Секрет моего начальника

– Мам, но ведь мужчины сейчас действительно не торопятся жениться, – вдруг тихо и серьезно перебила меня дочь.

– Сейчас? Да когда они торопились-то? Думаешь, раньше «под залет» все свадьбы игрались? Черта с два, извини, пожалуйста. Три четверти героев клялись, что девка забеременела неизвестно от кого, их отцы грозились начистить морды потенциальным мошенникам-родственникам, а их матери уговаривали абортировать будущих внуков у знакомых гинекологов. И никаких денег, заметь. Ну, а главами оставшейся четверти семейств были карьеристы перед самым высоким своим назначением. Эти боялись огласки художеств чада. Готовы были терпеть потаскушку, которая соблазнила легкомысленного бедного мальчика. Соглашались на брак с такой дрянью. А потом очень прикипали к внукам… Но, знаешь, дочка, и без трагических нот в нашем кругу слово «женить» употреблялось гораздо чаще, чем «выйти замуж». Особенно перед распределением. А вот почему у американок бракосочетание – главный праздник в жизни?

– Меняется все и у них, – не захотела обсуждать иноземные нравы Арина.

– Да, все вы то бредете, то скачете галопом в модных направлениях. А в реальном быту модным становится только удобное, – проворчала я. – Сожительство удобно обоим партнерам? Удобнее брака? Дешевле? Значит, ему и побеждать. Дожили: рутинное оформление отношений – свидетельство либо большой любви, либо громадной подлости одного из двоих. Того, кто решил эксплуатировать или монетизировать любовь другого.

– Ты все переворачиваешь, мам.

– Не я. Вы, молодые. А оно стоит, как стояло, в какой бы цвет его ни красило каждое поколение. Пойми, изменить можно все, кроме человеческой природы. Во все века удавалось изменить антураж, причем ценой неимоверных жертв первопроходцев. Начинается всегда с идеи. Потом фальстарт – те самые жертвы. Затишье. Наконец созревают экономические условия и – вуаля! – мир другой. Но только не в части физики, химии, физиологии…

– Все, тебя не остановишь. И не переубедишь, – скучая, вздохнула Арина. – Мамочка, геном расшифровали! Скоро человеческая природа будет такой, как надо.

– Кому? – мрачно спросила я. – Феминисткам или богатым самцам, которые угнетают женщин? При современном оружии – это война полов, кровавая и жестокая. Где гарантии, что в ней победят не мужчины? И какие правила игры они установят после победы? Кстати, большинство баб окажется на стороне этих самых мужиков. Их предательство будет самым горьким уроком тем, кто думал, будто все обладательницы вагин мечтают учиться, делать карьеру, унижать любовников и делить с законным мужем домашние хлопоты и воспитание детей. Природа, девочка моя. Мужчины с удовольствием позволят женщинам работать, обеспечивать себя и детей, менять сексуальных партнеров, изгаляться над словами и вообще речью на любых языках. Они даже согласятся вести хозяйство и возиться с ребенком, если жена обеспечит семью материально. Но попробуйте доказать им, что они люди второго сорта.

– Они же это доказали нам.

– Да, потому что без их физической силы и готовности погибнуть за веру, царя и отечество человечество не выжило бы, не сформировалось. И потому что деньги всегда были у них. А теперь нужны века: мужчины изнежатся, обнищают, разучатся конкурировать между собой буквально во всем. Ну, разве что во внешней привлекательности еще будут соревноваться. Тогда отдавшие им косметику, моду и прочее, что отвлекает от неустанного труда, женщины легко возьмут власть. Только как бы природа раньше не подсуетилась. Знаешь, одна-две вроде невинные мутации – и через тысячу лет мальчики станут девочками, а девочки мальчиками. И самое обидное, что все начнется сначала.

– Ты не консерваторка, мама. Ты ретроградка, – пригвоздила дочь. Она измывалась над русским, то есть была в тренде. Как-то на досуге я ей напомнила, что генеральша – это жена генерала, а докторша – жена доктора. «А, теперь понятно, почему наши говорят „докторка“, – равнодушно бросила Арина. Тут я напряглась. Она не покаялась в досадной ошибке – журфак окончила, между прочим. Нет, девочка просто сослалась на «наших», которые не забыли правил словообразования. Хваленая самостоятельность мышления ее поколения не выдерживала элементарных проверок.

– Ты наверняка обсуждаешь это с подружками, – не повела бровью, в смысле не занялась немедленно лингвистикой я. Современные девушки виртуозно уводят разговоры в сторону и бросают там собеседника петлять в одиночестве. – Вы весело смеетесь над отсталостью родителей. И главное, прекрасно знаете, как жить, чтобы преуспеть во всем. Разбитые лбы, слюни, слезы и сопли будут позже. Годам к сорока пяти, полагаю, когда даже до самых тупых дойдет, что они не всесильны и зависимы, много от кого и чего. Но я прошу тебя, дочка, мое мнение во внимание принимай, ладно? Я всегда буду старше тебя, всегда первая пройду путь, которого ты еще даже не видишь. Ты же умная девочка, понимаешь, что мои путевые заметки надо, как минимум, выслушивать и иметь в виду.

