Охота на неприятности. (Полина и Измайлов)

1

Я шла на утреннее совещание в редакцию мучительно любимой газеты, думала, что такая любовь – признак профессиональной зрелости – и впервые за полгода курила на улице. Нарушала собственное табу и явственно злилась на всех и вся. Вообще-то никто не освобождал меня от ранних нагоняев главного редактора, страдающего тяжелой формой трудоголизма. Для него стартовый разнос – все равно, что опохмеляющая доза алкоголя. Поэтому народ страдальца понимает и кротко терпит, разумеется, не беря в голову. Меня не отлучали и от утешительных чашек кофе в кругу пропесоченных до металлического блеска коллег. Просто так сложилось, что я мечусь в творческом поиске днем и пишу по ночам. Надо же когда-то спать. Почему бы не в то время, когда наши, зевая, рассаживаются в кабинете главного? Хотя справедливости ради надо заметить, что, на какое бы время он ни назначил сбор, они все равно будут клевать носами – здоровая реакция на привычное. Это я стала воспринимать коллективные мероприятия, как нечто из ряда вон выходящее. И вот результат – его вчерашний звонок и интеллигентная просьба посетить место моей работы на общих, так сказать, основаниях меня едва ли не оскорбила! Я уже миновала этап мстительных зароков «трудиться от звонка до звонка и ша», смутно осознала, что обнаглела, и двинулась к другой крайности – попытке задуматься о своем тускнеющем нравственном облике. Но не успела, потому что, срезая угол, покинула твердыню асфальта и очутилась среди гордо дичающих в старом сквере яблонь. Май выдался жарким. Я с изумлением обнаружила, что земля под деревьями густо усыпана розоватыми лепестками яблоневого цвета и крохотными желтыми листьями. Это сумасшедшее единение весны и осени под ногами примирило меня с посещением редакции. Но ненадолго.

После обычной профилактической экзекуции главный строго сказал:

– Полина, останься, пожалуйста.

Поводов игнорировать его приглашение у меня не было. Освобожденный коллектив попрощался со мной разными взглядами – от соболезнующих до злорадных.

– Сын все путешествует? – осведомился шеф.

Мой шестилетний отпрыск Севка вместе с моей же мамой прокатывал деньги своего отца по Чехии. Поэтому я согласно замотала головой, дескать, к борьбе за дело процветания печатного органа готова, как никогда.

– Ну, тогда ищи работу. И квартиру.

Сказать, что я обалдела, значит, тупо промолчать. Почему-то более всего мне было жаль испоганенного лирического настроения, возникшего в сквере. Однако уже через минуту возобладало искреннее беспокойство за здоровье классного редактора и порядочного человека:

– Илья Игоревич, у вас все в норме и под контролем? Будем считать, что по поводу работы вы оговорились. Сами знаете, Полину Данилину ласково примут всюду, с какой бы формулировкой вы меня не уволили. Но с чего вы вздумали распоряжаться моей норой в отсутствие сына? Может, вам водички плеснуть?

– Ты – страшный человек, – сообщил главный. – Разве таким тоном предлагают источник жизни?

– Даже если, говоря «страшный человек» вы подразумевали «страшилище», напою за милую душу, – пообещала я.

– Спасибо, не жажду. Полина, вероятно, я неуклюже выразился. Имелись в виду темы работы и жилья в Москве. Каково здесь нынче гражданам России, иностранцев не трогай, ты уже один международный скандал устроила, начинать…

– Илья Игоревич, помилосердствуйте! Ну, как можно начинать в таком бестолково и жестоко русском дорогом городе? Описание сих мытарств – удел романистов, а не журналистов.

– А мне очень хочется почитать о твоих личных впечатлениях. Не надо историй чужих взлетов и падений. И статистики поменьше.

– Ладно, сдаюсь, – вздохнула я. – Вы, разумеется, не серьезно. Вы не мытьем так катаньем добиваетесь своего. Да, вы пытались отправить меня по столичным моргам и кладбищам. Да, я отказалась. Но теперь согласна еще и крематорий включить в список. Лучше про прозу смерти, чем про прозу жизни.

– Поэзии уже ни в первом, ни во втором не усматриваешь? – грустно усмехнулся главный.

– Сквозь призму ваших тем нет.

