- -
- 100%
- +
Доклячившись мыслью до столь очевидного вывода, я уперлась в частокол загадок, который мне сразу не понравился. Жизнь есть преодоление препятствий, так что напрягли меня не сами колья, а незнание за ними сокрытого. Недавно я рьяно защищала дочку своей скорой на суд и расправу подруги. Ребенок не сообразил, что девица в темнице с косой на улице – это морковка, и мать немедленно зачислила его в бесперспективные тупицы. Моя мама говорит, что перестала «развивать» меня народной мудростью после многочасовой истерики, в которую я впала из сострадания к деду, напялившему, вероятно в припадке старческого слабоумия, сто шуб. Тут одну мутоновую из последних сил носишь, ждешь, не дождешься, когда легкую куртку из шкафа достанут. Я ревела ревмя и твердила: «Конечно, сидит – встать не может, конечно, кто раздевает, тот слезы проливает – жалко же его, он вспотел». Утешить меня тем, что старый мученик символизировал собой луковицу, не получилось. Мама при мне ее чистила, давала нюхать, плакала то ли от летучих веществ, то ли от бессилия, то ли от злости – бесполезно. Поэтому я с чувством объяснила подруге, что надо было переехать из Москвы в деревню, родить дитя на грядке, завернуть в тряпицу, положить под деревце и продолжить рыхлить и окучивать. А, как поползет, научить зубами сорняки дергать. А, как заговорит, экзаменовать по предмету овощеводство в игровой форме. Так же с любой загадкой. Чтобы справиться, необходимо жить в гуще разгадок. Представив себя в окружении множества супостатов, я едва не вернулась в детство до конца своих дней. Пришлось воспользоваться обычным приемом: вслух с собой побеседовать. После такой выволочки я ощутила повышенную готовность расшатывать и выдергивать любые колья, пробиваясь вперед, в неизвестность. Только бы не слышать больше собственного нудного морализаторства.
Предположим, Петр специально снял квартиру у безалаберного хозяина на окраине, чтобы убить Сереброва и оставить в ней его труп. И зовут Петра иначе, и не часто он в этой дыре появлялся, и договор с Иваном не заключал – виделись всего раз. Так что фоторобот подозрительного съемщика мало поможет сыщикам. Особенно, если расплывчато описанное Верой Сергеевной воплощенное середнячество облачится в дорогой костюм и усядется за руль иномарки. А такой вариант возможен. С кем попало Николай Николаевич в панельную душегубку не сунулся бы. Из возраста, в котором реально заманить человека в чужую нищету, он давно вышел. Словом, убийца знал, что скромного Петра никогда не найдут, ибо его попросту не существует. Он поручил мертвое тело заботам Ивана или следующего жильца и полиции. Тогда последней впору было сочувствовать. Особенно одному полковнику, который веско изрек: «Труп вот-вот будут с балкона убирать». Да пожелай Петр его вывезти, заплатил бы хозяину еще за месяц, лишь бы тот не появлялся в квартире. А, скорее всего, вызвал бы такси, как-нибудь сволок коробку – второй этаж, два лифта, прокатился до другого медвежьего угла… Можно, можно было избавиться от главной улики. Я понимала, что выдумала Петра, интересного мне. Мужчина, который не заказывает врага, а убивает его сам, предварив убийство театральный действом перевоплощения. Это новое, которое хорошо забытое старое.
Гораздо тоскливее было думать, что какой-нибудь неудачливый разведенный Петр случайно встретил на улице одноклассника или сокурсника Кольку Сереброва и позвал выпить. Тот оставил машину на стоянке и поехал с ним. Сложные чувства иногда вызывают такие встречи. А, приняв на грудь, тот, который не смог стать бизнесменом и добраться до денег, смог ненароком сильно толкнуть Сереброва и обеспечить ему неудачное падение. Или пырнуть ножом наугад и попасть в жизненно важный орган. Когда вернулся в разум, изобретательно спрятал труп, вымыл посуду, пол, прошелся тряпкой по мебели. Здраво рассудил, что даже оставь он тело в картонном саркофаге на балконе, шанс его поимки один к стольким миллионам, сколько мужчин в Москве, если он вообще москвич, и смылся. Такого Петра достать еще сложнее.
