Жизнь под углом 40 градусов. Не было бы счастья....

Дождь монотонно шуршал по жестяному отливу окна веранды. Этот звук, тягучий и серый, пробирался под одеяло вместе с сырым утренним холодом. Из пазов рассохшихся старых рам едва заметно сифонило. Я потянула одеяло повыше, до самого подбородка, но согреться уже не получалось.

За стеной, в зале, раздался тяжелый, натужный кашель. Валерий просыпался всегда одинаково — с этого сухого, надсадного хрипа курильщика, который подолгу не мог откашляться после сна. Скрипнули старые пружины дивана.

Я глубоко вздохнула и открыла глаза. На потолке дрожали серые блики от капель, стекающих по оконному стеклу. Время — начало седьмого. Пора вставать. Пора надевать привычную маску собранности, учительский строгий пучок на затылке и идти навстречу очередному дню, который не обещал ничего, кроме глухой, привычной тревоги.

Когда я переступила порог кухни, в нос сразу ударил этот запах. Смесь дешевого табачного дыма, сырой шерсти от невысохшей куртки и тяжелого, кислого перегара. Запах угасания нашего дома. Я подошла к окну и с силой рванула форточку. Холодный октябрьский воздух, пахнущий мокрой березовой листвой и остывающей землей, хлынул внутрь, заставив меня поежиться. Я поправила на плечах старый, еще мамин шерстяной жилет крупной вязки и повернулась к столу.

На клеенке сиротливо поблескивал грязный стакан. Рядом — сигаретный пепел, небрежно смахнутый прямо на пол, и недоеденная корка хлеба.

Двадцать пять лет. Ровно двадцать пять лет назад мы, молодые и глупые студенты, расписались в районном ЗАГСе. На мне было простое белое платье, сшитое соседкой, а Валера... Валера тогда казался самым надежным человеком на свете. Выпускник сельхозинститута, новоиспеченный агроном с горящими глазами. Когда мы только переехали в это село, председатель нарадоваться на него не мог. Валеру уважали. Его руки пахли полынью, сухим зерном и свежей пашней. А сейчас от него пахло только дизельным топливом и дешевой сивухой.

Деградация не происходит за один день. Она подтачивает человека годами, как ржавчина старый плуг. Сначала закрылся наш колхоз, пришел крупный холдинг во главе с Лукьяном Машковым — человеком жестким, прагматичным, не терпящим чужого мнения. Валера, привыкший работать на совесть, не сработался с новым начальством, начал спорить, доказывать свою правоту. Машков терпеть не стал — быстро указал на дверь. Валера сломался. Сначала пил «с горя», потом устроился на трактор просто ради хоть какой-то копейки, а измены... Измены начались как попытка доказать самому себе, что он еще сильный, что его еще ценят. Хотя бы женщины из местного сельпо.

Из детской послышались тихие шаги. В проеме двери появился Егорка. Ему только исполнилось восемь, он пошел во второй класс. Заспанный, с вихром русых волос на макушке, он тер кулачками серые, совсем мои глаза.

— Мам... — тихо позвал он. — А чай горячий?

— Сейчас согрею, сынок, — я улыбнулась ему, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Иди умывайся.

Я поставила на плиту старый эмалированный чайник. Вслед за Егором из своей комнаты бесшумной тенью выскользнула Лиза. В свои пятнадцать лет дочь превратилась в колючего, замкнутого ежа. На ней была безразмерная черная толстовка, скрывающая фигуру, а глаза она красила так густо и мрачно, словно пыталась отгородиться от всего мира угольным забором. Лиза даже не посмотрела в сторону зала, где продолжал шуршать и кашлять её отец. Для нее его давно не существовало.

— Лизонька, садись завтракать, я сейчас оладьи разогрею, — предложила я.

— Я не голодна, — резко, не глядя на меня, бросила она. Быстро схватила со стола яблоко, сунула в карман рюкзака и направилась к выходу. — В школе поем.

— Лиза, на улице дождь, надень теплую куртку, — крикнула я ей вслед, но ответом мне был лишь тихий стук входной двери.

Я подавила вздох. Душа болела за детей. Лиза росла в атмосфере вечных скандалов и молчаливой ненависти, а Егорка... Егорка всё еще помнил отца хорошим. Помнил, как папа катал его на тракторе в те редкие недели трезвости, которые случались прошлым летом.

