Жизнь под углом 40 градусов. Не было бы счастья....

моменты. Ненавидел за эту безупречность, за то, что она всегда права, за

то, что тащит всё на себе и даже не дает мне повода сорваться на нее

по-настоящему. Нормальная баба давно бы уже запустила мне в голову

тарелкой, орала бы на всю улицу, чтобы соседи слышали. А Тоня… Тоня просто

смотрела на меня так, будто я пустое место. Грязное пятно на её чистом

линолеуме.

Я передернул рычаг передач, с силой вгоняя его в паз. Трактор дернулся, взревел

и медленно пополз по раскисшей колее вдоль кромки поля.

Справа от меня тянулась зябь — вспаханная на зиму земля. Черная, жирная,

блестящая от влаги. Моя земля. Когда-то я знал здесь каждый гектар. Я

помнил, на каком участке нужно добавить азота, где почва закисляется и просит

извести, а где лучше пустить пар. Пять лет назад я стоял на краю этого самого

поля не в промасленной фуфайке, а в чистой куртке. Я был главным агрономом.

Меня звали Валерием Сергеевичем. Механизаторы здоровались за руку,

председатель района жал мне ладонь на планерках. Я брал горсть этой

земли, растирал её между пальцами, подносил к лицу и по одному только запаху

мог сказать, готова ли она к посеву.

А потом пришел Лукьян Машков.

Вспомнив это имя, я непроизвольно сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

Московский ставленник, директор нового агрохолдинга, который скупил наш

район на корню. Лощеный, спокойный, с ледяным взглядом прагматика. Он привез с

собой городские технологии, планшеты, спутниковый мониторинг и молодых

сопляков-менеджеров в чистых ботинках, которые видели пшеницу только в

виде булочек в пекарне.

Мы сцепились в первый же месяц. Я доказывал, что их хваленые импортные гербициды

сожгут наши почвы, что у нас другой климат, другие грунтовые воды. Я орал на

планерке, тряс старыми картами севооборота. А Машков просто смотрел на меня

поверх своих дорогих очков. Спокойно так смотрел, как на надоедливую муху. А

потом сказал одну фразу: «Валерий Сергеевич, ваше время ушло. Вы

неэффективны».

И всё. Подписал приказ. Уволил с волчьим билетом по статье за «нарушение

корпоративной этики».

Мне бы уехать тогда. Забрать Тоню, Лизку, маленького Егорку и рвануть в соседнюю

область, начать всё заново. Но гордость не позволила. Как это я, лучший

специалист района, побегу с поджатым хвостом? Я думал, они без меня

загнутся, приползут на коленях. А они не приползли. Холдинг работал, земля

рожала, Машков богател. А я… Я помыкался пару месяцев без работы, глуша

уязвленное самолюбие водкой на кухне, а потом пошел к бригадиру мехдвора

и попросился на трактор. Просто чтобы не сдохнуть от безделья и безденежья.

Сначала я пил только по выходным. Потом стал брать чекушку с собой в кабину —

«для сугрева». А потом грань стерлась. Водка стала единственным местом, где я

всё еще чувствовал себя сильным, умным и правым. В пьяном угаре я мысленно

громил Машкова, управлял миллионными бюджетами и был хозяином своей жизни.

Но утро всегда возвращало меня в холодную постель, к похмелью и презрительному

молчанию Тони.

Я с силой ударил ладонью по рулю. Трактор вильнул, едва не съехав задним колесом

в глубокий кювет.

Нужно выпить. Прямо сейчас, иначе у меня отнимутся руки от этой внутренней

дрожи. Денег, конечно, не было, но у меня был кредит доверия в

одном-единственном месте, где меня всё еще считали мужиком.

Я выкрутил руль, направляя тяжелую махину к центру села. Грязь шматками летела

из-под огромных задних колес, шлепая по асфальту, когда я выехал на

центральную улицу. Заглушил мотор прямо у крыльца продуктового

магазина с издевательски яркой вывеской «Улыбка».

Дверной колокольчик звякнул, возвещая о моем появлении. Внутри пахло дешевой

копченой колбасой, мылом и прокисшим пивом. За прилавком, опершись на локти

и листая какой-то цветастый журнал, стояла Любка.

Ей было чуть за тридцать. Пережженные гидроперитом белые кудри, густо

накрашенные синими тенями веки и яркая, почти вызывающая розовая

помада. На ней был тесный бордовый халат, который слишком откровенно

обтягивал полную, пышную грудь. Увидев меня, она мгновенно отложила

журнал, и её лицо расплылось в широкой, плотоядной улыбке.

