Скорая помощь для нашего Львёнка. Простить (не)льзя казнить.

Оранжевый чемодан с медикаментами привычно оттягивал плечо, натирая кожу через плотную ткань форменной куртки. Я смотрела, как в пластиковом стаканчике подрагивает недопитый кофе — мутная, горькая жижа, которую в нашей ординаторской почему-то называли бодрящим напитком. Пять лет на детской «скорой» научили меня двум вещам: не верить тишине и пить кофе залпом, пока он еще горячий.

— Новикова, твой выход! — Диспетчер Марина высунулась из окошка, поправляя гарнитуру. — Восьмая бригада, на выезд. Педиатрический. Мальчик, десять лет, подозрение на отек Квинке. Мать в истерике, толком ничего не объяснила, кричит, что он синеет.

Я залпом допила остатки кофе, поморщилась от жженого привкуса и подхватила чемодан.

— Принято, — коротко бросила я.

Артем, мой бессменный фельдшер, уже ждал у машины. Он был моложе меня на десять лет, вечно бодрый, несмотря на бессонные смены, и обладал редким талантом — умел молчать, когда это было нужно. Он открыл заднюю дверь «Газели», запрыгнул внутрь и проверил баллоны с кислородом.

Город за окном скорой тонул в ноябрьской сырости. Серое небо давило на крыши, асфальт блестел от мелкого, противного дождя, который в нашем регионе не прекращался неделями. Проблесковые маячки разрезали этот сумрак ядовито-синими вспышками, отражаясь в окнах проезжающих машин.

— Адрес какой? — спросил Артем, натягивая перчатки.

— Улица Строителей, дом двенадцать, — ответила я, глядя в планшет.

У меня внутри что-то мелко задрожало. Строителей... Смешное совпадение. Мой бывший муж, Семен Зотов, строил этот город. Он обожал размах, панорамное остекление, дорогую отделку. Мы жили в пентхаусе, где один только вид из окна стоил больше, чем эта «скорая». А теперь я еду в один из тех районов, которые Семен пренебрежительно называл «человейниками для неудачников».

Машина резко затормозила у обшарпанной пятиэтажки. Типичная хрущевка, выкрашенная в унылый желтый цвет, который от сырости стал грязно-бурым. Подъезд встретил нас запахом мокрой бетонной пыли и старых подвалов.

— Лифта нет, четвертый этаж, — Артем подхватил дефибриллятор.

Мы поднимались быстро, перепрыгивая через ступеньки. Ступенчатые марши были узкими, перила — липкими. На третьем этаже я почувствовала, как легкие обжигает холодным воздухом. Пять лет назад я бы не поверила, что буду бегать по таким лестницам. В той, прошлой жизни, я носила туфли на шпильках и шелковые платья, а моим единственным физическим упражнением был пилатес в элитном клубе.

Дверь сорок восьмой квартиры была приоткрыта. Изнутри доносился сдавленный, хриплый свист — так звучит смерть, когда она пытается пролезть через суженную гортань ребенка.

Я влетела в прихожую первой.

— Скорая! Где ребенок?

Из глубины коридора к нам бросилась женщина. На ней был накинут какой-то бесформенный, выцветший халат, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Но когда она подняла голову, время для меня просто остановилось.

Алла Петровна.

Моя бывшая свекровь. Женщина, которая когда-то была эталоном холености и заносчивости. Она всегда пахла «Шанелью» и надменно поджимала губы, глядя на мои попытки угодить её «великому» сыну. Теперь же передо мной стояла старуха. Лицо превратилось в измятый пергамент, под глазами залегли тяжелые тени.

Она схватила меня за локоть. Руки у неё были ледяные, а на запястье я заметила массивные золотые часы Rolex — они смотрелись на фоне её засаленного халата как нелепая эпитафия их былому богатству.

— Доктор... Скорее... Он умирает, — прохрипела она, не глядя мне в лицо.

Она не узнала меня. Конечно. Одиннадцать лет назад я была двадцатичетырехлетней девочкой с широко открытыми глазами, вечно испуганной её авторитетом. Сейчас на неё смотрела тридцатипятилетняя женщина с жестким взглядом, в синей форменной куртке и с волосами, собранными в тугой, безжалостный пучок.

— Ведите, — отрезала я, вырывая руку.