На кухню тяжело, шаркая калошами по линолеуму, вошел Валерий. Ему было всего сорок три, но выглядел он на добрый полтинник. Лицо серое, одутловатое, под глазами тяжелые мешки, на переносице отчетливо проступила сетка лопнувших красных капилляров. Он был в растянутых спортивных штанах и грязной майке. Сел на табурет у окна, тяжело оперся локтями о стол и уставился в пространство мутным, невыспавшимся взглядом.

— Тонь... — хрипло позвал он. Голос его напоминал треск сухих веток. — Чай налей. Голова раскалывается.

Я молча налила в кружку заварку, развела кипятком и поставила перед ним. На столе лежали аккуратно сложенные тетради моих пятиклассников — сегодня предстояло проверять диктанты. Мне хотелось тишины. Хотелось просто уйти в школу, в свой чистый, пахнущий мелом и бумагой класс, где всё было понятно и подчинялось правилам.

Валерий шумно отхлебнул горячий чай, поморщился.

— Слышь, Тонь... Мне деньги нужны. Тысячи две.

Я даже не повернулась к нему. Продолжала резать сыр для бутерброда Егорке.

— Денег нет, Валера. До зарплаты еще неделя. Те копейки, что остались, отложены на школьные обеды Егору.

— Да ты не понимаешь! — он раздраженно хлопнул ладонью по столу, отчего чай всплеснулся из кружки. — На тракторе ремень генератора полетел. Если сегодня не поменяю, Машков меня с потрохами съест. Оштрафует, на хрен, за простой техники!

Я медленно повернула к нему голову. За столько лет я научилась безошибочно отличать его ложь от правды. Когда Валерий врал по делу, он никогда не смотрел в глаза, а его пальцы начинали судорожно теребить край клеенки. Вот как сейчас. Ремень генератора... На прошлой неделе он просил «на масло», до этого — «на прокладки».

— На запчасти деньги выделяет контора, Валера, — спокойно, без тени эмоций сказала я. — Машков за каждую гайку отчет требует. Так что не ври мне. Опять к Любке в сельпо собрался? Или к мужикам в гаражи?

Лицо Валерия мгновенно налилось багровой краской. В его глазах вспыхнула та самая глупая, злая обида, которая всегда появлялась, когда его ловили на горячем.

— Да пошла ты со своей школой и своими поучениями! — рявкнул он, поднимаясь с табурета. — Строишь из себя святую! Училка выискалась! Да если бы не я, мы бы вообще с голоду подохли в этой дыре!

Он схватил со спинки стула свою грязную рабочую куртку, пахнущую соляркой, и, громко топая грязными калошами, выскочил в сени. Входная дверь грохнула так, что задрожали стекла в серванте. Егорка, который в это время чистил зубы в ванной, испуганно замер на пороге кухни, сжимая в руке зубную щетку.

— Мама... Папа опять ругается? — тихо спросил он.

Я подошла к сыну, присела перед ним на корточки и поправила воротничок его рубашки.

— Всё хорошо, Егорушка. Папа просто торопится на работу. Давай собирать портфель, а то опоздаем.

Через полчаса я проводила Егора до школьного автобуса, который останавливался на перекрестке у старой водонапорной башни. Проводила взглядом желтый пазик, увозящий моего мальчика в безопасный, понятный мир уроков и перемен, и пошла обратно к дому. До моих собственных уроков оставался еще час.

Дома было тихо. Та особенная, гнетущая тишина, которая оседает в комнатах после семейных бурь. Я вернулась в сени, чтобы повесить свою куртку, и мой взгляд упал на вешалку.

На деревянном рожке висела рабочая куртка Валерия. Видимо, уходя в бешенстве, он перепутал её со старой ветровкой, которая висела рядом. С поношенного брезента на пол медленно капала грязная вода, образуя на старом линолеуме темную лужицу.

Я вздохнула. Нужно вытряхнуть из карманов его вечные железки, болты и сигаретные пачки, чтобы повесить куртку сушиться поближе к печке. Иначе к вечеру она превратится в холодный, пахнущий прелью панцирь.