Вот примерно так мы беседовали. Однажды знакомая спросила, о чем мы с дочерью болтаем за чаем. Пожаловалась, что у них с отпрыском темы давно иссякли. Я изложила без подробностей. Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. «Актерствует, – подумалось мне. – Уже блефаропластику пора делать, а дама все магический взгляд очей изображает». Она прищурилась и глядела, молча. Ничего ядовитого мне в голову не пришло. Я сложила руки со сцепленными пальцами на коленях, демонстрируя, что пантомиму до конца досмотрю, но аплодировать не намерена. Моя визави закрыла правый глаз и сверлила меня левым. Потом наоборот. И наконец, спросила:

– Надежда, ты идиотка? Зачем девчонке мозги окончательно сворачивать? Для общих и абстрактных рассуждений у любого поколения есть свои кумиры – пишут, снимают, лекции читают. А мать должна объяснять про реальность, про здесь и сейчас. Как послать надоедливых прилипал в офисе, не дать им выезжать на ее горбу, как улыбнуться хорошему мужичку, чтобы и приличия соблюсти, и заинтересовался. В конце концов, как отвадить женатого козла, если он наглеет и проходу не дает. Ты же умная баба и отлично знаешь, чем все кончится. Пять процентов сделают на «новых веяниях» научную карьеру, пять – блогерскую, пять – предпринимательскую. А остальные, если не придут в разум, будут всю оставшуюся жизнь умножать их благосостояние из своих невеликих зарплат. Так зачем ты тратишь время на дурацкие споры? Выискивай среди ее друзей примеры неудач, смены взглядов и так далее. И тычь в нос без устали. Сама понимаешь, с каждым годом этого добра будет все больше и больше. Эх, мне бы дочку, я ее четко направила бы в сторону достойного мужа, чтобы не отвлекалась на кретинов и подонков. С сыном не очень получается: мало того, что амбиции зашкаливают, так ведь мальчишка может их и реализовать. Тогда мама, которая в него не верила, останется за бортом. Лучше не пытаться ломать. Он умный, жениться сам не хочет, пока чего-нибудь не добьется, а в его проекты я не лезу.

Я успокоилась. Ни у одной мутации не было шанса изменить твердую поступь эволюции к сохранению того, что есть, пока такие семейства блюли устои. Проводила гостью.

– Мам, что это было? – шепотом спросила Арина, подслушавшая часть нашего разговора в гостиной из коридора.

– Человеческая природа во всей красе и мощи. Ты ее собралась менять? Пропагандой? Генетическими экспериментами? Дохлый номер. А сын преуспеет обязательно. Он владеет современным дискурсом, он использует все ваши заморочки для своего обогащения…

– Слушай, она просто отсталая дремучая тетка, – засмеялась моя неразумная дочь. – Ее муж неудачник, срывающий на ней зло. А сын ботан, который вертится под ногами у креативных ребят и называет это своими проектами.

– О, вы все такие проницательные или ты одна? – Я просто обязана была ответить на ее смех хохотом, но у меня не получилась даже усмешка. – Она доктор биологических наук, профессор. Муж – генеральный директор крупной фирмы. Сын – экономист-международник. И есть в России тьма-тьмущая женщин, которые даже не поймут, с чего это вы тут в Москве о них беспокоитесь, и мужчин, которым невдомек, с чего вы на них взъелись. Но это было бы еще неплохо. Скорее всего, они о вашем существовании даже не догадываются. Ладно, девочки, развлекайтесь, сколько влезет. Жизнь все расставит по местам, как обычно.

– Мы с тобой никогда не придем к взаимопониманию, – пылко заверила меня Арина. – Две планеты на разных орбитах. Мне неприятно. Я думала, мы будем единомышленницами.

– По-моему, мама с дочкой могут любить и дружить и в разных галактиках, – закруглилась я.

Всегда твердила про любовь и дружбу. Бывало, хотелось рыдать от отчаяния, потому что она не в состоянии была меня понять. Бывало, непреодолимо тянуло втолковать ей, что она абсолютная дура и угробит свою молодость без надежды на спасение. Останавливало меня то, что гадостей про себя девочка наслушается от чужих людей. Вступать в этот хор, голосящий в основном из зависти и боязни конкуренции, матери было противно. Так я и балансировала годами между потребностью высказать то, в чем жизнь меня убедила, и боязнью снизить самооценку дочери.