Но худшим представлялся мне вариант подбрасывания трупа Петру ли, Ивану ли. Сколько человек пожило в квартире за год? Пять? Десять? И все были в курсе требований Веры Сергеевны относительно мер безопасности – цепочка накидывается на дверь тамбура только на ночь. В прочие часы при наличии ключей, изготовить дубликаты которых – раз плюнуть, вход свободный. Последили за тем же Петром, приноровились к его распорядку, переодевшись в какую-нибудь спецодежду привезли тело в коробке, переложили в стоявшую на балконе, вышли. Никто никогда внимания не обратит. Не исключено, что лично против хозяина и жильца эти подонки ничего не имели. Просто измывались над полицией. Дескать, разбирайтесь, болезные, кто к кому и что к чему. Чем дольше провозитесь, тем меньше вероятность, что и шальная сыщицкая удача, которая действительно есть, и которую редко принимают в расчет преступники, вам хоть подмигнет.
Самым простым для следствия было бы «назначить» убийцей Ивана. А что такого? Хозяин совершил преступление в отсутствие или сразу после ухода Петра. И труп на балкон пристроил сознательно. Надеялся, что его не заподозрят, если он будет, как ни в чем не бывало, сдавать жилплощадь. Иван, кстати, мог и соврать мне, будто не подписывал с Петром договор. Он понимает, что именно таинственный съемщик окажется под подозрением, и что сыщики не должны выйти на него ни в коем случае. Ужас, а вдруг Иван и Петра тоже умертвил? От такого смелого предположения у меня голова закружилась. Надо было немедленно звонить полковнику. Я спешно принялась изобретать мотив убийства Сереброва, чтобы отвлечься. Инстинкт сохранения любимых людей грубо подсказал: если я сейчас предложу Виктору Николаевичу искать в городе еще один труп, его может хватить кондрашка. Пусть уж сам дозревает до экстравагантных выдумок. Когда обычные версии одна за другой не подтверждаются, он, бывает, такое выдает, что я пару недель безоговорочно верю – мы с ним парные сапоги. Так, причина… А если Серебров тоже племянник почившей тетушки, не поддерживавший с ней отношений? Поздно узнал о ее переселении в лучший мир, предъявил Ивану претензии. Тот позвал его посмотреть наследственный замок. И избавился от родственника. Тогда, может, он и тетушку того? «Полина, остынь»! – велела я себе. И не без труда вновь переключилась на Сереброва. Сама квартира могла привести того на окраину. Хотел спрятаться от кого-то там, где его вряд ли будут искать? Любовницу собирался поселить подальше от привычных мест обитания жены и богатых друзей? Тогда не он ли тот «хмырь», который якобы пожалел денег на залог? Вдруг, наоборот, достал полный бумажник валюты? У Ивана в башке помутилось, он убил и ограбил Сереброва. Скажем, во вторник, после ухода Петра. Ведь в понедельник вечером коммерческий директор мог просто загулять и не явиться домой. А на следующее утро решил взглянуть на квартиру, прежде чем трогаться в свой «Реванш» и объясняться по телефону с женой. Иван же, упаковав тело, начал метаться. Сначала собирался вывезти труп, поэтому отказал мне. Пораскинул мозгами, сообразил, что одному не справиться, а привлекать кого-нибудь слишком рискованно. И обрадовал иногороднюю девушку, мол, плати и заселяйся, милая, век Москвы не забудешь…
– Хватит, – громко сказала я, чтобы услышать. – Пока не выдумала поводов убийства Сереброва для самой себя, иди, готовь Вику ужин. Музыку послушай. Отрешись.