Я сунула руку в правый карман. Пальцы нащупали горсть подсолнечной шелухи, липкую конфетную обертку и грязную гайку. Я выгребла этот мусор и выбросила в ведро.

Затем опустила руку в левый карман. Там было пусто, если не считать плотного, скомканного клочка бумаги. Я вытащила его, собираясь выбросить, но взгляд зацепился за фиолетовый оттиск кассового аппарата.

Это был чек из нашего сельского магазина «Улыбка». Дата вчерашняя, время — девять вечера. Валера сказал мне тогда, что задержался на дальнем поле из-за поломки плуга.

Я медленно расправила влажную, пахнущую табаком бумагу. В чеке значилось:

Водка «Сибирская», 0.5 л — 2 шт.

Сигареты «Ява» — 1 пачка.

Плавленый сырок — 2 шт.

И последняя строчка:

Заколка для волос пластиковая «Бабочка» — 1 шт.

Сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, отдавая глухим стуком в висках. Я медленно опустила руку обратно в карман куртки, просунула пальцы в самый угол, за подкладку, которая давно порвалась.

Там, в темноте брезентового нутра, пальцы нащупали что-то твердое, пластиковое, с острыми краями.

Я медленно потянула руку назад. На моей ладони лежала дешевая, кричаще-розовая заколка-краб в виде бабочки, усыпанная мелкими стеклянными стразами. Кое-где стразы уже отвалились, обнажив серый клей.

Эта заколка не могла принадлежать мне. Я уже много лет носила только строгие шпильки и классические черепаховые гребни. Она не могла принадлежать Лизавете — дочь презирала розовый цвет, признавая исключительно черный.

Эта копеечная бабочка пахла чужими, резкими и приторно-сладкими духами с нотками дешевой земляники. Точно такими же духами, какими всегда пахло в магазине у Любки.

Я стояла в темных сенях своего дома, сжимая в одной руке мокрый чек, а в другой — розовую пластмассовую бабочку. Снаружи, за стенами, всё так же монотонно и равнодушно шуршал холодный осенний дождь. Колеса трактора Валерия где-то далеко вязли в липкой деревенской грязи, а моя жизнь, казавшаяся такой привычной в своем унынии, в одну секунду разлетелась на тысячи мелких, острых осколков.

Глава 2

Дорога к школе тянулась через пустырь, поросший пожухлым бурьяном. Дождь к

восьми утра приутих, превратившись в липкую, висящую в воздухе водяную

взвесь. Глина под сапогами чвакала, налипая на подошвы тяжелыми комьями. Я

шла, глядя себе под ноги, но перед глазами всё равно стояла эта

ядовито-розовая пластиковая бабочка. Она лежала теперь во

внутреннем кармашке моей сумки, прямо рядом с паспортом и ключами, и

мне казалось, что её дешевые стеклянные стразы прожигают кожаную перегородку

насквозь.

Двухэтажное кирпичное здание сельской школы встретило меня привычной суетой. Из

открытых дверей раздевалки несло мокрой шерстью, хлоркой и дешевым чаем из

столовой. Малышня с визгом носилась по коридору, расплескивая лужицы от

промокшей обуви, а дежурные старшеклассники с унылым видом прислонялись к

выкрашенным зеленой масляной краской стенам.

Я зашла в свой класс за пять минут до звонка. Пятый «Б» уже гудел, как

потревоженный улей. На доске красовалась чья-то корявая надпись мелом,

на задних партах летали бумажные самолетики.

— Здравствуйте, садитесь, — мой голос прозвучал суше и строже, чем обычно. Я

положила сумку на стол, и этот жест отозвался во мне глухим толчком. —

Открываем тетради. Записываем число. Сегодня у нас работа над ошибками по

теме «Правописание безударных гласных».

Я повернулась к доске, взяла кусок сухого, крошащегося мела. Пальцы слегка

подрагивали. Чтобы скрыть это, я с силой прижала мел к шероховатой

поверхности. «Октябрь. Классная работа».