– Полина, сезон моргов кончился. Отправляйся на настоящую охоту…

– Охоту на неприятности? Так напишу, что вы не напечатаете, – пригрозила я. – Хотите название? «Город, откуда не возвращаются». Вот!

– Сначала напиши.

– А деньги? О квартире без предварительной демонстрации кошелька никто и разговаривать не станет. И еще я слышала, что приличное трудоустройство нынче тоже стоит дорого.

Я победно откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, чтобы не видеть смущенного лица шефа. Ура! Вовремя сообразила с казначейскими билетами. Такой суммой он не рискнет никогда.

– Выписывай.

Это звучало невероятно. Мои веки задрались, как юбка на ветру, хоть руками на место натягивай.

– Илья Игоревич, признавайтесь, кому и за сколько вы нас продали?

– Выписывай!

– Я сниму пятикомнатную в центре! На пару месяцев. Хоть поживу по-человечески. И буду пробоваться на руководящие должности в министерствах!

– Полина, иди, трудись. Вымотала нервы с утра пораньше. А мне еще свою руководящую должность тут до ночи оправдывать, между прочим.

– Сами позвали, – мрачно напомнила я.

И пошла трудиться.

2

Через пару проведенных за компьютером часов я осмелилась думать о состоянии психики шефа еще хуже, чем утром. Какова должна быть температура мозга, чтобы из него полностью испарился дар обретать «угол зрения», под которым обыденность вмиг становится сенсацией? Температура кипения, не иначе. Причем долго кипело. Интернет ломился от вакансий во всех мыслимых и немыслимых сферах человеческой деятельности. Дискриминирующих по полу, возрасту и месту жительства запросов было не слишком много, вознаграждение за труды обычные обещали сносное, за праведные – заманчивое. Жилье тоже предлагалось, как раньше говаривали, на любой вкус и кошелек. Москва ждала своих покорителей без тени коварства: дерзни, явись, сними комнату, устройся на работу, паши, как проклятый, и пусть тебе повезет.

Вознамерившись за сутки покончить с издевательским редакционным заданием, я выбрала образ уравновешенной, амбициозной, что всегда предполагает неискушенность, девушки. Она честно вызубрила все, что полагалось для получения красного университетского диплома по гуманитарной специальности, отработала в своем крупном, раз есть университет, городе год, вместе с родителями накопила денег на билеты в оба конца, самую дешевую квартиру и диетическое питание. Для пристойного укоренения в политой слезами и удобренной чужими несбывшимися надеждами московской почве ей показалось достаточно трех месяцев. Ведь дважды зарплату можно получить, а то и единожды премию.

Вторым вариантом стала еще не искалеченная своим увлечением любительница экстрима, которая приехала с билетом в один конец в поисках не работы по душе, а шанса заработать. Третий тип – искательницы приключений – я, поразмыслив, задействовать не стала. Такие все, что им нужно, находят в любом месте в любое время. По дурости своей я принялась, было, сочинять девицу, которой нужна просто Москва, именно Москва. Которая ощущает этот город нервной системой, а себя – его нервной клеткой. А то и наоборот: себя – системой, а город – одним из своих нервных узлов. Однако, поняв, что она установит отношения со столицей без посредников, я отказалась от провальной затеи…

Через неделю я сообразила, что объявления о работе с высокой зарплатой и квартирах, сдающихся по божеским ценам, скорее всего приманка агентств. На вакансии, которые заинтересовали бы выдуманных мною провинциалок, я сначала отправила «их» резюме, процентов на восемьдесят соответствовавшие требованиям. В ответ получила вал откликов от рекрутеров, предлагавших такую же работу в других фирмах за половинное вознаграждение. Я изменила кое-что и шуранула резюме, сказочно удовлетворявшие капризам работодателей. Более того, проанализировав все требования к соискателям, я заложила в саморекламу девушек и то, о чем боссы могли только мечтать. Тот же результат. Я решила зайти с другой стороны и принялась обзванивать организации, зарабатывающие на жилье. То, что могло заставить нормального человека обратиться к ним, было хронически «уже сдано». У всех оставались только панельные хоромы на первых и последних этажах. За них почему-то ломили гораздо более высокие цены, чем за якобы «буквально вчера» уплывшие квадратные метры в кирпичном доме недалеко от метро. Причем в самом легком случае нужно было внести залоговую сумму в размере месячной оплаты, саму эту оплату вперед и столько же агентству за помощь, неизвестно в чем заключавшуюся.