Я и не представляла, насколько устала думать о мерзком преступлении. Мигом выскочила из кресла, будто наказание покоем кончилось. Настроение вскипело радостью. И я понеслась на второй этаж к Измайлову, счастливо бормоча: «Сейчас я ему что-нибудь эдакое, с миндалем»…
А могла бы и с трюфелями, и фламбэ. Полковник не заметил бы. Он был непроницаем, как водопад. Ведь знаешь, что за частыми струями и обильными брызгами – скала. И почему-то все равно силишься разглядеть.
– Вик, милый, – не выдержала я, – ну, прости за паспорт, диплом, регистрацию. Будешь перевоспитывать?
– Нет. Чертовски хочется верить, что ты поняла, в какие неприятности меня втянула?
– Конечно! Только об этом и думала все время, пока ждала тебя! – воскликнула я, совершенно искренне полагая, что так оно и было.
Вовсе необязательно безостановочно себя ругать. Если совесть есть, она мается в автономном режиме, когда голова занята другим. И неожиданно выдает результат маяты – «прости» и нервная дрожь пальцев, которую я с удивлением сначала увидела, потом ощутила, берясь за чашку. Вик тоже не упустил из виду проявление моего подсознательного самобичевания и усмехнулся:
– Надеюсь, ты придумала, как я должен вытащить тебя из этого дела?
– Да напишите в протоколе, что о трупе вам сообщил какой-нибудь аноним. Или осведомитель. А еще лучше, что Юрьев снял у Ивана квартиру и обнаружил на балконе кое-что. Это же формальность.
Последнее я брякнула напрасно. Вик недовольно посмотрел на меня и снова замкнулся.
– Мне не дождаться твоего прощения, милый? Тогда спокойной ночи. Юрьев с Балковым в засаде, надо полагать? А под балконом кого-нибудь поставили? Второй этаж, остекления нет, охотники за трупами могут попробовать забраться с земли. Потому что если Вера Сергеевна уже заперлась на цепочку, не побеспокоив ее, дверь тамбура не откроешь.
Измайлов сжимал и разжимал кулаки, кусал губы и вдруг расхохотался.
– Вик, ты чего? – тихо спросила я.
Полковник еще с полминуты предавался очищающему душу занятию, а потом весело бросил:
– Потрясающе! Неисправима в принципе. Неспособна на раскаяние и покаяние совершенно.
– Положим, раскаяние выражается покаянием. Покаяние – извинениями. Ты знаешь еще какие-то способы?
– Угу. После извинений надо вести себя соответственно. В данной ситуации ни слова больше не произносить об убийстве. Я уж было решил – выдержишь и молча удалишься. Ладно, детка, тебе сегодня досталось. Испугалась порядком. Расслабься, ребята взяли двух красавцев, после того, как те убедились в том, что труп в коробке, и начали заклеивать ее скотчем. Вошли спокойно под вечер, двери тамбура и квартиры открыли дубликатами ключей. Вынос тела занял бы не более трех-четырех минут.
– Ой, Вик, поздравляю! Но это очень, очень странно.
– Что именно?
– Приход за трупом. Ты гений, я не льщу. Как ты догадался? Вопреки логике.
– Чьей? – упрямо не терял обретенного дружелюбия полковник.
– Чьей угодно, милый. Я, например, пришла к выводу, что труп оставили в квартире специально.
– Зачем?
– Чтобы вас с толку сбить.
– Ты еще маленькая. А взрослые дяди, способные на убийство, понимают, что если вынести ночью труп, разумеется, без упаковки из квартиры в подъезд или запихнуть в лифт, то шансов раскрыть преступление у нас заметно поубавится.