За спиной зашуршали страницы. Я диктовала правила, объясняла орфограммы,

вызывала к доске заспанных пятиклассников, но какая-то часть моего

разума оставалась безучастной к происходящему. Я смотрела на аккуратные

детские головы, на Петьку Зубова, который увлеченно ковырял ластиком парту, и

думала: знают ли их матери? Наверняка знают. В нашем селе невозможно что-то

скрыть. Любое событие — от покупки нового забора до пьяной драки —

становится общим достоянием в тот же вечер. И то, что Валерка Елисеев

снова «загудел», и то, что у Любки в сельпо появились новые сережки и

заколки... Все они смотрят на меня, сочувствуют в лицо, а за спиной

жалостливо цокают языками. «Ох, Тонька, Тонька, такая баба умная,

учительница, а мужика удержать не может».

Звонок на большую перемену прозвучал как избавление. Я собрала тетради в стопку,

велела дежурным проветрить класс и направилась в учительскую.

Там стоял густой аромат кофе из пакетиков и дешевого печенья. За длинным столом

сидели коллеги. Вера Михайловна, учительница математики — грузная женщина с

уставшими глазами, шумно размешивала сахар в кружке. Рядом завуч, Ольга

Петровна, что-то быстро писала в журнале, то и дело поправляя очки на

переносице.

— Тонь, ты слышала? — Вера Михайловна подняла на меня глаза, едва я переступила

порог. — Машков на мехдворе вчера такой разнос устроил. Говорят, технику к зиме

подготовить не могут. Твой-то Валера на работу сегодня вышел?

В учительской на секунду повисла едва заметная, тягучая пауза. Даже Ольга

Петровна перестала скрежетать ручкой по бумаге. Они ждали. Ждали, что я

скажу.

— Вышел, — спокойно ответила я, проходя к своему шкафчику. — С утра ушел на

смену. У них там ремонт.

— Ну и слава богу, — вздохнула Вера Михайловна, но в её голосе сквозила эта

невыносимая, липкая жалость, от которой мне хотелось закричать. — А то

Любка из сельпо сегодня хвасталась, что Валерка ей вчера с ремонтом

проводки помогал. Допоздна, говорит, копался.

Я почувствовала, как пальцы, сжимающие край папки с планами уроков, побелели.

Земляника. Розовая бабочка. «Помогал с проводкой».

— Валера хороший электрик, — мой голос был ровным, без единой лишней интонации.

Этому самообладанию я училась годами. — Помог — и хорошо. Девочки, у кого есть

свободный заправочный лист для принтера?

Ольга Петровна быстро зашуршала бумагами, переводя тему, но атмосфера в

учительской осталась отравленной. Они знали. Всё они знали.

Дверь учительской приоткрылась без стука. На пороге появилась высокая, сухопарая

фигура моей матери, Вассы Львовой. В свои шестьдесят семь лет она сохранила ту

безупречную, почти военную выправку, которой всегда гордилась наша семья. Её

седые волосы были аккуратно уложены в тугой узел под шерстяным платком, на

плечах — добротное темно-синее пальто, которое она носила уже лет десять, но

содержала в идеальной чистоте. В руках мать держала небольшую плетеную корзину,

прикрытую чистым полотенцем.

— Здравствуйте, коллеги, — громко, властно произнесла она, проходя внутрь. Мать

когда-то работала главным бухгалтером в сельсовете ( она всю интеллигенцию называла коллегами )и её до сих пор побаивались. Она повернулась ко мне, окинув критическим взглядом мою

простую юбку и жилет. — Антонина, я к тебе. Кое-что занесла.

— Мама? Что случилось? — я удивленно поднялась навстречу.

Мать водрузила корзину прямо на край общего стола, бесцеремонно отодвинув чьи-то

тетради. Из-под полотенца пахнуло сырой землей и свежей антоновкой.

— Да вот, яблок тебе принесла. Да картошки ведро у крыльца оставила, Егорке

передашь, пусть ест, совсем худой стал, — она говорила громко, отчетливо,

так, чтобы слышала вся учительская. Но в её глазах горел тот самый злой,

колючий огонек, который не предвещал ничего хорошего. — Выйдем на минуту,

Тоня. Разговор есть.

Мы вышли в пустой рекреационный коридор у окна. Дождь снаружи снова припустил,

крупные капли с глухим стуком бились о стекло.

— Мама, зачем ты пришла в школу? — тихо, стараясь не привлекать внимания

пробегающих мимо третьеклассников, спросила я. — У меня скоро урок.

