Давай знакомиться, благоверный…

© Наумова Э.Р., 2019

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2019

Глава 1

У каждой женщины внутри, на уровне сердца и легких, находится грань самообмана. О достижении рубежа сигналит такая физическая боль, что становится ясно: дальше будет только и гораздо хуже. Нет, есть на свете «розовые дурочки», которые всю жизнь себе врут. Но на них, в общем-то счастливиц, надеты, если по старинке, розовые очки, а по-нынешнему – вставлены розовые линзы, о чем они не догадываются. Жизнь ведь ничего не выдумывает, лишь уточняет. Ясно, что-то преображающее действительность есть. Но как очки не заметишь? Их можно только упрямо не желать снимать, что наводит на мысли о злокозненности или глупости. То ли дело мягкие нежные диски, с которыми вдруг да рождаются. Умнее от этого женщина не становится, но и винить ее как-то неловко: не подозревает же, бедная, что видит мир искаженно. В любом случае и та и другая оптика крепится за ушами или на глазах, а вовсе не в тех местах, какие возникают перед мысленными взорами сексуально озабоченных типов при упоминании розового и голубого цветов. Испохабили палитру стыдливые предки, которым было необходимо пристойно обозначить непристойность. Их же люто тянуло о ней прилично сплетничать, то есть осуждать, конечно… Это к тому, что на вышеупомянутых дурочек Анджела Литиванова не походила. И ориентация у нее была стандартной: не заладилось с мужчиной, нечего кидаться в женские объятия, ищи следующего. Поэтому, когда закололо слева под грудью, дыхание перехватило и страх немедленной смерти мерзко оскалился в закаменевшее вдруг лицо, она только простонала:

– Доконал, мерзавец!

И наконец решила изменить и собственную, и его жизнь.

В действительности больное сердце кричит о том, что ему плохо, из-под лопатки или из-за грудины. А там, где, охнув, схватилась Анджела, ворчат раздерганные нервы. Но какая ей была разница при уверенности в том, что муж доведет ее до инфаркта. Специально доводил с год, только этим и занимался. И, кажется, почти преуспел.

Кроме того, с детства до юности человек неимоверно страдает из-за любого ущемления его желаний. Игрушку не купили – трагедия, Из-за компьютера выгнали в постель – драма. Что уж говорить о первых влюбленностях. Нет жанра для описания, просто нет. А повзрослев, он однажды соображает, что вокруг маются люди, которым хуже. Молодость упряма – поначалу ей кажется, что они сами в своих бедах виноваты. Но потом, когда становится паршиво, например от безденежья, сама собой вдруг вспоминается худющая одинокая бабка-соседка, у которой необходимая тебе сию минуту сумма – годовая пенсия. И человек неожиданно испытывает облегчение. Бывает, сильно пугается. Не за старуху, за себя. Страшный вопрос гвоздит: «А, если не только лучший друг или подруга, которые потому и являются таковыми, что мыслят со мной одинаково, но и другие то же и так же чувствуют?» Потеря уникальности может свести с ума. Защищает только недавно включенный механизм – облегчение, которое приносит чужая боль. Стыд же за это облегчение со временем заставляет помогать другим. Через это прошло большинство.

Но Анджела Литиванова относилась к редкой породе: ей от чьего-то горя становилось еще гаже. Мир был жесток и несправедлив абсолютно – в нем корчилась от боли и она, и еще толпа народа. Даже кучку процветающих беспринципных подонков было жалко – ужас расстаться с деньгами пусть и на смертном одре непередаваем. Но у них все равно иначе болело – тупее, мягче, короче. Тот ребенка потерял, этот любимых взрослых, кто-то разорился, заболел, дом у него сгорел… И они сами еще живы и не в психушке? Анджела не вынесла бы, настолько была чувствительна, против воли применяя на себя все и сразу. Считала, что, наверное, поэтому не теряла, не разорялась, не болела, не бомжевала. Зачем Небу ее мучить, если она по интенсивности страданий и без того всех переплюнула? Сразу выдавала такое качество мук, что количеством их ничего нельзя было бы изменить.