«Будто сейчас их у вас не меряно», – подумала я, но рта не раскрыла. Вик мог говорить правду. Мог стараться меня запутать. Какое это имело значение? Передо мной на кухонном табурете восседал утомленный гордый победитель. Сказал, явятся голубчики в ближайшие часы, и те явились. Я не устояла и разделила с ним успех без колебаний.
2
С утра зарядил дождь. Он был какой-то робкий – прольется и уступит солнцу, снова попробует и затаится в тучах. Но я с удовольствием пробежалась. И смиренно выслушала за завтраком признание Измайлова в том, что ему нужно в управление. Подумаешь, воскресенье наступило. У полковника ненормированный рабочий день, ненормированная жизнь. Спросила только:
– А квартиру опечатали? Можно мне туда съездить? Вдруг Иван позвонит.
– Поленька, очнись. Для тебя эта история закончилась. Занавес.
– Точно, Вик. Короли и шуты стирают грим, переодеваются и становятся неузнаваемыми. И влипают в другие истории, подчас не менее захватывающие, чем на сцене.
– Сентиментальный бред.
– Нет, милый. Ты не хуже меня знаешь, что ничего путного от явившихся за трупом отмрозков добиться не удастся. Вам необходимо, чтобы квартира была обитаемой. Не обижайся, пожалуйста, но тело Сереброва никому не нужно, разве что родственникам.
– Женское коварство, – проворчал полковник. – Вчера называла меня гением и сама целовала, а сегодня…
– Вик, ты гений. Ты предрек, что труп будут выносить. Но оцени действие трезво – оно бессмысленно. Когда Балков задал тебе вопрос об этом самом выносе, ты, не раздумывая, сказал: «Хотел Полину отсюда отвадить». И привадил. Вик, в этой однокомнатной конуре есть еще что-то. Его будут искать. Искателям надо мешать хотя бы своим присутствием. По-другому убийство вам не раскрыть. Я обещаю, что не буду там жить. Но наведываться, показываться можно. Вспомни, перед тобой не Полина Данилина, а Елена Емельянова из Нижнего Новгорода, которая завтра идет в «Реванш» на работу. Скажем, вчера я прибралась и отправилась ночевать к подружке. А сегодня вернулась домой. Почему бы вам не побеседовать со мной, как с остальными? Вам не следует опечатывать дверь, чтобы не вспугнуть меня. Человек, ухитрившийся снять квартиру с мертвецом, сыщикам по меньшей мере интересен. Вы ведь будете опрашивать соседей. Пусть Вера Сергеевна меня пожалеет. Снять жилье за такие деньги и попасть в переплет. Кроме того, незавидное мое положение обязывает позвонить Ивану и потребовать назад аванс и залог. Но не раньше, чем вы меня посетите и расскажете, что произошло. А просто исчезать глупо. Не может приезжая девушка, отдав последние баксы, уйти бомжевать, даже не попытавшись их вернуть. Не подставляй меня, милый. Вам пока ничего толком не известно. А я не хочу, чтобы преступники заподозрили во мне конкурентку, которая умыкнула нечто и скрылась. Во тогда меня будут вычислять. И вычислят. Тогда я буду в опасности.
Я несла все это, не вдумываясь в смысл. Приступ красноречия вызвало плескавшееся в башке горячее желание участвовать в дальнейшем расследовании, не важно, в каком качестве. Если бы Измайлов меня не перебил, я изобретала бы еще какие-то доводы. Но ему хватило.
– Стоп! Ты полагаешь, что ранний выход из образа Елены Емельяновой равнозначен для Полины Данилиной гибели?
– Аргументы приведены, Вик. Подброшу еще один от интеллектуальных щедрот. Иван видел меня и документы. А если он как-то связан с «Реваншем»? Представляешь, обнаружит в фирме пропавшую жилицу, которая безвозмездно отдала ему деньги? Позволь тебе напомнить, милый, что вы еще не распределили роли. Причастен Иван к убийству? Или сослуживцы Сереброва подсуетились? И еще. Я многократно пуганая журналистка, как справедливо в кои-то веки заметил твой любимчик Юрьев, а не учительница начальной школы из семьи библиотекарей. Мы с тобой в состоянии вдвоем разобраться? Или тебе надо посоветоваться с Борисом о моей участи?
