, словно само хотело на свободу.
Я разжала пальцы.
Короткий, едва слышный всплеск на дне. Звук упавшего в бездну прошлого.
Я села в машину. Мотор заурчал, кондиционер снова начал гнать холодный воздух, но я его не чувствовала. Перед глазами стояли мои розы, оставленные на заднем сиденье. Без полива и тени они умрут к вечеру.
Но мне было всё равно.
Я вырулила со двора, не глядя в зеркало заднего вида. Я не знала, куда еду. Знала только одно: «стерильный бинт» больше не будет закрывать его раны. Пусть теперь истекает кровью сам.
Двадцать лет брака. Псу под хвост.
Я нажала на газ, и серая лента шоссе начала стремительно поглощать моё прошлое, оставляя позади дом, который никогда не был моим, и мужчину, которого,как оказалось, я никогда не знала.
Глава2
Дорожная разметка сливалась в одну бесконечную белую нить, которая шила ночное полотно шоссе. Я не чувствовала руля, не чувствовала педалей, не чувствовала собственного тела. Была только эта нить и мертвенно-зеленоватый свет приборной панели. Мозг работал в режиме жесткого автопилота: «Держи дистанцию. Следи за зеркалами. Не дай себе сойти с ума».
На заднем сиденье при каждом повороте шуршали листья. Мои розы. Пьер де Ронсар. Кремово-розовые бутоны, которые я везла как символ нашего общего триумфа, теперь казались мне охапкой свежесрезанных покойников. Они погибнут в этой машине. Без воды, без почвы, запертые в душном салоне, пропитанном моим отчаянием. И это было правильно. Все, что мы строили двадцать лет, должно было сдохнуть в одну ночь. Чтобы не осталось ни одного живого ростка, способного пустить корни в пепел.
Палец, на котором еще утром красовалось кольцо, ныл. Странно, я никогда не замечала его веса, а теперь, когда золото покоилось на дне колодца, кожа там горела, словно после ожога. Фантомная тяжесть. Говорят, так чувствуют себя люди после ампутации. Двадцать лет — достаточный срок, чтобы человек стал твоей частью, твоей правой рукой или почкой. Влас отрезал себя от меня без анестезии. Просто полоснул скальпелем по живому и ушел, даже не вытерев руки от моей крови.
«Стерильный бинт», — всплыло в голове.
Я усмехнулась, и этот звук в пустом салоне напугал меня саму. Хирург и его ассистент. Он блистал в свете операционных ламп, а я обеспечивала чистоту, порядок и отсутствие инфекций. Я была его защитой, его тылом, его невидимой страховкой. И теперь он решил, что бинт ему больше не нужен. Ему захотелось открытой раны. Драйва. Стеллы.
Я увидела впереди яркие огни заправки. Зрение подвело: огни двоились и плыли. Мне нужно было остановиться, иначе я рисковала закончить этот вечер в кювете, избавив Власа от всех проблем с разделом имущества. А такого подарка я ему делать не собиралась.
Захлопнув дверь машины, я окунулась в густой ночной воздух. Здесь, на заправке, пахло бензином и дешевой выпечкой — запахи жизни, в которой не было места «Кристаллу» и интригам Стеллы Громовой. Я зашла в туалет и замерла перед зеркалом под безжалостным светом люминесцентных ламп.
Боже. Кто эта женщина?
Растрепанные каштановые волосы, тушь, размазанная по щекам грязными дорожками, бледные губы. Но глаза… Глаза были не моими. В них не было привычной мягкости и вечного ожидания чужого одобрения. В них горел холодный, расчетливый огонь. Так смотрит патологоанатом, приступая к вскрытию.
Я методично открыла кран. Ледяная вода обжигала кожу, смывая остатки «прошлой Леры». Я терла лицо бумажными полотенцами, пока щеки не загорелись алым. Никаких слез. Больше ни одной слезы. Слёзы — это биологическая жидкость, они не меняют ситуацию. Их нужно оставить для тех, кто слабее.
Выйдя в торговый зал, я подошла к кофемашине.
— Крепкий черный. Без сахара. Двойной, — мой голос прозвучал на удивление твердо.
