- -
- 100%
- +
— Стелла, это чистая формальность. Лера никуда не денется. Здание куплено в браке, по закону половина моя. А если учесть, что всё оборудование куплено на мои гонорары…
— Влас, — она поставила бокал на тумбочку с чуть большей силой, чем требовалось. Звон хрусталя разрезал утреннюю тишину. — Мой отец не работает с формулировками «никуда не денется». Ему нужны гарантии. Твоя бывшая жена выглядит тихой, но тихие мыши иногда очень больно кусают, если их загнать в угол. Просто привези мне её подпись. Мы же не хотим, чтобы старт нашего великого будущего сорвался из-за упрямства стареющей женщины?
Она улыбнулась, и напряжение мгновенно спало. Я привлек её к себе, зарываясь лицом в её волосы.
— Всё будет сделано, моя королева. Она подпишет. Лера мягкая. Она девятнадцать лет жила ради меня и Полины. Поплачет, походит по юристам, поймет, что против Громовых ей не выстоять, и сама принесет ключи. Ей нужны деньги, чтобы обеспечить себе старость, а я предложу ей отличные отступные.
Стелла тихо фыркнула, высвобождаясь из моих объятий.
— Старость. Боже, как же я ненавижу это слово. Некоторые женщины сами хоронят себя заживо, стирая пеленки и выращивая розы на грядках. Какое счастье, что я в юности была достаточно умна, чтобы не обвешать себя спиногрызами и грязными пеленками. Тело дается нам один раз, Влас. И его нужно использовать для удовольствия.
Она направилась в ванную, покачивая бедрами. Я смотрел ей вслед, полностью соглашаясь. Как же мне повезло. Лера вечно твердила, что нам нужен второй ребенок, «пока возраст позволяет». А Стелла была свободна от этих наседкинских инстинктов. Она жила для себя. И теперь — для меня.
Мобильный телефон, брошенный на кресло со вчерашнего вечера, вдруг взорвался вибрацией. Я поморщился. Воскресенье, девять утра. Кому там не спится?
На экране светилось имя Антона — моего старшего хирурга и по совместительству заместителя.
— Да, Антон, — я ответил лениво, всем своим тоном показывая, что звонок некстати. — У нас там что, массовое отравление корги на Рублевке?
— Влас Игоревич… — голос Антона дрожал, как у студента на проваленном экзамене. На заднем фоне слышался какой-то гул и писк аппаратуры. — Доброе утро. Простите, что беспокою, но у нас тут… ЧП.
— Какое еще ЧП? — я потер переносицу. — Ты хирург, Антон. Зашей, забинтуй и вставь счет.
— Дело не в пациентах, Влас Игоревич. Дело в Валерии Николаевне.
Имя жены резануло слух.
— Что с ней? Приехала в клинику рыдать на плече у старшей медсестры? — я усмехнулся, ожидая услышать именно это.
— Нет. Она приехала ночью. Охранник пустил, у неё же ключи. Влас Игоревич, она… она полностью заблокировала доступ к серверу бухгалтерии. Пароли изменены. Мы не можем провести ни одну транзакцию. Складские программы тоже заблокированы.
Я медленно спустил ноги с кровати. Усмешка сползла с моего лица.
— В смысле — заблокировала? Позови сисадмина, пусть снесет её пароли!
— Сисадмин пробовал. Там стоит двойная аутентификация с привязкой к её личному номеру, — Антон сглотнул так громко, что я услышал это через динамик. — Но это не всё. На двери вашего кабинета… и в ординаторской висит официальный приказ. С печатью и её подписью как генерального директора.
— Какой еще приказ?! — я не заметил, как повысил голос. Зефирка испуганно тявкнула из-под кресла.
— Об отстранении вас от операционной и административной деятельности. И… Влас Игоревич, она распорядилась сменить личинки замков в вашем кабинете. Техник уже закончил.
Воздух в легких внезапно закончился. Я стоял посреди пентхауса за миллион долларов и чувствовал себя так, словно меня только что вышвырнули на мороз в одном нижнем белье.
— Она с ума сошла? — прорычал я, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Она никто без меня! Я — лицо этой клиники!
— Я пытался дозвониться до неё, — лепетал Антон. — Телефон выключен. Юрист клиники говорит, что по бумагам, так как она учредитель и собственник помещения… она имеет право на время аудита…
— Заткни своего юриста! — рявкнул я. — Слушай меня внимательно. Ничего не трогать. Пусть пациенты идут по расписанию, оплату берите наличными, выдавайте квитанции от руки. Я сейчас приеду и вышвырну эти её «приказы» в мусорное ведро. Это просто бабская истерика. Она решила поиграть в независимость.