— А затем пришла, что у меня сердце не на месте! — мать резко повернулась ко

мне, её тонкие губы сжались в ниточку. — До каких пор ты этот позор терпеть

будешь, Антонина? Вся деревня пальцем тычет! Твой муж вчера у этой шалавы

магазинной до полуночи околачивался, из окна видать было! Спился совсем, на

работу через пень-колоду ходит! Долго ты еще этого ирода на своей шее держать

будешь? Пожалей детей!

Каждое её слово падало мне на голову как тяжелый булыжник. Я прижала руки к

груди, чувствуя, как под трикотажем жилета бешено колотится сердце.

— Мама, тише, пожалуйста... — взмолилась я. — Вокруг люди. Мы дома поговорим.

— Нечего мне тише говорить! — Васса Львова упрямо вскинула подбородок. — Пусть

все слышат! Семья Львовых никогда в грязи не валялась. Твой отец, покойный Лев

Николаевич, всю жизнь человеком был, его в районе уважали! А ты... Вышла за

этого тракториста безродного, всю жизнь ему отдала, а он об тебя ноги

вытирает! Выгони ты его, господи! Вещи собери да за порог выставь! Не

пропадешь одна с девками да с малым, я помогу!

— Мама, это моя жизнь, — я почувствовала, как к горлу подкатывает горячий,

горький ком. — Мы сами разберемся. Лиза и Егор... Им нужен отец.

— Отец? — мать зло рассмеялась, и этот смех порезал меня без ножа. — Какой он им

отец? Чему он их научит? Егорка вон дичится всех, а Лизка твоя... Ты вообще

знаешь, где твоя дочь шляется?

Я замерла. Внутри всё похолодело.

— Что ты имеешь в виду?

— А то и имею! — мать наклонилась ко мне ближе, от нее пахло сушеной полынью и

мятными каплями. — Вчера соседка моя, Нинка, видела её за старыми складами у

элеватора. С ПТУшниками местными стояла, теми, что у Машкова на подработках.

Курила! Прямо в лицо им смеялась! Дочь учительницы, отличница бывшая, по углам

с отребьем деревенским околачивается! Ты за чужими детьми в школе следишь,

Антонина, а свою собственную упустила! Вся в отца пошла, такая же порода

непутевая!

Слова матери звенели в моих ушах, заглушая школьный звонок, возвестивший о

начале следующего урока. Голова закружилась. Лиза... Моя тихая, закрытая

Лиза, которая еще год назад запоем читала книги и мечтала стать врачом.

— Мне пора на урок, мама, — тихо сказала я, отступая на шаг. — Спасибо за

яблоки. Я всё поняла.

— Смотри мне, Тоня, — мать строго погрозила мне сухим, узловатым пальцем. —

Доиграешься ты со своей жалостью. Жизнь одну бог дает, под углом сорок

градусов её не проживешь — свалишься.

Она развернулась и пошла к выходу, стуча каблуками твердо и уверенно. А я

осталась стоять у окна, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу.

Следующий час прошел как в тумане. Я механически вела урок в седьмом классе,

что-то говорила о деепричастных оборотах, писала на доске предложения, но

перед глазами стояло лицо Лизы. Черный капюшон, злой, колючий взгляд. «Вся в

отца пошла...» Нет, я не должна допустить этого. Я не отдам детей этой трясине.

Едва прозвенел звонок с последнего урока, я не стала проверять тетради. Сложила

их в сумку, накинула куртку и вышла на задний двор школы. Там, за старым

спортивным залом, среди заброшенных теплиц и зарослей дикого малинника,

обычно собирались те, кто хотел спрятаться от глаз учителей.

Сырой ветер сразу бросил мне в лицо пригоршню мелких, холодных брызг. Я обогнула

угол спортзала. Под навесом старой котельной стояли трое. Два парня постарше, в

грязных спортивных куртках, о чем-то громко спорили, сплевывая на мокрый

асфальт. А рядом с ними, прислонившись к кирпичной стене, стояла Лиза.

Её капюшон был накинут на голову, из-под него выбивались влажные пряди темных

волос. В пальцах, зажатых в кулак, дымилась тонкая сигарета. Она слушала, как

один из парней — рослый, скуластый детина с наглым лицом — что-то увлеченно ей

рассказывает, и криво, горько улыбалась.

— Лиза! — мой голос прозвучал хлестко, как выстрел в сырой тишине школьного

двора.

