- -
- 100%
- +
Дождь в Петербурге никогда не бывает просто осадками. Это взвесь из копоти, несбывшихся надежд и серого городского уныния, которая просачивается под воротник, как бы плотно ты его ни застегивала. В свете редких фонарей капли на стекле такси казались живыми — они дрожали, сливались в кривые дорожки и бежали вниз, точь-в-точь как мои мысли за последние три часа перелета из Калининграда.
Я прижалась лбом к холодному окну. Сорок два года — возраст, когда ты уже не ждешь от жизни фейерверков, но всё еще ценишь тепло домашнего очага. Мой «очаг» находился на Крестовском острове, в доме, где консьержи улыбались так искренне, будто им за это доплачивали (хотя так оно и было).
— Приехали, — буркнул водитель, кивнув на подсвеченный фасад.
Я расплатилась, подхватила легкий чемодан и вышла в сырую питерскую полночь. Я должна была вернуться только завтра к обеду, но переговоры по расширению моего турагентства «Аквамарин» прошли на удивление гладко. Подрядчики подписали контракты, не глядя, а я, окрыленная успехом, сдала билет и вылетела ближайшим рейсом. Хотела сделать сюрприз Леониду.
Лифт поднял меня на четырнадцатый этаж. В зеркальных панелях кабины отразилась усталая женщина с безупречным каре и в дорогом кашемировом пальто. Взгляд был тусклым, но в глубине зрачков еще теплилось это глупое, почти девичье нетерпение: сейчас я открою дверь, Лёня выйдет в коридор, заспанный, в своем смешном велюровом халате, обнимет меня и скажет, что дом без меня кажется пустым.
Ключ в замке повернулся со знакомым мягким щелчком.
В прихожей пахло… иначе. Не кофе и старой бумагой, как обычно, а чем-то чужим. Слишком густым, приторно-сладким, с нотками пачули и дешевой вульгарности. Я замерла, не снимая туфель. Обувница была девственно пуста, если не считать пары туфель Леонида. Его куртка висела на месте. Значит, дома.
Я прошла на кухню, стараясь не шуметь. На кухонном острове из темного мрамора царил порядок, который я ненавидела — стерильный, нежилой. Но взгляд зацепился за мелочь. Заварочный чайник. Наш тяжелый чугунный чайник стоял не на подставке, а прямо на камне, и — что важнее — был повернут носиком к двери. Леонид всегда, патологически всегда ставил его к окну. Пятнадцать лет совместной жизни приучают замечать такие детали на уровне рефлексов.
Я подошла ближе и коснулась бока чайника. Еще теплый.
А потом я почувствовала этот запах снова. «Sweet Sin». Сладкий грех. Духи, которые я бы не купила даже под страхом смерти. Они висели в воздухе невидимой, липкой паутиной.
В животе возник тугой, холодный узел. Я не стала звать мужа. Вместо этого я прошла к консоли в холле. Там, среди счетов и рекламных буклетов, лежал планшет Леонида. Старая модель, которую он использовал только для чтения новостей. Обычно он лежал в кабинете, но сегодня почему-то оказался здесь, брошенный экраном вверх.
Короткий, властный «дзинь» заставил меня вздрогнуть. Экран мигнул, залив прихожую мертвенно-голубым светом.
У нас в семье не было секретов. По крайней мере, я так думала до этой секунды. Пароль — 0405, день нашей свадьбы — подошел мгновенно. Планшет разблокировался, и я увидела push-уведомление от приложения для аренды элитной недвижимости.
«Уважаемый Леонид, ваша бронь хаусбота №9 в яхт-клубе "Лазурный берег" подтверждена. Заезд сегодня, в 23:00. Ключи в электронном боксе. Желаем приятного отдыха!»
Я посмотрела на время. Половина первого ночи.
Лёня не был в спальне. Лёня не засиделся за графиками. Он был там, на воде, в «Лазурном берегу». С той, что оставляет после себя шлейф «Сладкого греха» и заставляет его забывать о правильном положении чайника.
В груди что-то лопнуло. Это не была острая боль, как от пореза. Скорее, это было похоже на то, как если бы из-под ног внезапно ушла палуба, и ты понимаешь, что под тобой — бездна. Бесконечная, холодная вода, в которой нет ни одного спасательного круга.
Пятнадцать лет.
Я помнила, как мы открывали первый офис «Аквамарина». Как спали на полу, потому что на диван не хватало денег. Как я вытаскивала его из депрессий, когда бизнес буксовал. Как мы мечтали о детях, которых Бог нам так и не дал, и как решили, что «мы друг у друга — целая вселенная».