Мы прошли в комнату. Это была тесная «зала», где каждый сантиметр пространства был забит вещами. Огромный антикварный шкаф из темного дерева, который явно не подходил по размеру этой конуре, занимал всю стену. В углу на низком диване лежал мальчик.

— Лев! Лёвушка, подыши, маленький! — Алла Петровна запричитала, падая на колени у дивана.

Ребенок был плох. Кожа приобрела синюшный оттенок, губы раздулись, превратившись в бесформенные валики, веки отекли так, что глаз почти не было видно. Он хватал ртом воздух, издавая тот самый свистящий звук — стридор.

— Артем, преднизолон — две ампулы внутримышечно, адреналин — готовь ингаляцию и кубик в шприц, на всякий случай, — я уже была рядом с мальчиком.

Я расстегнула ворот его пижамы. Руки действовали на автомате, пока мозг лихорадочно фиксировал детали. Десять лет. Мальчику около десяти. Генетика — штука жестокая. Даже сквозь страшный отек я видела знакомые черты. Прямой, чуть капризный нос, линия подбородка...

Это был сын Семена. Тот самый ребенок, которого Эльвира, его финансовый директор, видимо «подарила» ему сразу после того, как меня вышвырнули на улицу. Мой ребенок в то время уже лежал в холодной земле, а этот... этот жил. Дышал. А теперь перестал.

— Давление? — бросила я Артему.

— Девяносто на шестьдесят, падает, — Артем быстро ввел иглу в плечо мальчика.

— Лёва, слушай меня, — я наклонилась к самому уху ребенка, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и властно. — Сейчас будет укол, станет легче. Дыши через нос, старайся не паниковать. Я здесь.

Мальчик попытался схватить меня за руку. Его пальцы были горячими и влажными. В этот момент мне стало физически больно. Не от жалости к сыну врага, а от несправедливости мироздания. Почему я спасаю его? Почему я, та, которую они растоптали, должна возвращать жизнь их продолжению?

— Отек уходит медленно, — я проверила пульс. — Готовь носилки, Артем. Будем госпитализировать. Тут нужен стационар и нормальное наблюдение, может быть повторная волна.

Я поднялась и на мгновение обернулась, чтобы найти место, где можно заполнить карту. Мой взгляд упал на массивный дубовый стол, заваленный какими-то бумагами. Среди квитанций и упаковок от дешевых таблеток стояла фотография в серебряной рамке.

С фото на меня смотрела Эльвира. Она почти не изменилась — всё та же хищная улыбка, безупречная укладка. Она обнимала Семена. Он выглядел старше, в уголках глаз появились морщины, но этот взгляд... взгляд человека, который уверен, что весь мир принадлежит ему по праву рождения. На заднем плане виднелся какой-то загородный клуб. Они выглядели счастливыми. Успешными.

А потом я посмотрела вокруг. Обои, отходящие от стен. Запах застарелого жира из кухни. Старая свекровь в халате. Что-то здесь не сходилось. Семен Зотов не мог жить в такой дыре. Не мог позволить своей матери ютиться в хрущевке. Если только...

— Доктор, вы ведь его вылечите? — Алла Петровна стояла рядом, заламывая руки. — Мы всё оплатим... Семен придет, он решит... У него просто сейчас трудности, временные...

Я посмотрела на неё, и мне стало почти смешно. «Трудности». Король строительного рынка оказался в хрущевке.

— Носилки готовы, — Артем зашел в комнату. — Фим, пора.

Мы быстро переложили мальчика. Он был легким, почти невесомым. Я старалась не смотреть на семейное фото. Оно жгло мне спину.

В прихожей Артем замешкался, пропуская меня вперед. Алла Петровна суетилась, пытаясь найти какие-то вещи мальчика, совала нам пакет с одеждой.

— Я поеду с вами! Я не могу его оставить! — кричала она.

— Мест в машине нет, — отрезала я. — Езжайте следом на такси. Первая детская, отделение токсикологии.

Я уже выходила на лестничную площадку, когда снизу донесся тяжелый, неровный топот. Кто-то поднимался, громко ругаясь и задевая плечами стены.

— Мать! Дверь открой! — Голос был хриплым, прокуренным и пугающе знакомым.

Я замерла на верхней ступеньке, сжимая поручень носилок так, что побелели костяшки. Алла Петровна охнула и бросилась к дверному проему.

— Сенечка! Тише ты, тут врачи! Лёве плохо!