– Та-а-ак, надавила на самолюбие. А перед тем пыталась внушить, будто я несправедливо распоряжаюсь твоей жизнью. Нет, детка, ты – типичная училка. Только я не первоклассник.
– Ты второгодник, Вик.
– Злишься?
– Злюсь.
– Тогда поезжай в свою квартиру.
– Еще раз, пожалуйста, милый.
– Поезжай в свою квартиру. Не выключай сотовый. Никому не открывай дверь. Если позвонят по телефону, говори, что сейчас занята, пусть попытаются еще раз через часок. И связывайся со мной каждые тридцать минут. Насколько я тебя знаю, ты не отступишь. А так хоть под контролем будешь.
– Слушай, приятно, что настолько знаешь. Только почему под контролем? Лучше уж под защитой.
– Мед, да еще и ложкой? – рыкнул полковник.
– Ты прав, не отступлю, – не стала дразнить его я. – Представь себе, каково сейчас Елене Емельяновой.
– Раздвоение личности, – грустно констатировал полковник. – Одно утешает: говорят, это лечится. Поиграй, детка. Но не заигрывайся. Ладно?
– Ладно. Когда я тебя подводила!
Он засмеялся. Я погладила его по руке, он меня по коленке. Встал. И ушел в управление.
Я была тронута. Обычно Измайлов запрещает мне даже речь заводить о его работе. Или все-таки службе? Как бы его бдения не назывались, у него есть право любить, беспокоиться, стараться ограждать от стрессов, но не запрещать. Поэтому я постоянно бунтую. Но в данном случае все сложилось иначе из-за недействительных документов. Сказал бы: «Не поедешь», и осталась бы дома. Потребовал бы второй комплект ключей, и сдала бы. Не разрешил бы трудиться в «Реванше», и искала бы другое место. Тут я прозрела – авантюры отменяются. Не только он меня, я его тоже знала. Если прозвучало «езжай», значит, Виктор Николаевич был уверен, что ничего со мной не случится. Он побаловал меня после, надеюсь, достойно пережитого страха. Всего лишь.
«Ну и пусть, – подумала я. – У кого как, а у меня неизменно возникает ситуация „этого никто не мог ожидать“. Просчитаю сто десять вариантов, реализуется сто одиннадцатый. Надо отправляться, пока Вик в эту зловещую квартиру Юрьева не пригнал. С него станется, с контролера. Доберусь первой и не пущу Бориса. Полковник никому не велел открывать. Пусть капитан стережет в подъезде, если больше нечем заняться».
Собиралась я торопливо. Вряд ли Измайлову пришло бы в голову оставлять нас с Юрьевым наедине, после того, что я вытворила с паспортом: кто-то из двоих мог пасть в рукопашной схватке. Но, коли уж расследующий убийства полковник дозволил поиграть, упускать возможность не стоило. Ибо, что наша жизнь? Вот и я о том же.
3
В коридорчике горел свет. Едва я вставила ключ в замок своей двери, рывком открылась соседняя, и в ее проеме предстали Вера Сергеевна с нездоровым румянцем на тугих еще щеках, а за ней вторым рядом – плотный мужчина лет шестидесяти от роду, худой высокий парень с красиво очерченным ртом и молодая светловолосая толстушка. Семейство глядело на меня и безмолвствовало.
– Кто к нам пришел? – крикнул выбежавший из комнаты мальчик лет восьми, похожий более на дедушку с бабушкой, чем на родителей.
Мать отработанным движением поймала его за рубашку, попросила не мешать и отправила, откуда явился. То, что попросила, а не велела, мне понравилось. Я поздоровалась. Четыре головы молча синхронно кивнули. Я сообщила, что рада видеть их всех вместе.
