Скорая помощь для нашего Львёнка. Простить (не)льзя казнить.

бракованной жизни, которую он едва не профукал с тобой.

Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Раньше её слова уничтожили

бы меня. Раньше я бы просто опустила голову и ушла плакать в туалет. Но не

сегодня. Не тогда, когда в моем кармане лежала надежда на возвращение

сына.

— Бракованной, говоришь? — Я усмехнулась, глядя ей прямо в зрачки — ледяные,

пустые, как у куклы. — Странно, что ты так боишься этой «бракованной»

женщины, Эля. Зачем столько угроз? Зачем бегать к Воронову? Если ты так

уверена в своей власти, почему твои руки дрожат, когда ты поправляешь платок?

Я увидела, как её пальцы действительно судорожно сжали край шелкового каре.

Совсем на мгновение. Но этого было достаточно. Она боялась.

— Послушай меня внимательно, нищенка, — прошипела она, и маска благородной дамы

окончательно сползла, обнажая нутро хищницы. — Завтра к вечеру тебя здесь не

будет. Я лично прослежу, чтобы твоё личное дело было испорчено так, что тебя

не возьмут даже санитаркой в морг. Доктор Воронов уже готовит приказ. У тебя

есть один шанс: исчезнуть из города сегодня. Самой.

— И оставить тебе моего пациента? — Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. —

Не получится. Я никуда не уеду. И знаешь почему? Потому что в этой больнице

слишком много тайн, Эля. И некоторые из них начинают вонять, как трупы в

закрытом подвале. Группа крови, архивные записи... Тебе эти слова ни о чем

не говорят?

Лицо Эльвиры на секунду стало мертвенно-белым. Она открыла рот, чтобы что-то

ответить, но в этот момент двери лифта в конце коридора разъехались, и из

них вышел Воронов. Он замер, увидев нас двоих, и его лицо мгновенно приняло

выражение официальной озабоченности.

— Эльвира Викторовна? Серафима Владимировна? Что здесь происходит? — Он быстро

направился к нам, поправляя очки.

Эльвира мгновенно преобразилась. Плечи опустились, в глазах появилась фальшивая

влага.

— Виктор Сергеевич, я просто пыталась объяснить доктору Новиковой, что её

навязчивое внимание к моему сыну переходит все границы. Она пугает

ребенка своими расспросами.

Воронов посмотрел на меня. В его взгляде не было ничего, кроме холодного

приговора.

— Новикова, зайдите ко мне в кабинет через десять минут. И снимите халат. На

сегодня ваша смена закончена. И, боюсь, не только на сегодня.

Я посмотрела на них двоих. Они стояли рядом — деньги и власть, спаянные общей

ложью. В этот момент я почувствовала себя удивительно спокойной. У меня

больше не было работы. У меня не было будущего в этой больнице. Но у меня

было кое-что поважнее.

— Конечно, Виктор Сергеевич, — ответила я, расстегивая верхнюю пуговицу халата.

— Я зайду. Но перед этим мне нужно заскочить в лабораторию. Забрать кое-какие

результаты... для личного архива.

Я увидела, как Воронов и Эльвира переглянулись. В этом взгляде был страх.

Настоящий, первобытный страх людей, которые привыкли, что правда всегда

надежно спрятана под слоями денег.

Я развернулась и пошла прочь по коридору. Спина горела под их взглядами, но я не

ускорила шаг. Мои каблуки стучали по линолеуму: да-да, нет-нет, да-да.

Я не пошла в кабинет к Воронову. Я знала, что там меня ждет только унижение и

приказ об увольнении. Вместо этого я почти бегом спустилась на парковку,

прыгнула в свою старую «мазду» и рванула с места, обдавая грязной водой

чей-то припаркованный внедорожник.

Мне нужно было в лабораторию на другом конце города. Тайную, независимую, где за

большие деньги не задают лишних вопросов и не звонят главврачам.

Руки на руле дрожали, но я сжимала их так сильно, что кожа натянулась на

костяшках.

«Держись, Лёвушка, — думала я, пролетая на желтый свет. — Мама идет за тобой. На

этот раз по-настоящему».

Эльвира могла лишить меня работы. Могла лишить меня диплома. Но она не знала,

что женщина, у которой отобрали ребенка, — это самый опасный враг на свете.

Потому что ей больше нечего терять. И сегодня я официально вышла на тропу

войны, где пленных не берут.

Я припарковалась у неприметного офисного здания. Вытащила пробирки из кармана.

Моя ладонь согрела холодный пластик.

— Посмотрим, чья кровь в тебе течет на самом деле, маленький лев, — прошептала

я, открывая дверь лаборатории.

На часах было одиннадцать утра. Моя новая жизнь началась именно в эту секунду.

Жизнь, в которой больше не было места страху. Только правде, какой бы страшной

она ни оказалась для всех нас.