Из темноты лестничного пролета вывалился мужчина. На нем была дорогая, но сильно помятая куртка, от него за версту несло перегаром и дешевым табаком. Он покачнулся, ухватившись за косяк.

Семен.

Мой бывший муж. Человек, который когда-то был моим богом, а потом стал моим палачом. Он поднял голову, и наши взгляды встретились. Его глаза были красными, затуманенными алкоголем, но в них всё еще теплился тот самый огонь, который когда-то выжег мою душу дотла.

Он не узнал меня сразу. Просто увидел женщину в форме, загораживающую проход.

— Какого хрена... — пробормотал он, пытаясь сфокусировать взгляд. — Куда вы его тащите? Мать, я тебя спрашиваю!

— Семен, тише, он не дышал! Доктор его спасла! — Алла Петровна суетилась вокруг него, как испуганная птица.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри меня медленно, слой за слоем, осыпается лед, накопленный годами. В этой тесной, вонючей прихожей хрущевки, спустя одиннадцать лет, круг замкнулся.

— В сторону, — голос мой прозвучал сухо и бесстрастно, хотя сердце, казалось, сейчас проломит ребра. — Мы забираем ребенка в больницу. Артем, пошли.

Я шагнула вперед, вынуждая Семена отступить. Он дернулся, хотел что-то сказать, но я прошла мимо, обдав его запахом антисептика и холода.

Мы начали спускаться. Я слышала, как наверху Алла Петровна что-то быстро и испуганно лепечет, и как Семен глухо рычит ей в ответ.

— Фим, ты чего? Знакомые, что ли?— тихо спросил Артем, когда мы загрузили носилки в машину. — На тебе лица нет.

Я не ответила. Я села в кабину рядом с водителем и уставилась в лобовое стекло, по которому медленно ползли капли дождя.

Я спасла его сына. Сына человека, который лишил меня моего. И я знала — это только начало. Потому что в этом ребенке текла кровь Зотова. И эта кровь сейчас была моей единственной зацепкой к правде, которую от меня скрывали одиннадцать долгих лет.

— Поехали, — сказала я водителю. — Сирену не включай. Он стабилен.

Машина медленно тронулась, оставляя позади желтую хрущевку, в которой доживали свой век призраки моей прошлой жизни. Я закрыла глаза и впервые за много лет позволила себе вспомнить. Не боль, не измену, а тот день, когда врач в роддоме сказал мне: «Мне жаль, Серафима. Ваш мальчик не выжил».

Интересно, Эльвира, а что скажешь ты, когда узнаешь, в чьих руках теперь жизнь твоего Льва?

Глава 2

В десантном отсеке «Газели» пахло старым железом, влажной резиной и тем специфическим, остро-сладким ароматом лекарств, который въедается в кожу врачей скорой за годы смен. Синие сполохи маячков, хоть я и просила их не включать, продолжали вяло отражаться в стеклах шкафов с медикаментами — водитель забыл щелкнуть тумблером, а мне было не до него.

Я сидела на складном кресле, вцепившись пальцами в край носилок. Лев спал под действием препаратов, но его дыхание всё еще было тяжелым, с натужным свистом на выдохе. В тусклом свете желтого плафона он казался совсем прозрачным. Я смотрела на его веки, сквозь которые просвечивали тонкие синие жилки, и чувствовала, как внутри меня медленно ворочается что-то холодное и острое.

Его рука — узкая ладонь с длинными пальцами — соскользнула с края одеяла. По правилам, я должна была просто поправить её. Но я сделала больше. Я накрыла его ладонь своей.

У него была горячая кожа. Почти такая же, как у Семена, когда мы только познакомились. У Зотова всегда горели руки, будто внутри него постоянно работал какой-то мощный двигатель. Я закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что я снова там, одиннадцать лет назад, в нашей огромной квартире, и под моими пальцами бьется пульс человека, которого я считала своей судьбой.

Лев вдруг дернулся во сне. Его нижняя губа мелко задрожала, он закусил её с левой стороны, и этот жест... Господи, этот жест ударил меня наотмашь. Я сама так делала всю жизнь. Когда нервничала, когда ждала результатов экзаменов, когда слушала приговор мужа о моей «измене». Это была моя личная, дурацкая привычка.

— Фим, ты как? — Голос Артема, донесшийся из кабины через перегородку, заставил меня вздрогнуть. — Скоро будем. На кольце пробка, но мы срезали через дворы.