В итоге заявила:

– Можешь обижаться, можешь не обижаться. Надеюсь, ты настолько умна, что предпочтешь второе. Я должна, я обязана говорить тебе о тебе все, как есть. Ведь только мне ты потом скажешь: «Мама, почему ты меня не предупредила? Я не хотела слушать, я не верила, но ты не имела права молчать, если знала, что у меня могут быть неприятности». Не обессудь, доченька, мне придется гладить тебя против шерсти хотя бы время от времени.

– Ты только этим и занимаешься вообще-то, – буркнула Арина.

– Да я высказываю вслух меньше четверти того, что приходит в голову. Потому что взрослее, опытнее и мудрее тебя.

– И от скромности не умрешь.

– Сама не умру и тебе не позволю, – засмеялась я. Иногда дочь присоединялась. Но с годами стала все чаще ограничиваться улыбкой, а то и вымученной ухмылкой. Чтобы рассмешить взрослого человека, нужен талант, а не просто бытовое чувство юмора. Это я поняла быстро.

Надо же, оказывается, если сосредоточиться, можно дословно воспроизвести разговоры с Ариной. С приятельницей, которая давно живет в Черногории, с которой мы уже и не переписываемся. Сколько же слов было произнесено за жизнь. И большая часть – напрасно. Я говорила одно, дочь слышала другое. Более того, мои поступки она тоже трактовала по-своему. Интересно, а с ровесницами и ровесниками мы тоже существовали в параллельных мирах?

Как же меня задело то, что в глазах собственного ребенка, самого близкого мне человека, я не такая, какой мне хочется быть! А ведь так часто приходилось себя контролировать, ломать, чтобы быть хорошей матерью. Досадно. Получается, могла бы и не маяться? Все равно оказалась бы во всем не права и много в чем виновата? Если честно, мне очень неприятно кудахтать по поводу разного восприятия прожитых бок о бок с Ариной лет. Все сильнее тянет написать правду: она лжет. Просто врет без зазрения совести. И картина мира у нее, попросту говоря, такая, какая ей выгодна.

Когда я окончательно усвоила, что дома ей хорошо, что уходить она не собирается, я это приняла. Не сразу. Хотелось остаться одной. Мне нужен был водораздел, чтобы прочувствовать, что я вырастила дочь. Я. Сама. Вырастила. Все по-настоящему – она может обойтись без меня. Какой-то второй подростковый период намечался – я жаждала самостоятельности, рвалась делать все, что взбредет в шальную башку, и ни перед кем не отчитываться. Да, еще с собственным замужеством кое-какие иллюзии донимали. Но время шло. Постепенно я смирилась. Затем обосновала сложившийся порядок вещей. И наконец, стала готова яростно его защищать как единственно верный. Нет, серьезно, почему человек должен куда-то перебираться из трехкомнатной квартиры в отличном районе, тратить деньги на заведомо худшее жилье? Почему он должен жить один, а не с мамой, с которой дружит? Зачем лишаться спонтанности бытия, когда можно взять и позвать друг друга на бульвар или в кино на последний сеанс? Двадцать первый век на дворе, кому как лучше, тот так и живет. Нам лучше вместе. А порознь не только хуже, но и глупее…

И тут произошло то, о чем Арина теперь сочиняет небылицы. Она, видите ли, резко захотела стирать белье по своему расписанию. Выбирать еду из той, что утром была приготовлена для толпы голодных клерков навынос и долежала до вечера. И главное, дать маме шанс устроить личную жизнь. Эта самая мама умоляла ее не пороть горячку и обсудить изменившуюся реальность трезво. «Что случилось? Ты же нормальная, объясни», – заклинала я. Дочь так и не призналась в своем романе. Я случайно услышала ее треп с подругой по телефону.

Мужчина предложил арендовать квартиру и начать жить вместе. Оплата аренды, еды и развлечений пополам. Ну, при мне действительно не стоило озвучивать такие условия совместного проживания. Я не ханжа, мальчики в качестве финансовых и бытовых партнеров часто оказываются надежнее девочек. И, если двое приехали с медными деньгами из тьмутаракани, этот вариант смущать не должен. Вопрос один: при чем тут секс? Ради него весь сыр-бор с равноправием нищебродов затевается? Уважающая себя и партнера женщина так низко опуститься не может. И вообще, зачем эта колхозная радость тридцатилетней москвичке? Поздновато экспериментировать. Все получилось так, как я зловеще предрекала. Неудивительно, что дочь предпочла скрыть от меня неполноценные отношения. Я решила излишней осведомленностью не бравировать. Дала ей шанс искупаться в унижении без свидетелей.