Оказывается, в его вселенной появилась новая планета.
Я не плакала. Слез не было — только выжигающая изнутри сухая ярость. Я положила планшет на место, чувствуя, как руки становятся ледяными. Я знала, где находится «Лазурный берег». Это было место для «своих», тихая гавань для тех, кто может позволить себе дом на воде по цене трехкомнатной квартиры в центре.
Я вышла из дома, так и не сняв пальто. Консьерж на выходе что-то спросил, но я прошла мимо, не слыша.
Свой автомобиль я вела на автопилоте. Стеклоочистители ритмично скребли по лобовому стеклу: лгал-лгал-лгал. Город проносился мимо серыми пятнами. Я не думала о том, что скажу. Не планировала скандал. Я просто хотела увидеть это своими глазами. Хотела прижечь эту рану реальностью, чтобы не осталось ни единого шанса на спасительную иллюзию.
Яхт-клуб встретил меня закрытыми воротами и сонным охранником. Я опустила стекло, и холодный дождь тут же ударил в лицо.
— Я к девятому хаусботу. Меня ждут, — голос не дрогнул. Годы в турбизнесе научили меня врать с лицом святой мученицы.
Охранник сверился со списком, зевнул и поднял шлагбаум.
Я припарковалась в тени раскидистых ив, за которыми начинались понтоны. Запах здесь был другой — речной, тяжелый, с примесью гниющей листвы и дорогой солярки. Хаусботы раскачивались на воде, похожие на огромные светящиеся фонари.
Пятый… седьмой… восьмой…
Я шла по мокрому дереву пирса, стараясь не цокать каблуками. Ливень усилился, превращая всё вокруг в размытую акварель. Дойдя до следующего понтона, я увидела табличку. Номер девять. В окнах горел приглушенный, интимный свет.
У самого входа, на небольшом палубном столике, стояло серебряное ведерко для шампанского. Лед в нем еще не успел растаять — мелкие кубики блестели в свете фонаря, залитые дождевой водой. Пустая бутылка валялась рядом.
Гнев, который до этого был холодным, вдруг вспыхнул, как облитый бензином костер.
Перед глазами всё поплыло.
Я схватила это ведерко. Оно было тяжелым, ледяным, полным грязной, обжигающей воды. Мои пальцы до белизны сжали металлическую ручку. Я не собиралась стучать. Я просто толкнула незапертую дверь.
Внутри пахло теплом, дорогим деревом и — снова — этим проклятым «Сладким грехом». Полумрак каюты разрезали полосы света от пирса. На огромной кровати, стоявшей в центре, угадывались переплетенные силуэты.
— Получай, тварь! — я сжала челюсти так, что они хрустнули, и с размаху выплеснула содержимое тяжелого ведра прямо на спящих.
Ледяная забортная вода обрушилась на кровать массивным водопадом.
Тишину каюты разорвал оглушительный, истошный женский визг. А следом — густой, рычащий мужской мат, от которого, казалось, задрожали сами переборки хаусбота.
Щелкнул выключатель. Резкий свет ударил по глазам, ослепляя на мгновение. Я победно вскинула подбородок, выпрямилась во весь свой рост, готовая встретить жалкий, оправдывающийся взгляд своего мужа-предателя, готовая увидеть, как он будет ловить ртом воздух, пытаясь придумать очередную ложь, но...
Воздух застрял у меня в горле. Пальцы разжались, и пустое красное ведро с грохотом покатилось по деревянному полу, оставляя за собой мокрую дорожку.
Передо мной, тяжело дыша и сбрасывая с лица капли воды, стоял мужчина. Но это был не Леонид.
Незнакомец медленно поднялся с залитой водой постели, и я невольно отступила на шаг. Он был огромен — в невысоком пространстве каюты его фигура казалась почти исполинской. Широкие плечи, мощный торс, обтянутый мокрой кожей, и… шрамы. Старые, белесые линии пересекали его грудь и уходили к правому плечу — такие не получают в спортзалах или уличных драках. От него вези силой, опасностью и чем-то таким, что заставило мой затылок мгновенно покрыться инеем.
— Ты кто такая, мать твою?! — прорычал он. Голос был низким, вибрирующим, как рокот приближающегося шторма.