Возблагодарив Небо за то, что мне есть, где жить и трудиться, я с грехом пополам, а то и на три четверти его составила список контор, оклад в которых позволял хотя бы оплачивать кров. Бодрила себя тем, что на жизнь можно подработать, и отгоняла неприятные догадки, когда и кем. В течение следующих двух недель я оббегала по три-четыре рекрутинговых агентства и отдела кадров в день. И без того небольшое заявленное вознаграждение везде уменьшалось в связи с моей недостаточной опытностью примерно на треть. И еще на треть на время испытательного срока, который короче девяноста дней просто не мыслился. Учитывая отпускную пору, тянуло предположить, что ни в одной фирме после его окончания не задержишься – ушлым капиталистам требовалась дешевая рабочая сила, этакая прислуга за все, подменяющая штатных сотрудников в летний сезон. Изредка справлявшийся по телефону о моих успехах главный редактор все громче хихикал в трубку. Я мысленно извинялась за дилетантски поставленный ему диагноз.

Признав шефа вменяемым, я заподозрила умственную отсталость у «своих» девушек. Мало того, что ехать в Москву нужно было с мешком денег. Так еще и перспективы нулевые – вся зарплата вбухивалась в чужую квартиру. Учитывая количество незамужних умниц в столице нашей родины, я перешла бы к вычислениям с отрицательными величинами. Озверев окончательно, я поклялась себе найти жилье, работу, мужа олигарха и любовника – звезду театра и кино. После чего сумасшедшие девицы стали мне гораздо ближе. Однако за все время беготни мне ни разу не удалось встретиться даже с самым занюханным работодателем. Меня отшивали на подходе и не удосуживались сообщить об этом. Звонила сама, отвечали, что нашли более подходящую кандидатуру. И… обновляли заявку в Интернете.

Это было ударом по самолюбию уже не воображаемых провинциальных барышень. По моему лупили заносчивые фифы-рекрутерши и прыщавые юницы, отвечающие в фирмах за подбор персонала. Среди них попадались и человеческие лица. Некоторые по-матерински объясняли мне – денег в Москве нынче не заработаешь, и прочили максимум пятьсот баксов. А когда я уперто напоминала, что явилась на интервью по поводу тысячи семисот, фигурировавших в объявлении о найме, загадочно улыбались. Но отзвониться и сказать «нет» тоже считали ниже своего непрофессионального достоинства.

Наконец, сидя в офисе перед очередной вальяжной самоуверенной кадровичкой, которая не спросила только о том, переболела ли я в детстве ветрянкой, и уже давала заведомо невыполнимое обещание связаться со мной через неделю, я мысленно повинилась перед зрелыми плодами своих фантазий. Дескать, простите, девчонки, больше играть в вас, доверчивых скромниц, не могу. Встала и никогда не лишний раз уточнила:

– Значит, за триста долларов чистыми и полторы тысячи черным налом я должна впрячься в обязанности доверенного секретаря, то есть личного помощника и переводчика шефа. И иногда, как вы выразились, выполнять деловые поручения его жены, у которой собственный бизнес. Так?

Она ухмыльнулась:

– У нас много соискателей, поэтому пока вы ничего не должны.

Сухо попрощавшись, я вышла в коридор. Прямо передо мной была секретарская. За ней, надо полагать, святая святых. Все, что накопилось во мне за время поисков, я вложила в два пинка в две двери. Не оставлять же себе. Взвизгнувшую секретаршу не заметила. Возмущенно поднявшемуся из кожаного кресла боссу свирепо бросила:

– Здравствуйте. Сядьте.

И объяснилась в желании работать на него и его жену сначала по-английски, потом по-русски. Закончила вопросом:

– Где супруга? Мне необходимо с ней познакомиться.

– Это не обязательно, она уважает мой выбор, – спокойно произнес он.

Вызвал отфутболившую меня даму, буркнул: «Я вам доверяю, а вы упускаете энергичных специалистов», и велел заключить со мной договор на месяц испытательного срока со стопроцентной оплатой.