Жизнь и у этого типа людей продолжает отбирать или не давать то, о чем мечтают. Они либо спиваются, либо умирают от передозировки, особенно женщины, что в розовых очках, что без них: у одних нет сил бороться, другие не видят смысла. У Литивановой же все складывалось так, как хотелось. Надо отметить, странноватая женщина много усилий прилагала для этого, выбрав девизом: «Смотри на идеал поверх всего». И твердо контролировала себя, чтобы не обнаглеть и не начать ждать от судьбы лишнего. Но именно доброе отношение к ней мужа с восемнадцати ее лет и до нынешних тридцати пяти было необходимостью. А он… Нет, ну, добро бы ровесник почуял, что женщина без грамма лишнего веса просто из-за возраста по анекдоту становится ближе к тощей корове, чем к стройной газели! Так ведь старше на пятнадцать лет! Лысеет быстро. Здоровье не очень, кажется, чем больше за ним следит, тем оно капризнее и норовит удрать. И так обращается с женой, настолько выхоленной, что ей больше двадцати пяти незнакомые не дают. Которая настолько образованна и умна, что с ней беседуют, а не треплются. Которая ему сына вырастила: мальчишке шестнадцать, учится в Швейцарии так успешно, что родителям не совестно. Да, именно это слово, хоть, когда она его употребляла, многие хмыкали – анахронизм.

Анджела давно поняла разницу между стыдом и совестью. Первый – отпрыск уязвленного самолюбия. Когда человек не сумел быть таким, каким воображал себя и желал казаться окружающим, тогда ему стыдно. А вот если не смог выполнить свои обязанности, тогда – совестно. Она свой долг жены и матери исполняла рьяно. И вот пожалуйста, с сердцем плохо от долгой нервотрепки, ото всех унижений, от равнодушия и откровенного хамства любимого мужчины. Надо было что-то решать и делать незамедлительно. «Для начала добраться бы домой», – подумала близкая к идеалу красавица и умница, ощущая всю ту же боль под левой грудью. Литиванова завела машину, сосредоточилась на подмосковном шоссе с мерзким асфальтом и упустила миг, в который по ее артериям и даже венам потекла чистейшая ярость, расширяя их до нормальных объемов. Иногда такой компонент крови является лучшей профилактикой сердечно-сосудистых заболеваний. Это был тот случай.

Еще утром она склонна была лгать себе, что ее замечательный Мишенька, ее классный Михаил Александрович Литиванов банально переутомился. Как обычно, проснулась на час раньше, чем он, включила ночник и смотрела на родные изгибы тела под вторым одеялом – жадно, не боясь смутить мужа, если тот неожиданно откроет глаза. Он немного поправился и поэтому совершенно не изменился лицом. Наоборот, стал трогательнее. Но его вид навеял не оптимизм, как еще месяц назад, а не слишком приятные воспоминания. Когда-то мама, рыдая, отговаривала свою первокурсницу Анджелочку от свадьбы:

– Ладно, гробь молодость. Обслуживай скучного благоверного, пока нормальные девочки будут развлекаться. Выбирать будут из сонма поклонников! Но пойми… Нет, еще не поймешь. Поверь мне на слово, умоляю. Сейчас тебе восемнадцать, ему тридцать три, ты юна, он молод, и вам хорошо. Тебе будет тридцать, ему сорок пять – терпимо. Но потом он начнет стареть. Тебе еще нужны будут развлечения, комплименты, много секса. А ему только работа… И юная любовница раз в две недели…

– Какой сонм поклонников, романтическая моя мамочка? – смеялась дочь. – Не о нем девчонки мечтают. Поголовно думают только о богатом муже. И готовы на шестидесятилетнего, лишь бы достойно содержал. У меня же сказочный вариант!

– Да шестидесятилетний в сто шестьдесят раз лучше! Все, что с ним произошло, случилось не на твоих глазах, не в твоей постели. Он – результат, бери и не жалуйся, а знай себе приспосабливайся. Ты же, храбрая моя, увидишь и шкурой почувствуешь процесс.

Разумеется, тогда она не послушалась. И до сих пор думала, что не прогадала, как минимум. Но вынуждена была допускать: мама в чем-то была права. Для Мишеньки настало время изменений. Да, это был ужасный год в милой семейной жизни, да, их пристукнуло кризисом. Может, творилось нечто возрастное, физиологическое, чего мужу самому никак не удавалось себе объяснить. Может, сын уехал, и в Литиванове происходили тектонические сдвиги. Вот-вот образуется новый материк отношений, и все будет хорошо. Кризис потому и мощный настолько, потому и переживается обоими так остро, что случился впервые за семнадцать лет. Их знакомые нераспавшиеся пары уже раза по три были на грани разводов, суицидов, отпускания друг друга налево и прочей гадости. А они с Михаилом благоденствовали. Выходит, человеческую природу не обманешь. Три раза пронесло, зато в четвертый наверстаешь все упущенное.