Я бросил трубку на кровать. Внутри клокотала ярость. Как она посмела? Замотать мой кабинет? Заблокировать мои деньги? Эта серая мышь, которая двадцать лет смотрела мне в рот и подавала инструменты, вдруг решила показать зубы?
— Проблемы в раю? — Стелла стояла в дверях ванной, вытирая лицо пушистым полотенцем. Её глаза сузились.
— Мелкие неурядицы, — я заставил себя улыбнуться, хотя скулы сводило от напряжения. — Лера решила устроить цирк с документами. Заблокировала базу.
Стелла медленно опустила полотенце. Вся её расслабленная утренняя грация исчезла, уступив место жесткой, расчетливой позе.
— Я же предупреждала тебя, Влас. Не недооценивай обиженных женщин. Мой отец не потерпит скандалов с заблокированными счетами. У тебя ровно двадцать четыре часа, чтобы вернуть контроль над своей территорией. Иначе инвесторы решат, что ты не способен управлять даже собственной женой, не говоря уже о федеральной сети.
Её слова ударили наотмашь. Я подошел к стулу, на котором со вчерашнего вечера висела моя рубашка, и начал быстро одеваться.
— Я всё решу сегодня, — процедил я, застегивая пуговицы негнущимися пальцами. — Она пожалеет, что вообще сунулась в мои дела. Я выбью из неё эту подпись, даже если мне придется притащить её к нотариусу силой.
Я накинул пиджак и посмотрел в зеркало. Идеальный костюм. Идеальная укладка. Серебряный лис. Я хирург, черт возьми. Я разрезаю плоть и спасаю жизни. Неужели я не справлюсь с обезумевшей от ревности домохозяйкой?
Я еще не знал, что пока я мчался по утренним пробкам в свою клинику, Лера уже отмывала пыль с бабушкиных окон в Ручьях, навсегда закрыв для меня дверь в свою жизнь. Я ехал на войну, уверенный в своей безоговорочной победе, даже не подозревая, что мой главный противник уже давно покинул поле боя, оставив меня воевать с собственными иллюзиями. И что настоящий удар мне нанесет не Лера, а тайна, которую так тщательно скрывала женщина, подарившая мне эту «новую жизнь».
Глава 4
Дорожный указатель с выцветшей надписью «Ручьи» мелькнул на обочине и скрылся в облаке сухой летней пыли. Я сбросила скорость, сворачивая с гладкого асфальта трассы на бетонку, ведущую к поселку.
Влас, наверное, был уверен, что я поеду зализывать раны обратно в нашу пустую городскую квартиру. Или, что еще хуже, останусь рыдать под забором нашей общей двухэтажной дачи, где он только что свил гнездо со своей Стеллой. Ту роскошную дачу мы строили совсем в другом направлении, в престижном районе у водохранилища. А сюда, в Ручьи, мой муж не приезжал уже лет десять, брезгливо называя бабушкин участок «пережитком крестьянского прошлого».
И слава богу. Здесь не было ни его идеальных газонов, ни его грязных тайн.
Двадцать лет назад это было тихое место, где пахло парным молоком и цветущей липой. Бабушка варила здесь вишневое варенье, а я готовилась к экзаменам в ветеринарную академию, сидя на скрипучих качелях. Теперь поселок Ручьи изменился до неузнаваемости. Старые избы пошли под снос, уступив место трехэтажным кирпичным особнякам за высокими глухими заборами, кованым воротам и камерам видеонаблюдения. Поселок оброс элитным статусом, дорогими машинами и идеальными газонами.
И только на самом краю улицы, упирающейся в сосновый лес, остался нетронутым мой личный остров прошлого. Бабушкин участок. Тридцать соток заросшего сада и старый, но крепкий сруб с резными наличниками, который чудом избежал продажи. Влас не раз предлагал снести эту «рухлядь» и построить современный коттедж для сдачи в аренду, но я всегда находила повод отложить стройку. Подсознание — умная штука. Оно знало, что однажды мне понадобится убежище.