– Сегодня пятница. Я жду вас в понедельник к десяти, – обратился он ко мне.

За пределами кабинета мы молча поиграли в гляделки с вершительницей судеб. Глаза отвела она – наверное, мои были лучше накрашены.

Каюсь, договор я заключила, предъявив потерянный гостившей у меня иногородней знакомой паспорт. Она уже и штраф заплатила, и новый получила, когда я его у себя за диваном обнаружила. Регистрацию я предусмотрительно купила в специализированной, открыто предлагающей свои услуги фирме. Ну а дипломы о любом образовании предлагают в сети и продают там, где условитесь. Люди, помнится, удивились, что мне не московский нужен, но заказ выполнили. Им не все ли равно, какую печать подделывать. Разумеется, и регистрация, и диплом были на имя знакомой, то есть я стала обладательницей полного комплекта липы, но тогда это меня не тревожило. Сгоряча я решила отработать личным помощником и переводчиком месяц. Интересно стало – выгонят потом или нет.

«Вот так, провинциалочки, – сказала я про себя, покончив с трудоустройством. – Теперь семь сотен баксов за однушку потянем. Дорого? Скорее, не дешево. Пошли квартиру смотреть. В комнату вас, отличниц из интеллигентных семей, запихивать жалко. Славный у меня основной вид деятельности, – какими хочу, такими всех и придумываю».

Этот вариант я обнаружила еще во вторник, истерзав компьютер условием «жилье от хозяина». Искомый хозяин по телефону отозвался то ли сонным, то ли похмельным голосом, попросил звякнуть вечером. Я не забыла. Он заявил, что ему надо с кем-то посоветоваться, и перенес разговор на утро. Что ж, залежаться в постели в среду я ему не дала.

– Понимаете, квартира уже сдана на месяц, – сказал он. – Ровно через месяц – пожалуйста.

– Мне она нужна в пятницу.

– Вы не поняли, девушка…

– Поняла. В пятницу. И ни днем позже.

Почему-то я была уверена, что сняла ее. В четверг он позвонил сам:

– Мы тут с претендентом не сошлись кое в чем. Залог, оплата за месяц вперед и живите.

– И договор, – сказала я.

– Разумеется. Я скопирую из Интернета.

– И регистрация.

– Хлопотно, но ладно.

Я не стала радовать его тем, что официально оформлять наши отношения в ЖЭУ не придется, дабы пребывал в тонусе.

«О, по наитию и вдохновению ты еще на что-то способна, – подумалось мне. – Надоело унижаться, продавая свои таланты и предлагая за клоповники собственные деньги. Завтра кровь из носу добудешь рабочее место и передохнешь».

Кровь проливать не пришлось. Разве что пальцы на ноге после контактов с дверями приемной и начальничьего кабинета немного болели. Но эта боль напоминала об успехе, следовательно, не раздражала. Триумфаторы не сетуют на шрамы. Я уже выяснила, что договор о найме жилья, заключенный менее чем на год, нотариально не заверяется. Поэтому решила для чистоты эксперимента задействовать паспорт без московской прописки. Нужно было убедиться в том, что какой-нибудь бугай, для усыпления бдительности согласившийся даже на регистрацию, через день-два после получения денег не выкинет одинокую приезжую на улицу.

Итак, обе провинциалки, так и не разобравшись, кто из них трудоустроился, шествовали под моим предводительством от метро. Я втолковывала им, что, когда освоимся, будем ходить дворами гораздо быстрее – минут десять – пятнадцать. И что дешевизна квартир, до которых от подземки надо добираться на автобусе, обманчива. На этот самый автобус все выгаданное и уйдет. Они не очень верили, но терпели. Скопище унылых одинаковых двенадцатиэтажек должно было их напугать, особенно, если в родных городах девушки жили в современных кирпичных домах. Мне самой стало не по себе от вопроса: «А где Москва»? «Она тут не кончается, а начинается», – пробормотала я и впустила девиц в пахнущий кошками грязный подъезд. Третий этаж, два лифта. Потом кое-как побеленные потолки, неумело поклеенные дешевые обои, замызганный облезлый паркет, рухлядь вместо мебели, отжившие и свое, и чужое холодильник и телевизор, невообразимый унитаз и жуткого вида ванна… Мои подопечные оробели по-настоящему. Вот-вот заорут в два горла: «Мама»! «Да бросьте вы, – посоветовала я. – Зато душе болеть не за что. Шустрее будете отсюда выбираться, чтобы работать и зарабатывать». Вняли.