Но на душе было препаршиво. Заниматься аутотренингом, когда муж на работе, – это одно, а держать себя в руках при его холодном, едва ли не брезгливом возвращении – совсем другое. Анджела никогда не бегала к маме с победами и проблемами, касающимися мужа. Первое время хотелось сообщить, как ей хорошо. Но не могла простить сопротивления их с Мишенькой любви. Возмущалась – мамочка едва не лишила дочку радости радостей. Потом, родив сына и начав многое ему запрещать, поняла это маниакальное желание не дать свершиться дурному. Но поводов жаловаться все еще не было, просто хвастаться расхотелось. А тут, изведшись вконец, отправилась с единственным вопросом:

– Мам, чем так хорош ровесник, на котором ты упорно настаивала?

– Началось? – зорко вгляделась и бодро включилась мама, словно годы не прошли. Анджеле померещилось, что она все еще в невестах сидит, и ее на все лады запугивают будущим «со стариком Литивановым». – Придирается по мелочам, да? Как ни стараешься, не доволен? Все чаще не у тебя, а у него голова болит, когда надо исполнять супружеский долг?

Если бы тон был злорадным, а не обеспокоенным и горьким, Анджела сразу хлопнула бы дверью. А тут подавленно кивнула:

– Что-то в этом роде.

– Не грусти, справимся. Ровесник, дочка, тоже переходит из возраста в возраст. Но он, бедный, думает, что с женой творится то же, что и с ним.

– Да что творится-то?

– Ничего особенного. Не всех подряд хочет, не через одну, а некоторых. И то больше делает вид перед друзьями. Начинает блудить, как бы точнее выразиться, одноразово. Никаких постоянных любовниц, сплошные интрижки. Рядом задержится только дура, которая врет, что готова до смерти делить его с кем угодно. Или замужняя искательница новизны, которая и не собирается разводиться. И то до первого скандала с претензиями. Сам мужчина думает, будто просто охладел к жене, но не может ее бросить – дети, имущество… А на самом деле ему страшно.

– Опять с ровесниками не догоняю, мам.

– Разумеется. Потому что до сих пор внутренне со мной споришь, вместо того чтобы проникаться. Там ему сорок пять и ей сорок пять. Держится за него, чтобы в старости не остаться одной, терпит. А он полагает, будто ее все устраивает.

– Ясно, – откровенно поморщилась Анджела.

Вот уж не подозревала в матери столько цинизма. Будто она всю жизнь проституткой работала, а не… Господи, она же психологию брака преподавала и успешно продолжает! Да еще и частный прием ведет. Дочь расхохоталась. Мать молча ждала тишины, затем ехидно сказала:

– Можешь не объясняться и не извиняться.

– Я на миг приняла твои слова не за профессиональные выкладки, а, как бы это выразить…

– За навязчивую бытовую пошлятину. Нет, я в состоянии и не в житейских, а в научных терминах растолковать. Но, знаешь, смысл не изменится от того, как именно выразить факты.

– Прости, мам. Чем же опасна именно наша с Мишей разница?

– Тем, что твой Миша уверен: ты – то же, что он сам пятнадцать лет назад. Сексуальная террористка. А он может не потянуть, не соответствовать.

– Я ему поводов не даю! – вскинулась Анджела.

– А они не нужны. Повод – он сам, страхи, воспоминания, мысли. Ты притворяешься верной. Компенсируешь нехватку его близости на стороне.

– Идиотизм, мам!

– Психический сдвиг, доченька. Так зреют мужчины.

У Анджелы голова закружилась – тревожно, мутно, будто от голода. Она долго мялась, но рискнула:

– Слушай, это теория, исповеди твоих неуравновешенных пациенток, или ты все усвоила на опыте с папой?

– Твой отец – исключение из правил! – убежденно, искренне и горячо воскликнула мать. – Мы живем в гармонии! Да, секс стал гораздо реже, но качество не пострадало. Не предполагала такого поворота в нашем разговоре, но изволь… Мне повезло. Мы одногодки, и я честно терплю его… Не охлаждение, нет, но изменение приоритетов…

Дочь снова хотела расхохотаться и над правилами, и над исключениями. Готова была к этому по всем признакам. И вдруг зарыдала.