— Нормально, — выдохнула я, поспешно убирая руку от ребенка. — Давление стабильное. Сатурация девяносто пять. Довезем.

— Ты бледная, как этот пацан, — Артем приоткрыл окошко, заглядывая назад. — Слушай, если это из-за того алкаша в подъезде... Забей. Мало ли неадекватов на вызовах. Он просто перепил с горя.

— Это не просто алкаш, Тем, — прошептала я так тихо, что он не услышал за шумом двигателя.

Машина резко затормозила у пандуса Первой детской больницы. Здесь всё было другим. Стерильная белизна, яркие прожекторы, от которых резало глаза после полумрака хрущевки, и деловитая суета приемного покоя.

— Принимай, Костин! — крикнул Артем, когда мы выкатили носилки на кафель.

Дежурный реаниматолог Костин — сухой мужчина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и глазами, в которых за тридцать лет стажа не осталось ничего, кроме цинизма — подошел к нам, лениво потирая переносицу.

— Что тут? Опять мандарины в ноябре? — проворчал он, заглядывая Льву в лицо.

— Отек Квинке, тяжелое течение, — я начала быстро диктовать анамнез, пока медсестры перекладывали мальчика на каталку. — Купировали преднизолоном и адреналином. Аллерген не выявлен, но реакция была молниеносной. Посмотри его внимательно, Виктор Сергеевич. У него странная динамика — отек уходил рывками.

Костин вдруг перестал жевать губу и внимательно посмотрел на меня.

— Странная динамика, говоришь? Ладно, Новикова, разберемся. Везите во второй бокс! И карту мне на стол.

Я не уходила. Я стояла у стойки регистрации, чувствуя себя лишней в этой отлаженной машине стационара. Артем уже ушел на улицу покурить, а я всё медлила, перебирая в руках бумаги. В графе «Мать» аккуратным почерком регистратора было вписано: Зотова Эльвира Викторовна. И номер телефона, который я знала наизусть. Номер, на который я звонила десять лет назад, пытаясь оправдаться, пока она не заблокировала меня навсегда.

— Доктор, вы что-то забыли? — Медсестра на посту, молоденькая девушка с толстой косой, вопросительно приподняла бровь.

— Нет, я... — я замолчала, потому что автоматические двери приемного покоя с грохотом разъехались в стороны.

В тишину стерильного зала ворвался шум. Громкие, неровные шаги, звук падающего металлического стула и надрывный голос Аллы Петровны:

— Сенечка, не надо так, тебя выведут! Подожди здесь!

Я замерла в тени высокого информационного стенда.

Семен Зотов ворвался в приемный покой как раненый зверь. Холодный воздух улицы, казалось, немного привел его в чувство, но от этого его агрессия стала только острее. Куртка расстегнута, на белой рубашке — темные пятна дождя и бурые мазки крови на манжете. Он выглядел как человек, чей мир только что взорвался, и он ищет, кого бы обвинить в этом взрыве.

— Где врач?! — заорал он, не глядя по сторонам. — Где этот парень, который забрал моего сына? Мне нужен главный! Я всё оплачу, слышите? Мне плевать, сколько это стоит!

Алла Петровна семенила за ним, хватая за локоть. Она выглядела жалко — старая, испуганная женщина в дорогой шали, которая больше не могла ни на что повлиять.

— Сеня, тише, это же больница... — лепетала она.

— Да мне плевать! — Он ударил кулаком по пластиковой стойке регистратуры. — Они увезли его! Они даже не сказали, что с ним!

Я смотрела на него из своего укрытия и не узнавала. Где тот уверенный в себе мужчина, который одним взглядом заставлял подчиненных трепетать? Где тот человек, который всегда держал лицо? Сейчас передо мной был обломок. Красивый, мощный, но совершенно бесполезный обломок былого величия. Его лицо осунулось, в густых волосах пробилась заметная седина, а в зрачках плескалось такое отчаяние, что мне на секунду стало страшно.

— Сеня... Сеня, посмотри! — Алла Петровна вдруг замерла, её взгляд метнулся в мою сторону. — Вот она! Эта женщина... Доктор!

Семен резко, всем телом развернулся к стенду.

Я поняла, что прятаться больше нет смысла. Я вышла из тени под яркий, безжалостный свет люминесцентных ламп.

Расстояние между нами было не больше трех метров. Но в этот момент мне показалось, что нас разделяет пропасть длиной в одиннадцать лет и глубиной в одну маленькую детскую могилу.