– Подходит, – сказала я молодому полному мужчине, которому столь явно не терпелось покончить со сдачей своей конуры, взять доллары и покинуть ее, что я невольно прониклась тем же желанием. – Ладно, документы на квартиру, ваш паспорт и бланки договора на стол. Деньги у моего приятеля. Он ждет снаружи.

– Разумная предосторожность, – кисло похвалил хозяин и метнул бумаги.

Через десять минут он оставил мне два комплекта ключей, пересчитал купюры, которые я без стеснения, не вспомнив о якобы сопровождающем меня рыцаре, вынула из собственной сумки, возликовал, услышав, что регистрация не к спеху, и был таков.

«Располагайтесь, – пригласила я девушек. – И не проспите в понедельник. Это только кажется, что к десяти не рано. Вам больше часа добираться. Но, повторяю, вы еще оцените, что обойдетесь без наземного транспорта. Метро и собственные здоровые ноги – мечта работающих москвичей. Я неплохо вас поселила». Хоть бы поблагодарили. Но я не обиделась. Шок есть шок. Интересно, каким они представляли себе дешевое жилье в столице? Уж, не без тараканов ли? И я над ними опять сжалилась. Нашла в ванной полироль для мебели, кое-какие моющие и чистящие средства, засучила рукава и улучшила санитарно-гигиенические условия. Только окна не вымыла и на балкон не выходила – вечерело уже.

Оставила девиц обживаться и двинула в собственную двухкомнатную квартиру на другой конец города, почему-то не слишком веря, что она у меня есть. Воображение проклятое. Никогда не дает насладиться настоящим, вечно уносит и ввергает, ввергает и уносит.

3

«Главарь убойщиков» полковник Виктор Николаевич Измайлов, с которым мы имеем взаимное удовольствие быть любовниками, для равновесия испытывая взаимное же недовольство при столкновении возле какого-нибудь трупа, явился со службы поздно. Даже по телефону звонить не стал, чтобы не разбудить. А, скорее всего, чтобы не наслушаться моего карканья, предрекающего при таком режиме язву и инфаркт одновременно. Мы еще и соседствуем – он обитает на втором, я на третьем этажах одного подъезда, поэтому меня не затруднит спуститься в любой час и повторить ему все в лицо. Вот Виктор Николаевич и делает вид, будто дорожит моим сном. На сей раз полковник преуспел в лицемерной конспирации, и каждый провел ночь на своей территории.

Утром после обязательной – чтобы жизнь малиной не казалась – пробежки я заглянула к нему, прочитала смешную записку про то, как ему без меня было грустно, убедилась в непохожести дома на свинарник и поднялась к себе. Гимнастика и водные процедуры вместо привычного желания немедленно слопать все равно что на положенные триста калорий вызвали во мне прямо-таки потребность кинуться в снятую вчера квартиру. Тяга к этому месту оказалась сильнее голода. И новее, прямо скажу. Торопливо сжевав банан и запив его кофе, я взяла свой походный ноутбук и потащилась за три девять земель.

Дороги и не заметила, настолько увлеченно пыталась разобраться, почему захотелось поработать именно там. Конечно, не разобралась. Завершив кривой рваный круг размышлений выводом: «Потому что дурная голова ногам покоя не дает», я отперла дверь. И ощутила нечто странное: провинциалки исчезли. Это убогое нищее помещение было только моим. Некоторые из друзей сочинителей говорили, что прихотливое вдохновение стало набрасываться на них, где угодно – в ресторане, поезде, даже бане, но только не дома. Я думала, ребята просто хандрят. Оказалось, со всяким может случиться.