— Ой, какие люди! Валерочка пожаловал! — её голос был грубоватым, с хрипотцой от

сигарет, но в нем звучало именно то, чего мне так не хватало дома. Восхищение.

— Здорово, Любаня, — я напустил на себя небрежный, хозяйский вид, подходя к

прилавку и опираясь на него грязными ладонями. — Как торговля?

— Да какая тут торговля, скукота одна. Тебя вот жду, — она игриво подмигнула и,

наклонившись чуть вперед, чтобы я мог лучше рассмотреть вырез её халата,

накрыла мою грязную руку своей пухлой ладонью с облупившимся красным

лаком. От нее пахло какой-то приторной, синтетической земляникой.

Любил ли я её? Да ни капли. Мне было плевать на её дешевый вид, на её глупые

разговоры. Но с ней я чувствовал себя альфа-самцом. Она заглядывала мне в

рот, смеялась над моими плоскими шутками, восхищалась тем, какой я «могучий».

Рядом с Любкой мне не нужно было быть умным, не нужно было доказывать свою

состоятельность. Достаточно было просто быть мужиком в штанах. Эта

интрижка была моей извращенной формой мести Тоне за её недосягаемую

моральную чистоту.

— Люб, сообрази мне «Сибирскую» и пачку «Явы», — я понизил голос, погладив её

пальцы в ответ. — Запиши в тетрадку. С получки отдам. Машков обещал премию

выписать на днях.

Я врал, и она это знала. Никаких премий мне не светило. Но Любка лишь кокетливо

вздохнула:

— Ох, Валерка, разоришь ты меня. Заведующая ругается уже за твои долги. Но ради

тебя, так и быть…

Она потянулась к полке за спиной, демонстрируя тугую спину, и поставила передо

мной заветную бутылку с синей этикеткой и пачку сигарет.

— Зайдешь вечером? — Любка стрельнула глазками, придвигая ко мне товар. — У меня

сегодня смена до восьми. Замки на складе заедают, поможешь… мужской силой?

— Посмотрим на мое расписание, — я усмехнулся, пряча бутылку во внутренний

карман фуфайки. Сигареты полетели в боковой.

В голове мелькнула мысль о заколке, которую я купил ей вчера на последние

выгребенные из домашней копилки копейки. Я сунул её в карман, а потом…

потом, кажется, забыл вытащить. Или вытащил? Черт с ним. Если Тоня её найдет

— пусть. Может, хоть это пробьет её ледяную броню. Может, она наконец-то

закричит на меня, ударит, заплачет. Я жаждал от жены любой живой реакции,

лишь бы не видеть больше этого презрительного равнодушия.

— Бывай, красавица, — я подмигнул Любке и вышел на улицу.

Ветер усилился, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. Я забрался обратно в ледяную

кабину трактора. Бутылка жгла грудь через слои одежды, призывая сорвать

алюминиевую пробку прямо сейчас. Но здесь, в центре села, было слишком

людно.

Я завел мотор и погнал трактор на мехдвор. Это была окраина, старые

полуразрушенные ангары еще колхозных времен, которые холдинг

использовал как отстойник для списанной техники. Загнав «Беларуса» за

ржавый остов старой сеялки, я заглушил двигатель. Вокруг не было ни души.

Только бесконечный шум дождя, барабанящего по жестяной крыше.

Пальцы привычно, до автоматизма быстро свернули пробку. Я даже не стал искать

стакан. Припал губами к горлышку и сделал три больших, жадных глотка.

Водка обожгла горло, огненным комом упала в желудок и тут же начала расходиться

по венам спасительным, мягким теплом. Я откинул голову на спинку сиденья и

закрыл глаза, шумно выдохнув. Дрожь в руках начала утихать. Мысли, до этого

путавшиеся и жалившие, как осы, стали плавными и тягучими.

Вот теперь хорошо. Теперь я снова в норме. Теперь я могу думать о том, как

однажды всё изменится. Как я приду к Машкову, брошу ему на стол бумаги и

докажу, что он профан. А Тоня… Тоня посмотрит на меня с уважением, как раньше.

Лиза перестанет прятать глаза, а Егорка с гордостью скажет пацанам во дворе:

«Это мой батя».

Иллюзия величия, подпитываемая алкоголем, рисовала в голове красивые картинки. Я

потянулся за сигаретой, чиркнул зажигалкой. Сизый дым заполнил тесную кабину,

смешиваясь с запахом спиртного.

Сквозь шум дождя послышался звук мотора. Я приоткрыл глаза и стер рукавом

конденсат с бокового стекла.