Блондинка, сидевшая рядом с ним и судорожно пытавшаяся прикрыться насквозь мокрой простыней, перестала визжать и теперь только всхлипывала, размазывая тушь по лицу.
— Я… я… — я почувствовала, как краска отливает от лица. — Я ошиблась.
Мужчина сделал шаг ко мне. Медленно, как хищник, который не сомневается в своей добыче. Вода стекала с его коротких волос, за шиворот, по шрамам, но он, казалось, даже не замечал холода. Его глаза — цвета свинцовой балтийской волны — сверлили меня насквозь.
— Ошиблась? — переспросил он, и в этом слове было больше угрозы, чем в крике. — Ты врываешься ко мне ночью, обливаешь нас ледяной водой и говоришь, что ошиблась?
— Простите… я… — я попятилась к выходу, чувствуя, как подошвы туфель скользят по разлитой воде.
Я обернулась к стеклянной двери, ищу спасения в темноте пирса, и мой взгляд упал на дверную табличку.
Цифра «9» качнулась от порыва ветра. Шруп в верхней части, видимо, давно разболтался от сырости. На моих глазах под тяжестью собственного веса металлическая цифра медленно провернулась вниз.
Шесть. Это был хаусбот номер шесть.
Я зажмурилась на секунду, чувствуя, как мир окончательно проваливается в бездну абсурда. Я перепутала лодки. Из-за разболтанного винтика и собственной ярости я только что напала на совершенно незнакомого человека.
— Девятый… — выдавила я, указывая дрожащим пальцем на соседнюю лодку, где за плотными шторами по-прежнему горел тот самый «интимный» свет. — Мне нужен был девятый.
Мужчина остановился. Он проследил за моим жестом, затем снова посмотрел на меня. Гнев в его глазах не исчез, но к нему примешалось что-то еще — жесткое, понимающее сочувствие, от которого мне захотелось провалиться сквозь палубу.
В каюте из тени вышел огромный черный кот с разорванным ухом. Он сел у ног хозяина и уставился на меня так же бесстрастно, как и сам мужчина.
— Матвей, она сумасшедшая! Вызови полицию! — подала голос блондинка, наконец-то обмотавшись простыней так, что стала похожа на мокрое привидение.
Матвей. Мужчина не шелохнулся. Он продолжал изучать меня — мое дорогое пальто, которое теперь висело мокрой тряпкой, мою растрепанную прическу, мои руки, которые ходили ходуном.
— Уходи, — просто сказал он. — Пока я не передумал.
Я не заставила себя ждать. Я выскочила на палубу, едва не споткнувшись о порог. Дождь мгновенно облепил лицо, смешиваясь с первыми, злыми слезами, которые наконец-то прорвались наружу. Я бежала по пирсу к своей машине, не разбирая дороги, ощущая спиной его взгляд. Тяжелый. Оценивающий.
Я захлопнула дверь автомобиля и заблокировала замки. В салоне пахло кожей и моим парфюмом — чистым, прохладным.
Я посмотрела в боковое зеркало. Там, в панорамном окне девятого хаусбота, штора на секунду отодвинулась. Я увидела профиль Леонида. Он смеялся, прижимая к себе женщину, чьего лица я не видела. Он был счастлив. Ему было тепло.
А я сидела в темноте, промокшая до нитки, с пустыми руками и осознанием того, что моя жизнь — это не просто руины. Это руины, над которыми только что посмеялся случай.
Я потянулась к сумке на соседнем сиденье, чтобы найти телефон и позвонить хоть кому-то, но руки замерли.
Сумки не было.
Я оставила её там. В шестом хаусботе. На полу, рядом с перевернутым красным ведром. А в сумке было всё: документы, ключи от квартиры, кошелек… и моя жизнь, запертая в тонком корпусе смартфона.
Я посмотрела на хаусбот номер шесть. Мужчина — Матвей — стоял на палубе. Он не ушел внутрь. Он стоял под дождем, как ни в чем не бывало, и курил, глядя прямо в сторону моей машины. Кончик его сигареты горел в темноте, как маленький, зловещий маяк.
Он поднял руку. В его пальцах я узнала свой бежевый кожаный ридикюль.
— Черт… — выдохнула я, роняя голову на руль.
С корабля да в чужую постель. Оказывается, поговорка имела и второе дно. И я только что пробила его с оглушительным треском.
Глава 2
Дождь не просто барабанил по крыше моей машины — он отсчитывал секунды моей прошлой жизни, которая стекала в канализацию вместе с грязными потоками питерской воды. Я сидела, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели и стали похожими на обточенную морем гальку.