Я заглушила мотор у покосившейся калитки. Вокруг стояла густая, вязкая жара воскресного полудня. Город с его предательствами, красными «Ягуарами» и документами на раздел имущества остался в тридцати километрах позади. Сегодня утром я успела заехать в нашу с Власом квартиру, пока он, очевидно, отсыпался в пентхаусе своей любовницы. Забрала только самое необходимое: одежду, ноутбук, базовый набор хирургических инструментов и старый, тяжеленный немецкий микроскоп, который купила с первой зарплаты. Вещи Власа, его идеальные костюмы и дорогие парфюмы, я даже не задела. Они казались мне радиоактивными.
Железная щеколда поддалась со скрипом, от которого заныли зубы. Я толкнула калитку, продираясь сквозь заросли крапивы и одичавшей малины. Дом встретил меня глухой обороной вросших в землю бревен и запыленными окнами. На крыльце скопился толстый слой сухой хвои.
Я вставила длинный ключ в замок. Щелчок показался выстрелом в этой тягучей дачной тишине.
Внутри было прохладно. Воздух застоялся, пропитавшись запахом сушеных яблок, старой бумаги и мышей. Я опустила на выцветший половик сумку с вещами и футляр с микроскопом. Вот и всё. Валерия Николаевна, совладелица лучшей клиники в городе, диагност от бога, вернулась к заводским настройкам. Сорок два года. Ни мужа. Ни иллюзий. Только слой пыли на бабушкином буфете и паразит, пытающийся сожрать дело всей моей жизни.
Я провела пальцем по деревянному столу, оставляя чистую полосу. Нужно открыть окна. Выпустить этот мертвый воздух, иначе я просто задохнусь в собственных воспоминаниях.
Подойдя к крайнему окну в гостиной, я попыталась повернуть старый шпингалет. Он заржавел намертво, слипшись с рамой слоями облупившейся белой краски. Я надавила сильнее, упираясь ладонью в деревянный переплет. Ни с места. Злость, которую я так старательно утрамбовывала внутри со вчерашнего вечера, вдруг плеснула через край.
— Да открывайся же ты, черт возьми! — я ударила основанием ладони по раме.
Дерево хрустнуло, но не поддалось, зато под кожу на сгибе пальца глубоко вонзилась острая, как игла, заноза. Я отдернула руку, инстинктивно поднося её к губам. Выступила капля крови, яркая и до абсурда живая на фоне этой серой пыли.
Физическая боль сработала как отрезвляющая пощечина. Я зажмурилась, прижимая палец к ладони. Нельзя расклеиваться. Только не сейчас. Я найду плоскогубцы в сарае. Я всё починю сама. Я всегда всё чинила сама: и сломанные лапы лабрадоров, и балансы в бухгалтерии, и настроение Власа перед сложными операциями.
Выйдя на крыльцо, я направилась в обход дома, туда, где к старому забору примыкал деревянный сарайчик с инструментами.
Запах свежеструганной сосны и крепкого табака ударил в ноздри раньше, чем я услышала ритмичный звук ножовки.
Я остановилась у покосившейся сетки-рабицы, разделяющей мой участок и соседний. Там, на чужой территории, где раньше стояла халупа деда Матвея, теперь возвышался добротный, стильный дом из темного бруса с огромными окнами в пол. А возле самого забора работал мужчина.
Он стоял ко мне спиной, распиливая толстую доску на козлах. На нем была простая выцветшая футболка, плотно облегающая широкую, литую спину, и плотные рабочие штаны. Каждое движение было точным, выверенным, без лишней суеты. На предплечьях, покрытых золотистой пыльцой опилок, перекатывались тугие узлы мышц.
Я не собиралась привлекать его внимание, просто искала глазами замок на своем сарае, но под ногой предательски хрустнула сухая ветка сливы.
Мужчина мгновенно остановился. Ножовка замерла в дереве. Он медленно обернулся, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.
Первое, что я отметила профессиональным взглядом — его возраст. Мой ровесник, может, чуть старше. Лицо, изрезанное глубокими, жесткими тенями, не знало ни дорогих косметологов, ни мягкой городской жизни. Упрямый, тяжело очерченный подбородок покрывала короткая темная щетина с проблесками соли. Но главным были глаза. Густого, темно-карего, почти черного цвета.
Когда он посмотрел на меня, произошло нечто странное.
Его рука, сжимавшая рукоятку инструмента, вдруг напряглась так, что побелели костяшки. В этом тяжелом, как свинцовое небо, взгляде мелькнуло что-то похожее на электрический разряд. Узнавание. Словно он прочитал мою медицинскую карту, мой паспорт и выписку из банковского счета еще до того, как я открыла рот. Он смотрел на меня так пристально, словно я была привидением, материализовавшимся в его саду.