Семен замер. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах происходит мучительная работа памяти. Сначала — гневное недоумение. Потом — легкое замешательство. И, наконец, шок. Кровь отхлынула от его лица, сделав его почти серым.

— Сима? — Его голос прозвучал так тихо, что я скорее прочитала это имя по его губам, чем услышала.

Я выпрямила спину. Моя форма, эта жесткая синяя ткань, сейчас казалась мне рыцарскими доспехами. Я была на своей территории. Я была врачом, спасшим его ребенка, а он... он был просто человеком, который когда-то не поверил мне.

— Серафима Владимировна, — поправила я ледяным тоном. — Доктор Новикова.

Он сделал шаг ко мне, пошатнулся, и Алла Петровна подхватила его под руку. В его глазах отразилась такая мешанина боли, ярости и неверия, что воздух между нами, казалось, затрещал от напряжения.

— Ты... — Он выдохнул это слово как проклятие. — Откуда ты взялась на мою голову? Спустя столько лет... Почему именно ты?

— Видимо, у судьбы специфическое чувство юмора, Семен, — я смотрела прямо в его глаза, не позволяя себе моргнуть. — Если бы не я, твой сын не доехал бы до этой больницы. Так что поумерь свой тон. Здесь тебе не стройплощадка, и твои деньги здесь не ускорят работу лекарств.

Его лицо исказилось. Он хотел что-то сказать, сделать шаг ко мне, выплеснуть ту ненависть, которую он, очевидно, лелеял все эти годы, но его прервали.

— Новикова! — Из коридора высунулась медсестра регистратуры, та самая, с косой. — Ты карту Льва Зотова не забрала? Подойди сюда.

Я повернулась, радуясь возможности прервать этот удушающий контакт глазами. Семен тоже дернулся на имя сына.

— Что там? — спросила я, подходя к стойке.

Медсестра протянула мне распечатку первых экспресс-анализов, которые только что пришли из лаборатории. Её лицо было озадаченным.

— Посмотри на группу крови. Ты в карте написала «вторая положительная», как мать сказала. А лаборатория выдает четвертую. Причем дважды перепроверили — всё чисто. Ошибки быть не может.

Я замерла, глядя на листок. Четвертая группа крови.

В голове мгновенно всплыла таблица наследования, которую я знала как «Отче наш». У Семена вторая. Я это помнила точно — мы когда-то сдавали кровь вместе. Если у отца вторая, а у ребенка четвертая...

Мой мозг начал лихорадочно выстраивать комбинации. Четвертая группа — редчайшая. Чтобы у ребенка с отцом второй группы родилась четвертая, у матери обязательнодолжна быть третья или четвертая.

А у Эльвиры...

Я вспомнила те дни, когда она только пришла в фирму Семена. Она проходила какой-то чекап для страховки, и я видела её документы. У неё была первая группа. Самая обычная, первая положительная.

Я почувствовала, как пол уходит у меня из-под ног. Ребенок со второй группой у отца и первой у матери никогда, ни при каких обстоятельствах не может иметь четвертую группу крови. Это биологический закон. Это невозможно. Если только...

— Серафима? Что там? — Голос Семена за моей спиной звучал хрипло и подозрительно. Он почувствовал мою перемену в лице.

Я медленно повернулась к нему, сжимая в руках листок с анализом.

— Ничего, Семен,а какая группа крови у матери ребенка? Это очень важно..для лечения. — вдруг неожиданно для себя спросила я, и мой голос почему-то стал пугающе спокойным.

— Первая группа,а что случилось,Сима? Что то серьезное?

— Просто медицинские формальности. Твой сын в надежных руках. Иди домой.

Я видела, что он не верит ни одному моему слову. Он смотрел на меня так, будто пытался заглянуть мне в черепную коробку. А я в этот момент думала только об одном: если Лев — не сын Эльвиры, то чей он? И почему его рождение так странно совпало с той ночью, когда мне сказали, что мой мальчик умер?

— Новикова, ты идешь? Нас диспетчер запрашивает! — Артем появился в дверях, махая мне рукой.

— Иду, — бросила я и, не оглядываясь, пошла к выходу.

Я знала, что Семен смотрит мне в спину. Я чувствовала его взгляд всем телом. Но сейчас мне было не до него. В моих руках был ключ от тайны, которая могла разрушить всё, что он строил последние десять лет. И я не собиралась его выбрасывать.