На площадку перед ангарами плавно, не обращая внимания на ямы и грязь, въехал

черный, отполированный до блеска внедорожник «Тойота». Машина остановилась в

тридцати метрах от моего укрытия. Дверь открылась, и из салона вышел Лукьян

Машков. На нем была дорогая непромокаемая куртка, чистые ботинки, которые

словно отталкивали деревенскую грязь. Следом за ним с пассажирского сиденья

выскочил молодой паренек — новый инженер-механик, которого прислали из города

пару месяцев назад.

Я инстинктивно вжался в сиденье, приоткрыв дверь кабины на пару сантиметров,

чтобы слышать, о чем они говорят. Водка внутри всё еще грела, но сердце

предательски застучало быстрее.

Машков закурил, оглядывая ржавую технику хозяйским, цепким взглядом.

— Что с пятым участком, Денис? — голос директора звучал четко, разносясь над

пустой площадкой. — Почему вспашка отстает на двое суток по графику?

Молодой инженер суетливо достал из-под куртки планшет в защитном чехле.

— Там Елисеев стоит, Лукьян Романович. У него на старом «Беларусе» ремень

генератора опять слетел, масло гонит изо всех щелей. Я ему еще вчера

говорил заявку на склад подать, а он…

Инженер замялся, бросив неуверенный взгляд на Машкова.

— Договаривай, — коротко бросил директор.

— Пьяный он был вчера, Лукьян Романович. Едва на ногах стоял. Какая там заявка.

С утра сегодня тоже перегаром за версту несло. Техника простаивает.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Рука сама сжалась в кулак. Ах ты

щенок. Стукач городской. Да я этот трактор из мертвого железа своими руками

собирал, пока ты еще в школе учился! Я хотел распахнуть дверь, выпрыгнуть из

кабины и набить этому Денису его гладкую, сытую морду прямо на глазах у

начальства. Показать им, кто тут настоящий мужик.

Но слова, которые произнес Машков, заставили меня прирасти к сиденью.

Директор стряхнул пепел в лужу, даже не изменившись в лице.

— Завтра утром выпишешь Елисееву штраф за простой техники в размере двадцати

процентов от оклада, — ровно, без эмоций произнес Машков. — А к весне готовь

документы на полное списание.

— Трактора? — уточнил инженер, делая пометку в планшете.

— И трактора, и самого Елисеева, — жестко отрезал Лукьян. — Я терпел его выходки

только из уважения к его прошлым заслугам перед районом. Но всё, лимит исчерпан.

Он окончательно спился, превратился в животное. Хлам мне на предприятии не

нужен. В марте пригоним два новых «Джона Дира», посадишь на них трезвых

ребят. А этого… пусть жена-учительница воспитывает, если ей охота. Всё,

поехали, у меня совещание в районе.

Дверь внедорожника хлопнула. Машина мягко развернулась и исчезла за воротами

мехдвора, оставив после себя лишь запах дорогого выхлопа и тишину,

прерываемую только стуком дождя.

Я сидел в кабине, не в силах пошевелиться. Бутылка «Сибирской» выскользнула из

ослабевших пальцев, глухо стукнулась о резиновый коврик и перекатилась в угол.

Водка забулькала, выливаясь на грязный пол, смешиваясь с мазутом и песком.

«Хлам».

Это слово не просто ударило меня. Оно вошло под ребра тупым, ржавым ножом и

провернулось там, выпуская наружу все мои жалкие иллюзии. Я думал, что веду

с ним войну. Думал, что я всё еще представляю для них угрозу, что они боятся

моего авторитета. А я для них был просто куском старого, списанного железа,

который терпят из жалости. «Пусть жена воспитывает».

Внезапная, ослепительная ярость захлестнула меня с головой. Ярость не на

Машкова, не на этого сопляка-инженера и даже не на Тоню. Ярость на самого

себя, на свою беспомощность, на то, что я сам позволил им вытирать о себя ноги.

Я с ревом ударил кулаками по рулю. Один раз, второй, третий, пока костяшки не

содрались в кровь о жесткий пластик. Боль отрезвляла, но не приносила

облегчения. В груди клокотало что-то темное, страшное, требующее выхода.

Я не хлам. Я докажу им всем. Я докажу Машкову, докажу Тоне, что меня рано

списывать на свалку!

Я смахнул с лица выступивший то ли пот, то ли слезы бессилия, и схватился за

ключ зажигания. Двигатель трактора взревел, выплевывая в осеннее небо облако

черного, едкого дыма. Я не знал, куда поеду и что буду делать, но оставаться

здесь, в этой луже собственного позора, я больше не мог. Трактор рванул с

места, сминая тяжелыми колесами ржавые железки на грязном асфальте. Впереди

был только дождь и глухая, беспросветная злоба.