Я нахмурилась, пытаясь сопоставить это лицо с базой данных своей памяти. Клиент? Владелец какого-нибудь сложного дога или кавказской овчарки? Нет, я бы запомнила эту медвежью стать. Знакомый Власа? Исключено, Влас общался только с парфюмерно-стерильными бизнесменами в костюмах от Бриони.
— Добрый день, — сухо произнесла я, пряча раненую руку в карман джинсов. — Извините, не хотела отвлекать. Я ваша соседка. Валерия.
Он молчал. Просто стоял и смотрел на меня поверх сетки, и это молчание не было неловким. Оно было плотным, осязаемым. Словно он оценивал ущерб, который нанесло мне время.
— Соседка, — наконец произнес он. Голос оказался под стать внешности: низкий, рокочущий, с легкой хрипотцой, от которой по коже пробежал странный холодок. — Вернулась, значит.
Он не спросил, он констатировал факт. И это раздражало. Я слишком устала от мужского превосходства за последние сорок восемь часов.
— Я приехала в свой дом, — отрезала я, выпрямляя спину. — Хотела спросить, не одолжите ли вы плоскогубцы или монтировку минут на десять? Мои шпингалеты на окнах решили держать круговую оборону, а я не могу найти дедушкин инструмент.
Мужчина отложил ножовку на доску. Он медленно подошел к забору, отряхивая руки от опилок. Вблизи он казался еще крупнее. От него пахло смолой, нагретым на солнце деревом и честной, мужской работой — запахом, который напрочь отсутствовал в моей стерильной, глянцевой жизни.
— Монтировка там не поможет, — спокойно сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Только раму высадишь. Там краска слиплась с замазкой. Нужен тонкий резак и рычаг.
— Я разберусь. Просто дайте инструмент, пожалуйста.
Уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии усмешки. Не злой, а скорее... горькой.
— Ты не изменилась, Лера. Всё сама.
Я замерла, почувствовав, как земля под ногами слегка качнулась. Он назвал меня по имени, хотя я представилась полным «Валерия». И это «ты»...
Я всмотрелась в его лицо внимательнее. Прямой нос со следами старого перелома. Упрямый излом бровей. И эта манера смотреть исподлобья, словно прицеливаясь. Память, продираясь сквозь слои двадцатилетней давности, вдруг выдала картинку: художественная школа, запах масляных красок, растворителя и высокий, угрюмый парень на задней парте, который вместо гипсовых голов постоянно рисовал мои руки.
— Марк? — выдохнула я, не веря собственным глазам. — Марк Соболев?
Он коротко кивнул, не сводя с меня своего пронзительного взгляда.
— Узнала всё-таки. Я уж думал, городские окончательно память стирают.
Господи. Двадцать два года назад. Мы вместе заканчивали художку, прежде чем я поняла, что хочу лечить животных, а не рисовать их. Марк был неразговорчивым, вечно в краске, вечно со своими чертежами. Он провожал меня до дома, отбивал от местных хулиганов, но никогда не переходил черту. А потом в моей жизни появился яркий, искрящийся амбициями студент-медик Влас. И Марк просто исчез. Молча собрал свои эскизы и растворился в пространстве.
— Ты... ты как здесь? — я растерянно обвела рукой его участок и новый дом. — Это твоё?
— Моё, — он оперся предплечьями о верхнюю перекладину забора. — Строю понемногу. Архитектурное бюро в городе оставил компаньонам, перебрался сюда на постоянку. Здесь воздух чище. Гнили меньше.
В последней фразе мне почудился скрытый смысл, но я была слишком вымотана, чтобы разгадывать ребусы.
— Рада за тебя, Марк. Правда, — я попыталась выдавить дежурную улыбку, но губы слушались плохо. — Так что насчет инструмента?
Вместо ответа он развернулся, подошел к своему верстаку, взял узкий строительный нож, стамеску и направился к калитке в нашей общей сетке, о существовании которой я даже не подозревала. Задвижка сухо щелкнула, и он оказался на моей территории.
— Показывай свою оборону, — бросил он, проходя мимо меня к дому.
Я пошла следом, глядя на его широкую спину. Внутри боролись два чувства: привычная независимость, кричащая, что я должна была справиться сама, и странное, забытое облегчение от того, что кто-то просто взял и начал решать проблему, не требуя за это ни отчетов, ни восхищения.