Выйдя в холодный ноябрьский дождь, я глубоко вдохнула.

— Ну что там, Фим? — спросил Артем, заводя машину. — Чего ты зависла у регистратуры?

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали.

— Слишком много совпадений, Тем, — ответила я. — Слишком много для одной ночи.

Машина скорой дернулась и поехала прочь от больницы, но я знала: я вернусь сюда завтра. И послезавтра. Пока не узнаю, чья кровь на самом деле течет в жилах мальчика, которого я только что спасла.

Глава 3

Дождь, начавшийся еще ночью, к утру превратился в ледяную крупу. Я вышла из здания подстанции скорой помощи, щурясь от серого, болезненного света. Смена закончилась два часа назад, но я всё еще чувствовала на плечах тяжесть форменной куртки, хотя давно переоделась в свое старое пальто.

В кармане лежала сложенная вчетверо распечатка экспресс-анализа Льва Зотова. Четвертая группа. Эти цифры жгли мне бедро сквозь ткань, как раскаленное клеймо.

Дома я не смогла уснуть. Стоило закрыть глаза, как я видела бледное лицо мальчика, его синеватые губы и то, как он прикусывал губу во сне — совсем как я. А потом появлялось лицо Семена. Опухшее, злое, пахнущее перегаром и крахом.

Я приняла душ, пытаясь смыть запах больницы и чужого горя, выпила три чашки крепкого чая и поняла: если я сейчас не вернусь в Первую детскую, я просто сойду с ума. Мне нужно было увидеть Льва. Проверить его карту. Убедиться, что мне не причудилось.

Дневная больница встретила меня привычным гулом. Здесь не было ночной тишины, прерываемой только сиренами. Здесь была суета: родители с пакетами, бегающие дети, строгие медсестры с лотками лекарств. Я накинула белый халат, который всегда возила в сумке — универсальный пропуск в любой мир стерильности.

В отделении токсикологии было относительно спокойно. Я подошла к посту, кивнула дежурной медсестре — на этот раз там была пожилая Валентина Ивановна, которая знала меня еще студенткой.

— Сима? Ты чего в свой выходной? — удивилась она, поправляя очки.

— Да вот, мальчика ночью привезли, Зотов Лев. Тяжелый был Квинке. Переживаю, как он там.

— А, наследник-то... — Валентина Ивановна помрачнела. — В десятой палате он. Стабилен, спит в основном. Отец его там с утра ошивается. Трезвый уже, злой как черт. Всё врачей донимает, почему его в одноместную не переводят.

— В одноместную? — я невольно усмехнулась. — В государственном стационаре при переполненном отделении? Оптимизм у него не отнять.

Я направилась к десятой палате, стараясь шагать бесшумно. Но Семена я увидела раньше, чем дошла до двери.

Он стоял у окна в конце коридора. Сегодня он выглядел иначе. Видимо, заехал домой — чистая рубашка, хоть и не из самых дорогих коллекций, свежевыбритое лицо, уложенные волосы. Но это не могло скрыть печать изношенности. Кожа была сероватой, под глазами залегли темные тени, а руки, сжимавшие подоконник, всё еще мелко подрагивали.

Он почувствовал мое приближение. Обернулся резко, всем телом, словно ждал удара в спину. Его взгляд, теперь чистый и пугающе трезвый, вонзился в меня с такой силой, что я едва не запнулась.

— Новикова, — голос его был низким, хриплым, лишенным той пьяной развязности, что была ночью. — Я так и знал, что ты придешь.

— Я здесь по работе, Зотов, — я остановилась в двух шагах, скрестив руки на груди. — Пришла проверить состояние пациента, которого вчера вытащила с того света. Это называется врачебная этика. Тебе, вероятно, незнакомое понятие.

Семен криво усмехнулся. В этой ухмылке проглянуло его былое величие — та самая надменность человека, который привык покупать и продавать всё, что видит.

— Этика? — Он сделал шаг ко мне. — Ты всегда была плохой актрисой, Сима. Ты пришла позлорадствовать. Посмотреть, до чего я докатился? Полюбоваться на хрущевку и мои «трудности»? Ну давай, высказывай всё. Можешь даже плюнуть, если полегчает.

— Ты слишком много о себе думаешь, Семен. Мне наплевать на твои финансы. Меня волнует только ребенок. К счастью, Лев не виноват в том, что его отец — неудачник, возомнивший себя богом.