В боковом зеркале всё еще маячил силуэт Матвея. Он стоял на палубе шестого хаусбота, неподвижный, как гранитное изваяние, и только огонек его сигареты пульсировал в такт моему бешеному пульсу. В его руке — моя бежевая сумка. Мой «черный ящик», в котором лежали ключи от квартиры, где меня больше не ждали, и документы на бизнес, который, кажется, больше мне не принадлежал.
Я должна была вернуться. Должна была забрать вещи, извиниться еще раз или просто сбежать. Но ноги налились свинцом.
А в трех метрах от меня, за панорамным стеклом «девятки», продолжался праздник. Леонид смеялся. Я видела, как он закинул голову, как его плечи подрагивали от искреннего, легкого веселья. Рядом с ним мелькнула тонкая женская рука с бокалом. Тонкие пальцы, идеальный маникюр… и тот самый «Сладкий грех», который я теперь чувствовала даже сквозь закрытые окна автомобиля.
Я глубоко вздохнула, борясь с тошнотой. Пора заканчивать этот фарс. Спектакль «Идеальная жена» официально закрыт ввиду профнепригодности режиссера.
Я толкнула дверь машины и снова вышла под ливень. Холодные капли моментально забрались за шиворот, отрезвляя. Я направилась не к Матвею. Я пошла к девятому.
Пирс под ногами казался зыбким. Каждая доска скрипела, будто предупреждая: «Остановись. Там нет ничего, кроме боли». Но я шла. Остановилась у входа, поправила мокрое каре, стараясь придать лицу то выражение, с которым обычно вхожу в кабинет к самым проблемным инвесторам. Каменная маска. Ни одной лишней эмоции.
Дверь «девятки» поддалась легко. Никаких замков. В этом мире «для своих» все чувствовали себя в безопасности.
Внутри было тепло. Слишком тепло после ледяного душа снаружи. Пахло дорогим деревом, ванилью и… да, ими. Теми самыми духами, от которых у меня теперь начиналась мигрень.
— Лёня, ну хватит, я же пролью… — раздался звонкий, девичий смех из глубины каюты.
Я прошла в гостиную, не снимая мокрого пальто. С него на светлый ламинат капала вода, оставляя темные, уродливые пятна.
Они сидели на диване. Леонид, мой идеальный муж, мой партнер, мой воздух, и она.
Она была молода. Слишком молода. Фарфоровая кожа, огромные глаза, золотистые волосы, рассыпанные по плечам шелкового халата. Того самого халата цвета шампанского, который я видела в его корзине покупок на «Озоне» месяц назад. Тогда он сказал, что это подарок для сестры на юбилей.
Леонид замер с бутылкой вина в руках. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь маской раздражения. Не испуга, не вины. А именно раздражения, как будто я была назойливой мухой, прервавшей обед.
— Женя? — он поставил бутылку на столик. — Ты что здесь делаешь? Ты же должна быть в Калининграде.
— Должна была, — голос мой звучал на удивление ровно. — Но решила сделать сюрприз. Кажется, он удался.
Девушка не вскочила, не попыталась спрятаться. Она лишь плотнее запахнула халат и посмотрела на меня с ленивым, почти сонным любопытством. Как на странную инсталляцию в музее.
— Леонид, это кто? — капризно протянула она, пригубив вино. — Твоя помощница?
Лёня поморщился. Он встал, медленно поправляя воротник рубашки. На его шее я заметила крошечное красное пятнышко. Засос. Мой муж, человек, который всегда следил за своим имиджем до маниакальности, стоял передо мной с меткой другой женщины.
— Рита, иди в спальню, — сухо бросил он.
— Но я не хочу…
— Иди, я сказал.
Рита фыркнула, поднялась — грациозно, как молодая кошка — и прошла мимо меня. Запах «Сладкого греха» ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Проходя мимо, она едва заметно задела меня плечом. Нарочно. Чтобы показать: здесь теперь ее территория.
Когда дверь спальни закрылась, Леонид повернулся ко мне. Он не бросился на колени. Он не стал лепетать «это не то, что ты думаешь». Он просто выдохнул, засунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня свысока.
— Ну, увидела? Легче стало? — его голос был пропитан ядом.
— Как давно, Лёня? — я сцепила руки в замок, чтобы он не видел, как меня колотит.