Мы зашли в гостиную. Марк критически осмотрел окно, затем достал нож и аккуратно, миллиметр за миллиметром, начал прорезать слой окаменевшей краски вдоль шпингалета. Его движения были скупыми, но невероятно уверенными. Я стояла рядом, наблюдая за его руками. Пальцы с загрубевшей кожей, коротко остриженные ногти. Мужские руки, которые знают цену труду.
Через две минуты он поддел стамеской защелку, и окно с сухим треском распахнулось, впуская в душную комнату горячий, настоянный на травах ветер с улицы.
— Вот и всё, — Марк убрал инструмент в карман и повернулся ко мне.
Его взгляд упал на мою правую руку, которую я неосторожно вытащила из кармана джинсов. На ладони запеклась кровь от занозы. Он нахмурился, перехватил мое запястье прежде, чем я успела отдернуть руку. Хватка была жесткой, но удивительно бережной. Его пальцы, горячие и шершавые, обхватили мою холодную кожу.
— Хирург, а технику безопасности нарушаешь, — глухо произнес он, рассматривая ранку.
— Я диагност, — поправила я, чувствуя, как от его прикосновения по венам побежало странное тепло, которого там не было уже очень давно. — Хирург у нас... Влас.
При имени моего мужа Марк неуловимо напрягся. Его челюсть сжалась, а в глазах снова промелькнула та самая тяжелая тень. Он отпустил мою руку, словно обжегшись, и отступил на шаг.
— Обработай хлоргексидином. Здесь старое дерево, инфекцию занесешь на раз, — голос Марка стал сухим, дистанция между нами мгновенно увеличилась до размеров пропасти. — Если еще что-то заклинит — зови. Я пока забор доделываю.
Он развернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему вслед, чувствуя себя глупо. Словно я только что испортила что-то важное, произнеся имя человека, который вчера вытер об меня ноги.
— Марк, — окликнула я его уже на пороге. Он остановился, но не обернулся. — Спасибо. За окно.
— Обработай руку, Лера, — бросил он через плечо и вышел на залитое солнцем крыльцо.
Я осталась стоять посреди пыльной комнаты. Ветер шевелил старые занавески. Жизнь в Заречье началась со сломанного окна, капли крови и человека из прошлого, который, похоже, видел меня насквозь. Я подошла к сумке, чтобы достать аптечку, и поймала свое отражение в мутном стекле серванта.
Валерия Николаевна, владелица клиники, женщина с железной хваткой. Сегодня я впервые позволила кому-то другому открыть для меня дверь. Точнее, окно.
Я капнула антисептик на ладонь. Щипало терпимо. Гораздо слабее, чем там, в груди, где еще вчера была моя семья. Но глядя в окно на соседский участок, где снова ритмично зазвучала ножовка Марка, я вдруг поймала себя на мысли, что тишина этого дома больше меня не пугает. Оборона прорвана. И, возможно, это к лучшему.
Глава 5
Следующие сутки слились для меня в единый, мутный поток бесконечной уборки. Мытье полов, выбивание застарелой пыли из бабушкиных ковров, оттирание оконных стекол с нашатырным спиртом — я терла, скоблила и мыла так яростно, словно пыталась отчистить не этот старый дом, а свою собственную душу от липких следов вчерашнего предательства. Физическая усталость стала моим спасением. Она вытесняла из головы голос Власа, его равнодушный взгляд и этот мерзкий, сладкий запах духов Стеллы, который, казалось, въелся мне прямо в рецепторы.
К вечеру понедельника дом в Заречье перестал напоминать склеп. В гостиной пахло сосновым мылом и свежим ветром, гуляющим в открытых окнах. На старом кухонном столе я разложила свой ноутбук, папку с документами на здание клиники и медицинский справочник, который прихватила по привычке. Это был мой новый командный пункт. Мой окоп.
Я заварила чайник. За окном сгущались лиловые сумерки. С участка Марка доносился глухой, ритмичный стук топора — он колол дрова. Я поймала себя на том, что этот звук почему-то успокаивает, как ровный метроном. Он был живым, настоящим доказательством того, что мир за пределами моего горя продолжает существовать и функционировать.
Громкий, надрывный лай разорвал тишину поселка, заставив меня вздрогнуть. Следом послышался визг тормозов и хлопок автомобильной дверцы. Кто-то приехал к Марку.