Влас всегда запрещал мне пить такой кофе. «Лера, у тебя давление, побереги себя. Выпей лучше зеленого чаю с медом». И я послушно пила этот пресный травяной настой, считая его заботу высшим проявлением любви. Господи, какая же я была дура. Он просто хотел, чтобы его «стерильный бинт» всегда был в рабочем состоянии.
Первый глоток обжег язык. Горько. Почти невыносимо. Но этот вкус возвращал мне реальность лучше любого нашатыря. Это был мой кофе. Мой выбор. Мой первый маленький акт бунта в мире, где меня больше не существовало как «жены Власа».
Я вернулась в машину и поставила стакан в подстаканник. В этот момент телефон в сумке завибрировал. Сердце пропустило удар. Влас? Протрезвел? Осознал?
На экране светилось фото Полины. Моя дочь. Моя девятнадцатилетняя радость, которая сейчас училась в другом городе и видела мир в розовом цвете — цвете наших с Власом идеальных отношений.
Я сглотнула комок и нажала на «принять».
— Привет, мам! — голос Полины ворвался в салон, как теплый весенний ветер. — Ты почему не берешь трубку? Вы там уже празднуете? Папа, наверное, завалил тебя цветами?
Я закрыла глаза, сжимая руль так, что затрещали суставы.
— Привет, котенок. Извини, телефон был в сумке, не слышала. Да… цветов много. Ты же знаешь твоего отца, он любит масштаб.
Ложь далась мне легко, почти привычно. Мы ведь годами строили этот фасад. Фасад «самой счастливой пары города».
— Мам, я такой подарок вам приготовила! Завтра утром пришлю видео. Вы самые лучшие, правда.
В груди что-то хрустнуло. Я представила, как завтра, или через неделю, этот хрустальный мир моей дочери разлетится вдребезги. Как она узнает про Стеллу, про «стерильный бинт», про красные туфли на полу нашей дачи.
— Полинка, связь плохая, — я заставила себя улыбнуться, хотя это больше напоминало гримасу. — Мы на даче, тут вышки далеко. Давай завтра созвонимся, хорошо? Целую тебя, родная. Мы тебя очень любим.
Я нажала «отбой» и уронила голову на руль. Сволочь. Какая же он сволочь. Разрушить мою жизнь — это одно. Но лишить нашу дочь веры в любовь, в семью, в собственного отца… Это я ему не прощу. Никогда.
Я выпрямилась. Эмоции снова начали застывать, превращаясь в рабочий инструмент. Диагност во мне взял верх. Хороший врач никогда не лечит симптомы, он ищет причину.
Стелла Громова.
Я начала перебирать в уме всё, что знала. Фамилия Громов в нашем городе была синонимом агрессивного бизнеса. Аркадий Громов, её отец, владел сетью «ЗооМир» — бюджетными кабинетами, где поток пациентов был важнее качества лечения. Он пять лет пытался выкупить нашу клинику. Пытался давить проверками, переманивать врачей, даже предлагал Власу долю в своей империи. Мы всегда отказывали. «Велес-Вет» был нашей душой, нашей крепостью.
И вот теперь Стелла. «Инвесторы», «ребрендинг».
Пазл сложился так легко, что стало противно. Громовы не смогли взять крепость штурмом и решили зайти через постель коменданта. А мой «гениальный» хирург, ослепленный внезапно вставшим эго, с радостью открыл им ворота. Он думал, что Стелла влюбилась в его талант, а она просто выполняла задание отца по поглощению конкурента.
— Влас, ты даже не представляешь, в какой капкан ты засунул свою голову, — прошептала я, глядя в темноту. — Ты думаешь, я бинт? Ошибаешься. Бинты выбрасывают, когда рана заживает. А я — скальпель. И я только что начала операцию.
Я открыла бардачок. Там, среди страховых полисов и чеков на бензин, лежала потертая кожаная папка. Я всегда возила с собой копии важных документов — профессиональная привычка контролировать всё.
Дрожащими пальцами я выудила договор купли-продажи здания на улице Советской. Пятнадцать лет назад.