— Какая разница? Полгода, год… Какое это имеет значение сейчас? — он прошелся по каюте, обходя меня, как досадное препятствие. — Ты же сама всё к этому вела, Женя. Ты превратилась в робота. В ходячий бизнес-план. Мы не жили, мы выполняли показатели KPI. Мне тридцать восемь, я мужчина. Мне нужно восхищение, а не отчеты о прибылях за квартал.
— Восхищение? — я едва не рассмеялась. Горько, до хрипа. — Ты называешь восхищением эту… нимфетку в моем халате?
— Это не твой халат, я его купил ей сам, — отрезал он. — И не смей так о ней говорить. Она дает мне то, что ты давно разучилась давать. Легкость.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, который десять лет назад носил меня на руках после того, как мы подписали первый крупный контракт? Где тот человек, который шептал мне на ухо, что я — самая красивая женщина на свете, даже когда я просыпалась с отекшим лицом и без макияжа?
Передо мной стоял чужак. Холодный, расчетливый и бесконечно далекий.
— Ты уходишь, — сказала я. Это был не вопрос. Приказ.
Леонид остановился и посмотрел на меня почти с жалостью.
— Нет, Жень. Это ты уходишь. Причем прямо сейчас.
— Что? — я опешила. — Наша квартира на Крестовском…
— Квартира принадлежит моей матери, ты же помнишь? Мы оформили ее на нее «для защиты активов», как ты сама предлагала три года назад, когда боялась проверок налоговой. Дарственная была чистой. Мама уже попросила тебя освободить помещение. Замки сменят завтра в десять утра. Твои вещи соберут и выставят в коридор.
У меня внутри всё заледенело. Тот договор. Я сама его составляла. Сама убеждала Лёню, что так будет безопаснее для нашего общего будущего. Я строила этот замок, кирпичик за кирпичиком, не замечая, что закладываю под фундамент динамит.
— А «Аквамарин»? — мой голос сорвался. — Это моя компания. Я ее создавала с нуля!
— «Аквамарин» — это бренд, — Леонид подошел к столику и налил себе еще вина. Рука его не дрожала. — Но все счета, все контракты и вся логистика завязаны на моей фирме-прокладке. Я финансовый директор, Женя. Пока ты летала по Калининградам и светила лицом на конференциях, я занимался реальными делами. «Аквамарин» сейчас — это пустая оболочка. На нем долги по кредитам, которые ты сама же и подписывала. А все реальные деньги… скажем так, они в надежном месте.
Я покачнулась. Гравитация будто сошла с ума, пытаясь вдавить меня в пол.
— Ты… ты всё это спланировал? — прошептала я. — Каждую подпись, каждый договор… Ты готовил это месяцами?
— Год, если быть точным, — он пригубил вино. — Я ждал, когда сумма на счетах станет достаточно внушительной, чтобы обеспечить нам с Ритой достойный старт где-нибудь в более теплом климате. Ты была хорошим партнером, Жень. Но партнеров иногда меняют. Рынок, ничего личного.
В этот момент я поняла: передо мной не просто изменщик. Передо мной преступник. Человек, который хладнокровно вырезал меня из собственной жизни, забрав всё — от крыши над головой до дела всей жизни.
— Ты чудовище, Леонид, — я выплюнула эти слова ему в лицо.
Он лишь усмехнулся.
— Я реалист. А ты — вчерашний день. Иди, Женя. Тебе пора. На улице дождь, а у меня здесь… тепло. Не порть вечер окончательно.
Я развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Сил на крики не осталось. Внутри была выжженная пустыня.
Когда я ступила на мокрый пирс, ливень показался мне благословением. Он смывал с меня ощущение грязи, которой меня только что облили с ног до головы.
Я дошла до шестого хаусбота. Матвей всё еще стоял там. Сигарета давно погасла, но он не уходил. Кот Боцман сидел рядом с ним на перилах, огромный черный сфинкс в петербургской ночи.
Матвей молча протянул мне мою сумку. Его пальцы коснулись моих — холодные, твердые. Я посмотрела ему в глаза. В них не было жалости. Только понимание. Такое глубокое, как будто он сам когда-то стоял на этом же пепелище.
— Услышала то, что хотела? — спросил он. Его голос был единственным живым звуком в этом кошмаре.
— Больше, чем хотела, — я взяла сумку. Кожа ридикюля казалась ледяной.
— Тебе есть куда ехать? — он прищурился, изучая мое бледное лицо.
— У меня… у меня есть машина, — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — И есть я. Оказывается, это не так много, как я думала.