– Елена, вы вернулись? – неуверенно спросила Вера Сергеевна.
– Да. Вчера последний раз ночевала у подруги, отметили ее освобождение от меня. Взяла свой ноутбук и домой. Не ожидала столь торжественной встречи здесь. Вы за меня беспокоились?
– Скорее, не за вас, а из-за вас, – укоризненно процедила сноха, явно пытаясь на глаз меня взвесить, и подозрительно косясь на мужа.
– Сорок семь килограммов за счет диеты и гимнастики, – щедро облегчила ей жизнь я.
– Что? – нервно воскликнула Вера Сергеевна.
– Какова суть претензий, уважаемые соседи? Я ушла примерно через час после нашего с вами, Вера Сергеевна, знакомства. Дверь захлопнула качественно, думать о цепочке было рано…
– А потом в квартире толклось множество каких-то мужчин, нас звали в понятые, в общем, на балконе в коробке из-под телевизора нашли труп парня. Кошмар! – выпалила блондинка.
Не только глаза ее, а, казалось, и зубы блестели злобно. Вот так всегда с полными женщинами – стоит упомянуть диету и гимнастику, звереют.
– Не может быть! – отступила я, сообразив, что картинно отпрыгнуть в такой тесноте не получится. – Господи, спасибо, что не занес меня вчера на балкон. И вам спасибо, что предупредили. Сейчас же позвоню хозяину, потребую назад деньги и уеду к подружке. Повезло еще, квартиру не опечатали.
– Опечатали. Но час назад с нами беседовал капитан Балков. Он, уходя, почему-то снял бумажку, – сообщила Вера Сергеевна.
– Наверное, чтобы вас не вспугнуть, – приветливо улыбнулся обладатель изумительного рта.
Мать оглянулась на него. Даже на секунду обратившийся ко мне затылок ее выражал негодование. Жена ткнула шутника в бок. И он безразлично уставился в замкнутое пространство. Тут дверь тамбура отворилась, и на пороге возник полковник Измайлов собственной персоной. Я едва не бросилась ему на шею с воплем: «Милый, избавь меня от этих скучных людей»! Виктор Николаевич посверлил меня испытывающим ехидным взглядом и мрачно спросил Веру Сергеевну:
– Пропавшая жилица, надо думать, нашлась?
Дружная семья в ногу сделала шаг назад. Жена, мать и бабушка в одном побледневшем лице раздраженно пробормотала: «Я же просила захлопывать до щелчка, Елена. Именно, чтобы никто не вошел». И потянула за ручку, мигом образовав между нами обитую черным коленкором преграду. Проблеск света в глазке на ней сразу исчез. Кто прильнул к нехитрой оптике, было ясно.
Вик понимал, что все еще на публике. Он махнул перед моим носом удостоверением и быстро сказал:
– Майор Иванов. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.
– К-кто? – переспросила я, давясь смехом.
У меня едва хватило сил открыть и пригласить:
– Проходите, господин майор.
– Здоровее было бы отрекомендоваться генералом? – прошипел Измайлов, оказавшись в прихожей.
– Ну, хоть подполковником. Самопонижение в звании не плохая примета? Не разжалуют?
– Я не суеверен.
– Вик, не обижайся. На самом деле, конспирация – это что-то. Ты подозреваешь мужскую половину четверки за стеной? Я бы остановилась на женской.
– Поленька, между прочим, люди вчера пережили шок. Когда я уходил, в коридорчике удушающе пахло корвалолом. А ты почему-то не сочувствуешь.
– Потому что не выношу, когда четверо выходят на одного, тем более на одну. Но согласись, милый, у них были и возможность, и мотив. Ключ от старого английского замка подобрать нетрудно. Потом, сплоченное семейство с прежней хозяйкой двадцать лет душа в душу сосуществовало. Возможно, она им давала ключ, когда уезжала. И они сделали дубликат. А двоих мужчин более чем достаточно, чтобы заломать Сереброва.