Я открыла балкон настежь. Оттуда попахивало. Если растревожившее мое обоняние было запахом выдуманных девушек, то они за почти месяц поисков работы и жилья в Москве ни разу не почистили зубы и не приняли душ. Еще бы им рекрутеры симпатизировали! Телефон, за который, как и за свет, мне предстояло платить самой, можно было разъять на трубку с полустертыми цифрами на неподатливых резиновых кнопках и сильно нагревающееся пластмассовое основание. Я набрала номер пражской гостиницы, где остановились мама с Севой, и, дожидаясь соединения, вышла на балкон. Слева высился древний кухонный «солдатик», забитый кусками обоев, дырявыми кастрюлями и закопченными чайниками. Справа стояла огромная коробка из-под телевизора. Мой чуткий нос подсказывал, что она, а не соседские объедки является источником своеобразной недокучливой вони. «Наверное, овощи перебрать забыли, а тут жара», – подумала я, сердито распахивая верхние картонные створки. И, не помня себя, завопила:

– Ой, мамочка!

– Да, дочка, я здесь. Что случилось?

Я отпрыгнула от коробки и ринулась в комнату, потом в кухню, ища слезоточивыми глазами свою утешительницу. Только через минуту сообразила, что прижимаю плечом к уху телефонную трубку, из которой доносится ее бодрый голос.

– Соскучилась, – пробормотала я.

– Мы по тебе тоже, но выражаем это мягче и естественнее, – заметила она.

Увиденное мною могло быть только галлюцинацией, и в четырех стенах это само собой разумелось. Поэтому я поболтала со своими почти эйфорично.

– Поля, такие резкие смены настроения детей обязаны по уверениям медиков настораживать родителей на предмет наркотиков, – заключила мама. – Мне уже настораживаться?

– Отдыхай безмятежно, – сказала я. – Ты же знаешь, я и без дури дурная.

– Да, это лучший повод для безмятежности, – вздохнула она. – Мы с Севушкой сейчас отправляемся в зоопарк. А ты куда?

– На балкон, – вырвалось у меня.

– Уборку затеяла? Не буду мешать благому порыву. Не бросай, не доделав, как обычно.

– Тут бросишь! – взвыла я, снова переставая владеть собой.

Мама радостно засмеялась, наверное, вспомнив нечто связанное с моим младенческим неумением доводить дело до конца. Но вместо того, чтобы и меня поразвлечь, вдруг сурово потребовала отчета:

– Ты, собственно, у кого прибираешься, дочка? Если мне память не изменяет, у тебя не балкон, а лоджия. И у Измайлова тоже.

– А я сказала балкон?

– Поля, осторожней там. Надо сначала рвать с одним мужчиной, а потом заводить следующего. Тем более, если предыдущий вооружен пистолетом. И вообще, что у тебя за манера сразу разбирать чужой хлам!

– За кого ты принимаешь моих знакомых? За профессиональных старьевщиков? – автоматически отозвалась я.

И, вспомнив с ее подачи об Измайлове, почувствовала дрожь в коленях и плюхнулась на стул. Мама не дождалась клева признаний, свернула заброшенную удочку и дала отбой. Все мои преступные художества промелькнули передо мной, будто я умирала. «Вик меня точно застрелит. Только не за измену, а за использование фальшивых документов. Обидная причина. Нет, мне все померещилось. Я должна в этом убедиться, и ноги моей больше тут не будет. Какое-то ведьмацкое логово с глюками», – пылко думала я и не шевелилась. Еще немного себя поуговаривала, после обругала, затем поумоляла, но все-таки выволокла на балкон. Увы, из открытой коробки в никуда по-прежнему смотрели какие-то бесцветные глаза молодого покойника. Я зажмурилась, едва не убившись, преодолела крутой балконный порог и набрала номер Виктора Николаевича Измайлова. Слушала гудки и душила в себе желание сжечь паспорт, регистрационную справку, диплом, выбросить ключи от этой и не вылезать некоторое время из собственной квартиры. Но полковник откликнулся. Я обреченно и сбивчиво поздравила его с тем, что он бесперебойно нужен обществу.

– Давненько ты не множила моих седин, – упрекнул Вик.

– За все приходится платить, милый.

– Боюсь, на этот раз и тебя расплата не минует. Жди, скоро приедем.

– С Балковым? – спросила я.

– И с Юрьевым, детка, и с Юрьевым. Должен же кто-то сказать тебе, что мы все думаем.

– Только следи, чтобы он не сделал то, что все вы мечтаете сделать, – жалобно попросила я.

– В смысле? – рыкнул Измайлов.

– Чтобы не пришиб меня ненароком.