Арина переехала, когда я была на работе. Сказала по телефону: «Мамочка, ты желаешь мне счастья? Отпусти. Когда-то ведь надо». Я не стала уточнять, когда именно ее насильно удерживала. Принялась внушать себе, что жить одной упоительно, просто выворачивая наизнанку аргументы, которыми недавно убеждала себя в обратном. В конце концов, в нынешние времена главный ужас одиночек – не с кем словом перекинуться – не актуален. Как я ошиблась. Самым неуютным было открытие, что стоит вам с человеком перестать делить одно пространство, как все его и ваши попытки связаться начинают относиться к разряду «не вовремя». Вот на полчаса, на десять минут позже или раньше оживил бы он твой смартфон, и вы обязательно наговорились бы вдоволь, а то и встретились, чтобы прогуляться или перекусить. А так есть всего минута, чтобы набрать эсэмэску: «Извини, занята, позже». Когда освободишься и сообщишь об этом, получишь уже от другой стороны: «Извини»…

И еще поразило. Когда ты одна в доме, у тебя молниеносно возникают железобетонные привычки. Живя с дочерью, я легко исполняла вариации на тему. К примеру, могла приготовить ужин и вдруг решить, что обойдусь стаканом минералки с лимонным соком. Или предложить изменить маршрут прогулки по капризу. Оставшись без живой души рядом, я почему-то начала свято блюсти собственный распорядок. Не съесть то, что приготовила себе? Немыслимо. Свернуть в заинтересовавший сию минуту переулок? Зачем? Посмотреть комедию вместо мелодрамы? Да ну, еще настраиваться на другой лад, завтра посмеюсь. А я была уверена, что на свободе поведу себя иначе.

Жизнь Арины тоже состояла из открытий, которыми она не делилась. Но на расстоянии все угадывалось гораздо быстрее и точнее, чем вблизи. Насколько я поняла по ее неожиданно ставшими регулярными вечерним звонкам, продержалась она с любовником месяца три. Кудесник секса попался, не иначе. Стоило из-за него перекраивать и мою, и свою жизнь? Похоже, он начал занимать у наивной любовницы сначала четверть, потом половину своего взноса… Затем объявил о поисках работы мечты и жизни за ее счет. Что-то в этом роде всегда происходит с неопытными, но самонадеянными дурындами. Расстаться с ним ума у дочери хватило, однако с первого раза она явно не уразумела, что к чему. Через какое-то время ее занятость вновь начала мешать нашему общению, и длилось это с год. Девушка раздухарилась и намекнула мне, что, кажется, встретила свою судьбу. Вторая судьба делила с ней кров на тех же условиях, что и первая. Следовательно, должна была освободить место третьей. Так она и поступила.

Я насторожилась. Приехала к Арине. Сказала, что расставания с мужчинами даются женщинам тяжело, но зато вплотную подводят к необходимости трудиться и зарабатывать на себя самостоятельно. Она, бедняжка, закатила мне истерику, вопрошая, помню ли я еще хоть что-нибудь про любовь? «Попробуй еще раз еще с одним – и хватит, – вздохнула я. – Чувствуешь же, что надо менять твой подход к отношениям, а не мужчин». Ответ на эту невинную фразу был дан развернутый и грубый. Мне было так жалко дочку, что я не обиделась и не рассердилась. Спросила только, много ли ее одноклассниц и сокурсниц до сих пор не замужем и бездетны? Сколько знакомых разведено? И когда она наконец повзрослеет?

Сердце мое все чувствовало правильно. Измотанная любовными неудачами, Арина стала хуже работать. Поэтому недавно ее уволили. Она, разумеется, утверждает, что достигла потолка. И сама вырвалась на простор. Если не сейчас менять профессию, то когда? Но я не верю.

Не хочется о безработице. Только дочь пишет в дневнике, что напрасно поддалась на мои уговоры и вернулась домой. Одна шевелилась бы активнее. А я в этот раз не уговаривала. Сказала, что времена настали трудные, лучше нам быть вместе – по душе. И экономить деньги – по уму. Вот и все. Через день в ее комнате горел свет. Я возвращалась из магазина, подняла голову, увидела освещенное окно и сентиментально шмыгнула носом. На самом же деле знаю, что девочка уйдет, не оглядываясь, когда ей заблагорассудится. Натренировалась уже.

Арина объявила детокс до того момента, как найдет работу и переедет в хорошую квартиру. Мне очень нравится это модное слово. Мы уныло констатировали – вредно или полезно для здоровья. Отказывались от вредного с понедельника. Словесные конструкции были громоздкими. Пока выговоришь, разуверишься в том, что курить, пить, жрать и смотреть телевизор больше трех часов с расстояния меньше трех метров опасно. Детокс – это же выстрел в смерть. Короткий бодрый призыв к спасению – выплюнь яд, прополощи рот от отравы. Выживай немедленно, здесь и сейчас, а не после Нового года или дня рождения. Да, чтобы по-настоящему заценить молодежный сленг, надо постареть.