Я закрыла глаза, вспоминая ту ссору. Влас тогда кричал, что мы семья, что всё должно быть общим. Он хотел оформить здание на ООО «Велес-Вет». Но моя мама, пережившая два тяжелых развода, тогда встала насмерть. «Лера, деньги от твоей бабушки. Это твоя страховка. Оформляй на себя или я прокляну эту сделку». Она даже сама нашла юриста, который подготовил договор дарения денег под конкретную покупку.
Влас тогда уступил, но три месяца не разговаривал со мной. Потом забыл. Или сделал вид, что забыл, привыкнув считать клинику своей по праву сильного.
Я перечитала подчеркнутые маркером строки: «...является личной собственностью... не подлежит разделу при расторжении брака...».
У меня в руках был детонатор. Влас мог забрать оборудование, мог забрать бренд, мог забрать своих верных интернов. Но без этих стен, без этой лицензии, привязанной к адресу, он — никто. Он просто наемный врач с раздутым самомнением.
Я завела мотор. Сон ушел окончательно. К четырем утра я подъехала к нашей клинике. «Велес-Вет» спала в предрассветных сумерках, отражая в стеклянных дверях розовеющее небо. На фасаде гордо светился наш логотип: сплетенные буквы «В» и «Л». Влас и Лера.
Я открыла дверь своим ключом. Охранник на посту вскинулся, протирая глаза.
— Валерия Николаевна? Что-то случилось? Влас Игоревич не предупреждал…
— Всё в порядке, Степаныч. Забыла документы для отчета. Спите дальше.
Я шла по пустому коридору. Запах антисептика, чистоты и тихой надежды. Это был мой мир. Каждая плитка здесь была оплачена моими нервами.
Я зашла в свой кабинет, не включая свет. Села в кожаное кресло, которое Влас выбирал «под себя», но в итоге оно досталось мне, потому что он предпочитал оперировать, а не сидеть за столом.
На столе стояла наша общая фотография. Мы на открытии этого филиала. Он обнимает меня, я смеюсь, уткнувшись ему в плечо. Мы выглядим такими незыблемыми. Такими настоящими.
Я взяла маркер из стаканчика. Рука не дрогнула.
Медленно, с наслаждением, я провела жирную черную черту по букве «В» на логотипе, отпечатанном на папке для документов.
— Теперь только «Л», Влас, — сказала я тишине. — Только Лера.
Я откинулась на спинку кресла. Снаружи начиналось утро — суббота, день нашего несбывшегося юбилея. Влас сейчас, наверное, спит в объятиях Стеллы, уверенный, что он победил. Он еще не знает, что «стерильный бинт» только что стал удавкой на его шее.
Я закрыла глаза прямо в кресле. Завтра будет война. Но сегодня я впервые за двадцать лет дышала полной грудью. Гнилой орган был удален. Осталось пережить реабилитацию. И я знала, что справлюсь. У хороших врачей не бывает осечек.
Глава 3(Влас)
(от лица Власа)
Шелковые простыни цвета графита приятно холодили разгоряченную кожу. Я лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел, как солнечные лучи преломляются в гранях хрустальной люстры под высоченным потолком. Сорок второй этаж. Пентхаус в самом дорогом жилом комплексе города. Здесь даже воздух казался другим — очищенным от бытовой пыли, отфильтрованным от рутины и пропитанным ароматом успеха.
Я глубоко вдохнул. Пахло сандалом, дорогой кожей и терпким, хищным парфюмом Стеллы. Запах женщины, которая знает себе цену и не разменивается на компромиссы.
Двадцать лет я просыпался под монотонное жужжание кофемолки и запах лавандового кондиционера для белья. Двадцать лет мое утро начиналось с расписания: «Влас, сегодня в девять сложный остеосинтез у овчарки», «Влас, нужно подписать счета за электричество». Лера была идеальным администратором моей жизни. Она выстроила вокруг меня удобный, стерильный вольер, в котором я должен был просто оперировать и приносить доход.
Она называла это заботой. Я называл это кастрацией.