– Плохо дело, – вздохнула мать и бросилась в кухню за водой.

У Анджелы затек локоть, подставленный под голову, чтобы удобнее было смотреть на мужа. Тот диалог с мамой заставил признаться, конечно, только самой себе, что три четверти раздражения и злости на Михаила гейзером бьют из ее неудовлетворенности, сколько бы она ни внушала себе, что это грусть и обида медленно проистекают из его пренебрежения. Разум готов был смириться на время, пока муж перебесится: черт с ней, с убегающей в дурацком венке из одуванчиков, в мини-юбке, способной по любви отдаться где угодно юностью. А тело протестовало. Оно откуда-то знало, что если не догонять, то превратишься в старуху через несколько месяцев. В ту воспетую матерью пятидесятилетнюю ровесницу Михаила, которой остается лишь терпеть и подлаживаться. Теперь Анджела осознавала, как часто видела таких, едва разменявших четвертый десяток. Почти обнаженные – лифчик, трусы, джинсы, футболка, босоножки на танкетке, неопределенного цвета волосы в плену дешевой заколки, ни маникюра, ни косметики, ни украшений. Или, напротив, закованные в броню нелепо сложной прически, вычурной одежды, уродливых каблуков, золотых колец, теней, туши, пудры, помады, лака. И у всех неуловимый взгляд кого угодно, только не женщины. Бессмысленный в общем-то.

Анджела поежилась и спустила ноги с кровати. Ступни точно попали в элегантные зеленые тапочки с опушкой. Когда-то Мишенька заводился от одного вида тонкого пластикового каблука средней высоты и разноцветных перышек такой домашней обуви. Вяло подумала: «Какая там юность в венке. В ту пору я каждое утро стучалась пятками об пол, хоть, казалось бы, разувалась перед сном так же. Не-ет, этакая выверенность приходит с годами». Накинув пеньюар на длинную атласную ночную рубашку, она вышла из спальни и привычно двинулась со второго этажа на первый, в холл, на веранду, в очень холодный еще на рассвете апрель, быстрее, только быстрее. Если и есть что-то хорошее в загородной коттеджной жизни, так это бросок из постели в естественный воздух и запах – в любое время года, в любую погоду, хоть на несколько минут. Такое начало резко выдирало ее из неприятных, заснувших и пробудившихся вместе с ней мыслей. И пересаживало в ощущения кожей. Те вызывали какие-то другие мысли, и она укоренялась в измененной почве, что сулило хороший день.

Окружающая природная среда встретила Анджелу безветрием и ливнем. То ли в полусвете, то ли в полутьме не было видно ни деревьев на участке, ни трехэтажного массива соседнего дома. Все, кроме редких заплат неопрятного снега в паре метров от дорожки, занавешивали частые отвесные шнуры воды. Но с освещенной веранды можно было разглядеть, как в этих шнурах торопливо переливаются мелкие капли. Безумица шагнула к краю, и сотни колких, словно электричеством заряженных брызг впились в лицо и шею. Она вдохнула полной грудью. Весной не пахло, только сыростью. Обойденная ласками солнца земля не испаряла ароматов, а покорно впитывала хладную жидкость. Анджела поежилась от явной аналогии с собственным состоянием. И тут ее сосуды разом откликнулись на дождь. Они сузились, будто боялись, что в них попадет влага. Заболела голова. Ноги сделались ватными. На них, неверных, женщина доковыляла до кушетки в холле и плюхнулась на нее. По мере того как она согревалась, недомогание улетучивалось. Все длилось не больше пары минут, и закаленной Литивановой на ум не пришло как-то менять распорядок дня. В одиннадцать утра ей предстояло тренироваться в фитнес-центре. Она прилегла. Состоялось целое приключение, чуть ли не опасное для жизни, и сразу подниматься в спальню не хотелось. Надо было отвлечься.