Вся компания мгновенно замерла. Парни медленно обернулись, окинув меня ленивыми,

оценивающими взглядами. Один из них сплюнул под ноги и ухмыльнулся. Лиза

вздрогнула, её лицо на секунду побледнело, но тут же приняло то самое

упрямое, злое выражение, которое я так боялась увидеть. Она не выбросила

сигарету. Напротив, демонстративно затянулась и выпустила струю сизого дыма

прямо в холодный воздух.

— Антонина Львовна... — протянул скуластый парень, шутовски кланяясь. — А мы тут

это... уроки жизни проходим. Присоединяйтесь.

— Рот закрой, Кольцов, — оборвала я его, делая шаг вперед. Сила моего

учительского голоса заставила его отступить на шаг, но наглая ухмылка

не сошла с его лица. — Быстро марш отсюда. Оба. Пока я директора не вызвала.

Парни переглянулись. Скуластый пожал плечами, небрежно хлопнул Лизу по плечу:

— Ладно, Лизка, бывай. Училка твоя пришла, сейчас мораль читать будет.

Встретимся у клуба.

Они не торопясь пошли прочь, громко смеясь и переговариваясь. Мы остались

вдвоем. Ветер трепал подол моего пальто, дождь стекал по моим щекам,

смешиваясь со слезами, которые я изо всех сил пыталась удержать.

— Лиза... — тихо, с болью сказала я, делая шаг к ней. — Что ты делаешь? Зачем?

Ты же умница, ты ведь...

Дочь резко повернулась ко мне. Её глаза, густо подведенные черным, горели такой

яростной, отчаянной ненавистью, что я невольно остановилась. Она бросила окурок

прямо в лужу у моих ног.

— Что я делаю? — её голос сорвался на крик, тонкий и болезненный. — Живу как

хочу! Надоело! Надоело твоё вранье, твоя правильная школа, твои тетрадки!

Учишь всех вокруг, правильная такая! А дома что?

— Лиза, замолчи... — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не замолчу! — Лиза сделала шаг ко мне, её лицо исказилось от слез, которые она

тоже пыталась скрыть за злостью. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, я слепая? Весь

класс ржет за моей спиной, потому что мой отец вчера опять валялся у магазина,

а сегодня Любка из сельпо его бабами обзывает! А ты терпишь! Стираешь его

шмотки, жрать ему готовишь! Да ты себя не уважаешь!

Она задохнулась от крика, смахнула слезу с щеки грязным рукавом толстовки и

бросила мне в лицо слова, которые навсегда выжгли во мне остатки прежней

жизни:

— Сначала со своим алкашом разберись, а потом меня воспитывай! Кого ты вырастить

хочешь? Такую же терпилу, как ты сама? Не дождешься!

Она рванулась мимо меня, задев плечом. Я осталась стоять под навесом старой

котельной. Холодные капли дождя падали на мое лицо, ветер шуршал пожухлой

травой у забора, а в сумочке на моем плече, прямо рядом с планами уроков,

безмолвно и ядовито блестела розовая пластиковая бабочка. Наказание

началось, и его первой жертвой стала я сама.

Глава 3(Валерий)

(от лица Валерия)

Кабина старого «Беларуса» тряслась мелкой, зудящей дрожью, от которой к полудню

начинали ныть десны и суставы. Запах перегоревшей солярки, въевшийся в

брезентовую обивку сиденья, смешивался с ароматом сырой, прелой резины

и моего собственного немытого тела. Я тяжело навалился грудью на холодный

пластик руля, глядя сквозь заляпанное грязью лобовое стекло. Дворник с

противным скрипом размазывал по стеклу осеннюю морось, оставляя мутные

полукруглые разводы.

Голова раскалывалась. В висках стучало ровно, ритмично, словно внутри черепной

коробки кто-то завел невидимый пускач. Во рту стоял мерзкий вкус горечи и

вчерашнего табака.

Перед глазами всё еще стояло утреннее лицо Антонины. Её аккуратно зачесанные

волосы, эта её вечная шерстяная кофта, прямая спина и глаза… Серые,

холодные, как этот октябрьский дождь. Ни крика, ни истерики. Только этот

ровный, учительский тон: «Денег нет, Валера». Как же я ненавидел её в такие