– О мотиве не забудь.
– Зависть. Им тесно в трехкомнатной, им действительно не помешала бы соседская квартира. Но она досталась оболтусу, который даже жить в ней не собирается. Она его обогащает. Вынести такое мало кому удастся. Они убили Сереброва по неизвестным нам причинам, а труп подбросили Ивану. Им будет легче, если убийство повесят на него, отправят в тюрягу, и квадратные метры надолго опустеют. Или они вынуждают наследника продать им собственность по дешевке. Как бы эти любители корвалола не додумались умерщвлять всех съемщиков. Петру повезло – у них уже было мертвое тело. А вот на мне везуха может и отдохнуть.
– Юморок у тебя дегтярный, – не одобрил моего выступления Измайлов. – Поленька, нам необходимо серьезно поговорить.
Будто предполагались иные способы времяпрепровождения в этой квартире.
– Если необходимо, поговорим. Я принесла турку, чашки, кофе и нормальную воду.
– А я купил две булочки.
От такого признания я чуть не прослезилась. Снова чуть не. Плохо. Когда мне раз за разом приходится недовыражать чувства, последствия измеряются во многих децибелах.
– Откуда ты знала, что я приду? – спросил Измайлов, узрев на столе свой бокал, которым редко пользовался дома.
– Я не знала. Я хотела, чтобы ты пришел, вот и захватила.
– Черт, а разговаривать все равно надо, – не без сожаления отставил нежности полковник.
– Тогда начинай. А я сварю кофе.
Газовой плите было лет тридцать с большим. Слабое, но хотя бы равномерное пламя выдавала лишь одна конфорка. Пользоваться остальными я поостереглась бы.
– За сколько ты это сняла? – поинтересовался Вик. – Идеальное место для выработки чувства брезгливости.
– За семь сотен. В месяц. Английский гость моей приятельницы подобрал себе жилье в центре города по Интернету. В смысле московское жилье подобрал, будучи в Лондоне. Она, наивное создание, скаталась в агентство, заплатила тысячу баксов за каждые сутки пребывания, коих всего намечалось десять, взяла ключи и не додумалась проверить. Он прилетел, подруга сразу привезла его в снятую, заметь, однокомнатную квартиру. А там стены в кетчупе, пол в жирных липких пятнах, сантехника разбита, кафель грязный, по углам бутылки и ошметки, не разберешь чего. Ремонт, оказалось, сделать проще, чем отмыть. Ладно, извинились, за день приведи в надлежащий вид. Поселила. К вечеру у него сломался унитаз, телевизор показывал в пол-экрана, розетка искрила, и он недоумевал, почему из крана с горячей водой ничего не течет. Бедолага разделся, успел намылиться, но смыть пену для душа было уже нечем. «Только не выходи в подъезд звать дворника», – засмеялась она. Он не понял. К концу ее рассказа о злоключениях инженера Щукина, дали кипяток. Тогда до гордого брита дошло. Остальное было поправимым: звонок в агентство, обещание прислать утром сантехника, телемастера и электрика. Она опять доверчиво не уточнила, на которое утро…
– Хочешь – верь, хочешь – не верь, детка, но я не отказался бы сейчас от бытовых проблем, – соизволил улыбнуться Измайлов.
– А какие у тебя?
– Твои.
– Вик, я оценила. Ты нашел своеобразную, но четкую форму приглашения к сотрудничеству.
– Кого? – опешил полковник.
– Меня.
Измайлов обеими руками взъерошил шевелюру. «Сейчас будет рвать на себе волосы или погодит»? – подумала я. Он предпочел отпить кофе. Я испытала беспредельное разочарование – теряла способность вызывать в мужчине яркие эмоции. А мне еще нет тридцати. Что же будет дальше?