Я пошла к парковке, чувствуя на себе его взгляд. Каждая доска пирса теперь казалась мне шатким мостиком над бездной.
Я села в машину. Захлопнула дверь. Тишина салона обрушилась на меня, как бетонная плита. Я положила голову на руль и закрыла глаза.
Пятнадцать лет.
Они пронеслись перед глазами, как ускоренная кинолента. Свадьба в маленьком ЗАГСе, радость от первой прибыли, отчаяние от первых неудач… Всё это было ложью. Всё это время я кормила змею на своей груди, а она просто ждала, когда я стану достаточно жирной, чтобы меня проглотить.
Экран смартфона, лежащего в сумке, внезапно ярко вспыхнул, разрезая темноту салона.
Я вздрогнула и потянулась к нему. Наверное, Мирон — мой юрист и друг. Может, он уже что-то узнал?
Но это был не Мирон.
Это было короткое сообщение от банковского приложения. Короткое и окончательное, как выстрел в затылок.
«Ваша основная карта **** заблокирована банком. Доступ к средствам ограничен. Обратитесь в отделение».
Следом пискнуло второе:
«Лимит по кредитной карте **** аннулирован. Доступный остаток: 0.00 руб».
Я смотрела на экран, пока он не погас.
Леонид не шутил. Он не просто ушел. Он выключил меня, как надоевшую лампочку. У меня не было налички. У меня не было доступа к счетам. У меня была машина с половиной бака бензина и больше ничего.
Я подняла голову и посмотрела на хаусбот под номером девять. Свет в гостиной погас. Загорелся в спальне.
Там сейчас было тепло. Там пили вино. Там начиналась новая жизнь, построенная на костях моей старой.
А за окном шестого хаусбота Матвей медленно зашел внутрь, закрыв за собой дверь.
Я осталась одна в океане дождя. И на моем навигаторе больше не было ни одной точки маршрута.
Я включила зажигание. Мотор заурчал, но этот звук не принес облегчения. Я тронулась с места, медленно выезжая с парковки яхт-клуба. Шлагбаум поднялся — охранник даже не взглянул в мою сторону. Для него я была просто очередной дорогой машиной, уезжающей в ночь.
Куда мне ехать? К Мирону? Глубокая ночь, у него семья, дети… К подругам? У меня их почти не осталось — за последние пять лет я заменила их бизнес-партнерами.
Я остановилась на светофоре у выезда на Каменноостровский проспект. Город спал под серым одеялом ливня.
В сумке снова пискнул телефон. Я схватила его с надеждой, которая умирает последней.
Это было сообщение с незнакомого номера. Всего три слова, от которых у меня перехватило дыхание:
«Приезжай к "Маяку".
Я уставилась на экран. "Маяк" — старый яхт-клуб на окраине, который давно считался заброшенным. И этот номер… я не знала его.
Но в зеркале заднего вида я увидела фары внедорожника, который только что выехал из ворот «Лазурного берега» и пристроился за мной.
Это был Матвей.
Я не знала, кто он. Не знала, можно ли ему доверять. Но в этот момент, когда весь мой мир превратился в пепел, этот угрюмый мужчина со шрамами был единственным, кто не пытался меня добить.
Я включила поворотник и нажала на газ, оставляя свою прошлую жизнь в брызгах грязной воды за кормой.
Глава3
Красные габаритные огни черного внедорожника были единственным якорем в этой петербургской ночи. Матвей обогнал меня и теперь я ехала за ним, вцепившись в руль ледяными пальцами. Дождь заливал лобовое стекло сплошным ревущим потоком, дворники не справлялись, но я не сбрасывала скорость. Боялась, что если потеряю эту машину из виду, то окончательно растворюсь в темноте, перестав существовать.
Моя жизнь закончилась сорок минут назад в элитном хаусботе под номером девять. У меня больше не было семьи. Не было дома на Крестовском острове. И, судя по заблокированным картам, не было даже денег на гостиницу. Была только эта странная, иррациональная эсэмэска от незнакомца со шрамами, которого я сегодня ночью окатила ледяной водой.
Матвей. Так назвала его та перепуганная блондинка.
Я не знала, почему он уехал из «Лазурного берега» сразу после моего позора. Не знала, откуда у него мой номер — хотя, если моя сумка оставалась у него в руках несколько минут, достать оттуда визитку не составило бы труда. Я знала только одно: когда ты идешь ко дну, не принято проверять сертификаты у того, кто бросает тебе спасательный круг.