Анджела хорошо запомнила тот момент, когда муж впервые ее не понял. Они поехали на вечеринку в соседний коттеджный оазис, в семейный дом. У двадцатилетней, год назад родившей студентки Литивановой не было никаких ожиданий – голое любопытство ко всем, кто уже носил на пальцах обручальные кольца. Хозяин был старше Михаила лет на двадцать, хозяйка – почти ее ровесница. Большую часть года пара проводила в Америке, а тут нагрянула и решила увидеть людей, с которыми стоило поддерживать знакомство. Кажется, молодой да ранний бизнесмен Литиванов был слегка польщен. Добрались. Вписались в круговорот приглашенных, топтавшихся на сотнях квадратных метров под ненавязчивую живую музыку. Переместились в столовую. Употребили много чего со сложными названиями и в общем-то привычным вкусом. Перешли в зал с маленькими круглыми столиками – десерт, шампанское, коньяк. Выслушали развязно-натужный конферанс знаменитости, разбавленный пением других знаменитостей. Разъехались.

Дома юная жена и мать неожиданно получила выволочку. Едва они отпустили няню, полюбовались спящим отпрыском и устроились на диване в гостиной, как Михаил возбужденно заговорил:

– Нет, прогибаться ни перед кем не стоит, что называется, лебезить – ни в коем случае, это исключено. Но ты демонстрировала открытое пренебрежение. Ты откровенно презирала элиту. Тени заинтересованности в сливках общества не изобразила. Хоть отдаешь себе отчет, на кого свысока смотрела? Кому сквозь зубы неохотно отвечала? Хорошая моя, так нельзя. Может создаться впечатление, будто я тебе один на один говорю про этих людей черт знает что, а ты по неопытности забываешь даже притвориться любезной.

– У элиты паранойя? – искренне удивилась Анджела, которая вела себя самым естественным образом, никого не обижала и, как ей казалось, была максимально со всеми приветлива. – Ты настолько глуп, что посвящаешь меня в заговоры? А я совсем безмозглая и даю им понять, что осведомлена? Ничего себе! Я думала, серьезные люди… Нормальные… Взрослые хотя бы…

– Ты – мое лицо на приемах, – вразумлял муж.

– Банковский счет твое лицо, – возражала жена. – А эти приемы – выгул ошалевших от скуки баб. Я еще не такая пресыщенная, беспокоюсь, как там малыш с няней, вот и кажусь хмуро-озабоченной. И еще… Тут такое дело…

И она попыталась любимому объяснить.

Лет в семь Анджелу оставили на месяц у папиной бабушки в рязанском селе. Она преподавала в тамошней школе и очень заботилась о сохранности честно заработанного авторитета, «который за день из-за лености потеряешь, и все, больше никакого уважения». «Я – учитель, мне нельзя», – было самой частой ее фразой. Запрещала она себе на сутки позже, чем положено, начинать окучивать картошку. Выходить за ворота, не облачившись в туфли и отутюженное, подогнанное по фигуре платье. Разводить в доме и во дворе беспорядок. Даже набирать меньше ведра грибов, меньше бидончика земляники ей было не положено. Когда лес не желал расщедриваться на свое добро, хоть вдоль и поперек его обойди, она быстро снимала с себя и укладывала на дно соответствующей емкости куртку и платок. Сверху насыпала грибы или ягоды доверху и, тонко улыбаясь, шествовала от опушки в сопровождении внучки. Надо было видеть физиономии сельчан, которые тоже часами рыскали по окрестностям в поисках подножного корма. На них было тем самым красивым почерком, которого она от них добивалась, написано смирение: учительница и в лесу учительница, знает места, другим неведомые. Люди старались не демонстрировать позорных лукошек, отводя их за спины или поворачиваясь боком. Казалось, не исключали, что она отругает каждого за нерадивость, а то и двойку влепит.

Раз в сезон бабушка приглашала в дом гостей. Анджеле довелось присутствовать на летнем сборе. Деду заранее было позволено ставить бражку – водки в магазине не случалось. Немыслимо было гнать самогон, потому что бабушка членствовала во всех комиссиях по борьбе, участвовала во всех ревизиях и председательствовала в общественных советах. А этот напиток из огромной металлической фляги, зревший на печи, не разберешь квас или пиво, считался достойным угощением интеллигентных людей – фельдшера, врача, медсестры и библиотекаря с мужьями и женами. Пока нечто превращалось в слабый алкоголь, хозяева почти не ели и не спали. То есть дедушка был бы не прочь, и мог бы, если бы не женился на бабушке. Решившись же, приговорил себя работать по хозяйству на износ, хоть и заведовал клубом. А в преддверии вечеринки в его обязанности не входило разве что начищать шляпки всех гвоздей, вбитых в доски, которые на виду. Тем временем бабушка выпалывала огород, ликвидировала в доме последние пылинки и, как мантру, твердила:

– Везде носы сунут, все проверят. Бывает, втихаря, а бывает, и нахально. Ой, внученька, однажды другая учительница проверяющего из районо на ночлег взяла. Выслужиться хотела. Внешне порядок навела. Только в шкаф побросала тряпки кое-как. Поели, попили всем коллективом, начальник доволен, пора укладывать его. Тут завуч и подсуетилась, руку к обустройству гостя перед уходом домой решила приложить. «Ну, – говорит, – хозяйка, где у тебя полотенца чистые? Наутро сразу приготовим». И рывком шкаф распахнула. А оттуда такое повалилось! Вот стыд-то был. Не-ет, мне сплетни не нужны, мол, по углам у учительницы распихан хлам, как у самой неопрятной в селе доярки. Ты не ерзай, ребенок, ты запоминай, как жить правильно, чтобы люди не судили.

Анджела ничего не понимала, только напитывалась ужасом преподавательской судьбы, осознанием мученичества человека, который обязан во всем быть примером. И вот наступил день приема. Явились почти по-городскому одетые гости. Девочка сто раз слышала, как они разговаривали на улице с деревенскими – нормально. Видела, как смотрелись рядом с ними – обычно. Но тут почему-то витал дух элитарности – сельская интеллигенция без чужих. Хотя и чувствовалось, что женщинам действительно было любопытно порыться в шкафу и ящиках комода. А мужчин тянуло набрать в курятнике миску свежих яиц, надергать зеленого лука на привычную закуску, снять с печки тяжеленную флягу с брагой и усесться вокруг нее на травке с полулитровыми эмалированными кружками. Потому что на рюмки, из которых приходилось культурно употреблять после тычка жены, означавшего требование тоста или анекдота, на вилки и на салат они глядели с диковатой печалью…

По-взрослому постаравшись описать мужу свои детские впечатления, Анджела и принялась растолковывать:

– Мишенька, родной мой, этот светский раут мало чем отличался от того деревенского приема. Разве что подавали дорогое вино и наводили чистоту руками прислуги, а не собственными. Но так же хозяева лезли вон из кожи, чтобы притушить сияние гордости. Так же придирчиво шныряли глазами визитеры – оценивали, сравнивали со своим. Взгляды, жесты, даже слова… Атмосфера была настолько узнаваема, будто я очутилась в собственном дошкольном возрасте и опять вижу, как бабушка не ударяет лицом в деревенскую грязь. Как гости сделали все, чтобы не нанести этой же грязи в дом на ботинках и туфлях. Только я уже не маленькая, соображаю, что происходит, и выдать живой интерес к этой тягомотине не могу. Короче, я точно знаю, где прячут флягу с бражкой. Знаю, что под видом проверки готовности напитка хозяин чуть ли не половину уже выхлебал. А хозяйка ругала его за это и бдительно следила, чтобы не покусился на остатки.

Муж тогда побледнел и, заикаясь, почему-то шепотом спросил:

– От-т-ткуда с-с-сведения? Ч-ч-что, прямо г-г-гонят? С-с-самогон? Они?!

– Я образно выражаюсь, – быстро сказала Анджела, не потрудившись вообразить лощеную парочку, колдующую ночами над змеевиком.

– Господи, – простонал Литиванов с таким облегчением, будто летевший в голову камень вдруг сам собой развернулся и шваркнул по лбу бросившего его врага. – А мне почудилось… Ты так серьезно говорила… Так это твой дедушка – мастер дегустаций… А бабушка его до сих пор контролирует под Рязанью…

– Два года назад папа перестроил нашу, не маминых предков, а свою первую дачу, ту, которая по Ленинградке. Там теперь вода, газ, канализация. И перевез родителей. У бабушки, нетрудно догадаться, лучший сад в товариществе. А дедушка, отбыв повинность по хозяйству, запоем читает книжки. Ставить бражку давно незачем. Кстати, на свадьбе они были, а вот после мы не удосужились их навестить.

Чутье юной жены, истово практикующейся в укрощении недовольного ею мужа, не подвело Анджелу. Михаил торопливо пробормотал: «Да-да, помню, обещал, скоро выкрою время, ты меня ими заинтересовала». И сразу приступил к тому, чем и надо заниматься молодым любящим супругам, которые себя показали, других посмотрели и нехудо выпили. Впрочем, при данных условиях не обязательно быть молодыми и любящими. Ребятам просто вдвойне повезло.