Я повернул голову. Стелла спала рядом, изящно изогнувшись, отбросив одеяло. Тонкая лямка жемчужного пеньюара соскользнула с точеного плеча. В свои тридцать восемь она выглядела роскошно — ни грамма лишнего, упругая кожа с легким золотистым загаром, идеальный профиль. Глядя на неё, я физически ощущал, как по венам разгоняется кровь, смывая возраст, усталость и ту глухую, липкую тоску, которая душила меня последние годы. Рядом со Стеллой я был не просто мужем-ветеринаром. Я был мужчиной. «Серебряным лисом», как она любила шептать мне на ухо, запуская пальцы в мою седину.
У изножья кровати, зарывшись в пушистый ковер, сопела Зефирка — тот самый избалованный бишон, с которого всё началось. Обычно я терпеть не мог декоративных собак, считая их генетическим недоразумением. Но когда три месяца назад Стелла переступила порог моей клиники, неся этот белый комок на руках, я понял: эта женщина не будет сидеть в очереди к рядовому терапевту. Я забрал карту у дежурного врача просто чтобы иметь повод смотреть в эти льдисто-голубые глаза.
Стелла тогда даже не взглянула на Леру, которая суетилась у стойки ресепшена. Для Стеллы такие, как Лера — просто обслуживающий персонал.
— М-м-м… ты уже не спишь, мой гений? — низкий, с хрипотцой голос Стеллы вырвал меня из воспоминаний.
Она потянулась, грациозно, как породистая кошка, и перекатилась ко мне, положив теплую ладонь мне на грудь. Я перехватил её тонкое запястье и прижался к нему губами.
— Рядом с тобой жалко тратить время на сон, — ответил я, наслаждаясь тем, как уверенно звучит мой голос.
— Вчера ты был великолепен, — она скользнула пальцами по моему животу, вызывая приятную дрожь. — И я говорю не только о ночи. То, как ты поставил на место свою… супругу. Это было сильно, Влас. Мужчина, который умеет отрезать мертвое прошлое одним ударом, вызывает уважение.
Я усмехнулся, хотя внутри на секунду кольнуло неприятное воспоминание. Лицо Леры на террасе дачи. Бледное, застывшее. И этот звук падающего в колодец обручального кольца. Я ожидал истерики, слез, упреков — стандартного женского арсенала. Но она просто развернулась и ушла, оставив после себя легкий аромат роз.
«Стерильный бинт». Я сказал ей правду. Жестокую, да, но правду. Она перестала быть для меня женщиной задолго до появления Стеллы. Она превратилась в функцию.
— Она просто не ожидала, что я посмею выйти из-под её контроля, — я пренебрежительно дернул плечом, отгоняя навязчивый образ Леры. — Она привыкла думать, что клиника — это её заслуга. Что без её бухгалтерских табличек я бы до сих пор кастрировал котов на кухонном столе.
— Какая наивность, — Стелла тихо рассмеялась, приподнимаясь на локте. — Твой талант — вот единственный актив этой богодельни. Папа читал твои статьи по спинальной хирургии. Он сказал: «Этот парень перерос свой масштаб». И он прав. «Велес-Вет» — это провинциальный уровень, Влас. А папа хочет сделать из тебя лицо национальной сети элитных ветеринарных госпиталей.
При упоминании Аркадия Громова я невольно подобрался. Раньше Громов был нашим главным конкурентом. Его сеть «ЗооМир» давила нас демпингом, но я брал качеством. Теперь же, когда Стелла открыла мне двери в свой мир, я понял, насколько мелко плавал. Зачем воевать с империей, если можно стать её принцем?
— Кстати, дорогой, — Стелла изящно спустила ноги с кровати и потянулась за бокалом с минеральной водой. — Юристы папы уже подготовили предварительный проект слияния. Но есть один нюанс.
Она сделала глоток, глядя на меня поверх тонкого стекла. В её взгляде появилась та самая деловая хватка, от которой у меня по спине пробежал легкий холодок возбуждения.
— Здание, — продолжила она. — По документам оно оформлено на Валерию. Папа не будет вкладывать миллионы в реконструкцию помещения, которое формально принадлежит брошенной, обиженной женщине. Ты должен убедить её подписать дарственную на ООО или на тебя. Сегодня же.
Я сел на кровати, чувствуя легкий укол раздражения. Опять эти бюрократические бумажки. Как же я от них устал.