Я подошла к окну, отодвинув выцветшую занавеску. Возле кованых ворот соседского дома стоял пыльный, агрессивного вида черный внедорожник. Из машины выбрался высокий, широкоплечий парень в рваных джинсах и свободной черной футболке. Рядом с ним, натягивая поводок, рвался огромный, лохматый пес — помесь кавказца с чем-то не менее внушительным.
Парень что-то крикнул, его голос, резкий и звонкий, долетел до моего крыльца. Из-за дома вышел Марк. Он вытер руки о штанины, перекинулся с парнем парой слов и открыл калитку. Пес радостно прыгнул на Марка, едва не сбив того с ног, но мужчина лишь потрепал животное по холке с такой нежностью, которую сложно было заподозрить в этом угрюмом соседе.
Они скрылись за высоким забором, а я вернулась к своему чаю. Гости у Марка — не мое дело. У меня своих проблем хватало. Телефон на столе мигал индикатором пропущенных звонков: пять от Полины, три от Антона (заместителя Власа) и ни одного от самого мужа. Влас молчал. Видимо, Стелла была слишком хороша в постели, чтобы отвлекаться на «спятившую жену».
Я открыла ноутбук, собираясь проверить корпоративную почту. Нужно было понять, какие шаги Влас успел предпринять за выходные. Но сосредоточиться не удавалось. Мысли возвращались к Марку. Встреча спустя двадцать два года. Его жесткий, оценивающий взгляд. Его руки, когда он перехватил мое запястье... Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные картинки. У меня развод на носу, делёж бизнеса, а я думаю о школьной любви. Смешно, Валерия Николаевна. Просто смешно.
Стук в дверь раздался так неожиданно, что я едва не опрокинула горячий чай на клавиатуру.
— Кто там? — крикнула я, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи.
— Это Марк, Лера. Открой.
Я сбросила блокировку с замка. На пороге стоял Марк. На нем была свежая футболка, волосы влажные после душа. Он выглядел... большим. Заполняющим собой всё пространство крыльца. В руках он держал тарелку, накрытую полотенцем, от которой исходил одуряющий запах жареного мяса и чеснока.
— Добрый вечер, — я машинально поправила воротник своей старой фланелевой рубашки. — Что-то случилось?
— Случилось то, что ты двое суток не выходишь со двора и, судя по пустому мусорному баку, питаешься святым духом, — Марк бесцеремонно шагнул в дом, вынуждая меня отступить. — Я пожарил стейки. Мясо свежее, фермерское. Решил, что диагностам тоже нужно есть.
Он поставил тарелку на стол рядом с моим ноутбуком. Я опешила от такого напора. Влас всегда спрашивал разрешения, прежде чем что-то сделать. Он был безупречно вежлив. А Марк действовал так, словно имел право заботиться обо мне по умолчанию.
— Марк, спасибо, но я не голодна...
Живот предательски заурчал, напрочь опровергая мои слова. Марк усмехнулся, и эта усмешка, едва тронувшая уголки его суровых губ, вдруг сделала его лицо невероятно привлекательным.
— Организм умнее гордости, Лера. Садись.
Я вздохнула, понимая, что сопротивляться этому бульдозеру бесполезно. Села за стол. Марк стянул полотенце — два идеальных, сочных куска мяса с румяной корочкой. Запах был такой, что закружилась голова.
— А ты? — я подняла на него глаза.
— А я поужинаю со своим гостем, — ответил он, прислонившись плечом к дверному косяку. — Сын приехал из города. Артем.
— Сын? — я искренне удивилась. Почему-то в моем представлении Марк был закоренелым одиночкой. — Не знала, что ты женат.
По лицу Марка пробежала тень, словно я случайно наступила на больное место. Черты его лица заострились.
— Был женат. Давно. Артему двадцать. Он студент, учится на архитектора. Пошел по моим стопам.
Двадцать лет. Значит, он женился почти сразу после того, как наши пути разошлись. Укололо странное чувство, похожее на ревность, но я быстро задавила его. Не имею права.
— Это здорово. Дети — это... единственное, что остается с нами навсегда, — проговорила я, думая о Полине.
В этот момент в открытую дверь с грохотом ввалился тот самый парень с внедорожника. Вблизи он оказался еще выше Марка, худой, угловатый, с резкими чертами лица и колючими, светло-голубыми глазами, которые совершенно не гармонировали с темными глазами отца.