- -
- 100%
- +
Это было бегство. Самое настоящее. Просто терпеть стало уже невмоготу.
Ну кто бы ни с того ни с сего переехал из престижного центра в спальный район на окраине города? Кто бы просто так променял огромную квартиру с собственной комнатой на убогую однушку, которую придётся делить с бабкой, злобной сварливой старухой? Кто бы перевёлся за несколько месяцев до выпуска в чужую школу, оставив всё: друзей, подруг, привычки?
И Мика не стала бы, если б не отчим. Борис Германович. Старый козёл. Он превратил её жизнь если не в ад, то уж точно в его преддверие, заставляя каждую секунду находиться в напряжении и страхе.
Он с самого начала ей не понравился, ещё девять лет назад. Прилизанный хлыщ в костюме и галстучке с холодным прищуренным взглядом.
Мать подцепила его у себя в стоматологической клинике, где прежде работала на ресепшене. Борис Германович приезжал лечить зубы, а мать ему ослепительно улыбалась. Это она умела… когда-то.
Ни он первый, ни он последний клюнул на эти её улыбки и манящие взгляды, но он пошёл дальше всех прочих – предложил ей выйти за него замуж. Мать согласилась, не колеблясь. Она бы и за чёрта лысого вышла, лишь бы съехать от собственной матери-деспотши. А тут как-никак вполне приятный, ещё не старый по её меркам и обеспеченный мужчина.
Борис Германович жил в центре, в просторной трехкомнатной квартире, так что мечта матери осуществилась. Мика же сразу поняла – её отношения с отчимом простыми не будут.
Так оно и вышло. Довольно быстро новоиспечённый супруг матери превратился в домашнего тирана. Мать по его настоянию ушла из клиники – это чтобы она больше никому не улыбалась. Но на этом он не остановился. Без его дозволения она могла выйти разве что в ближайший продуктовый магазин. Даже в парикмахерскую отпрашивалась – клялась, что красоту собралась наводить для него, единственного и любимого.
Впрочем, вскоре мать перестала так уж следить за собой. С утра до вечера она занималась домом, вычищая его до блеска. Готовила, стирала, гладила. Подобострастно подносила ему тапочки, когда он возвращался с работы.
Мику её услужливость коробила, но мать была непрошибаема в своём стремлении угодить Борису Германовичу.
Того же он ждал и от Мики. И не ждал, а требовал. Но чем жёстче на неё давил, тем сильнее она ему противилась, огрызалась, делала всё наперекор.
Однако и он не унимался. Совал свой нос во все её дела. В комнату заходил в любое время, не стучась. Мог обшарить вещи, пока та была в школе. Мог прочесть переписку в сети, пока Мика принимала душ. Изводил её своими нотациями, сковывал запретами. За малейшую провинность наказывал.
Поначалу просто лишал прогулок, ноутбука, телефона или ужина, а матери выговаривал, какая гадкая у неё дочь.
Позже стал и руки распускать. Причём доставалось обеим. Нет, зверски он их с матерью не избивал, но отвесить пощёчину мог запросто за любое неосторожное слово, за косой взгляд, за остывший суп или пересоленный бифштекс, за что угодно. Это не было больно, это было унизительно.
Мать терпела его заскоки безропотно и Мику просила «не выступать», ведь «он же хочет, как лучше, и вообще – ничего же страшного. Подумаешь, пощёчина, ерунда».
Мика и в детстве отчима ненавидела, но сейчас понимала больше, чем прежде, и видела он – не просто идейный домостроевец, он – садист. Вовсе не за патриархат отчим ратовал, его заводило подчинение и унижение. Что там у них творилось в спальне, Мика не знала, но, случалось, замечала на запястьях и лодыжках матери багровые полосы, словно кожа стёрта. На шее следы были значительно слабее, но если приглядеться…
Мика недоумевала – душил он её, что ли? Да не может быть! Это же совсем дикость! Уж такое-то даже мать не стала бы терпеть. Но однажды застала её, когда та переодевалась, и ужаснулась – вся спина у матери была исполосована.
– Он тебя избивает? – ахнула Мика.
Мать смутилась, заюлила, стала его выгораживать.
– Ты ещё слишком юна, не понимаешь. Это не то, что можно подумать…
Всё Мика поняла, не маленькая. Но от этого стало только гаже. Старый извращенец, вот он кто. А самое чудовищное то, что он не бросил свои пристрастия даже тогда, когда мать забеременела.
У Мики закралось подозрение: может, ей самой всё это нравится? Безумие, конечно, но иначе зачем терпит? Не под дулом ведь он её заставляет…
Впрочем, мать всегда была тихоней. Мягкой и податливой. Когда они жили с бабкой, та тоже всячески мать гнобила, а мать ей и слова против сказать не смела. Ни возразить, ни поспорить, ничего. Прирождённая жертва про таких говорят. Просто подарочек отчиму-садисту.
Мика, конечно, её любила, но совершенно не понимала. Где гордость? Где самоуважение? Нет, она такой точно никогда не будет! Никому не позволит оскорблять себя и унижать.
2
Мику Борис Германович неизменно называл полным именем – Микаэла. Ну а она его… в глаза – по имени и отчеству, а в мыслях – козлом. Хотя в тот день она и в лицо его так назвала. И не только так, а ещё и похлеще. Всё, что накопилось, выплеснула, глядя в его холодные, бледно-голубые, почти прозрачные глаза.
Мать тогда уже неделю как лежала на сохранении в городской гинекологии – видимо, его пристрастия не прошли бесследно, и в минувшую пятницу её прямиком из женской консультации на скорой отправили в стационар.
Всю эту неделю Мика жила в напряжении. Хоть от матери, по сути, защиты никакой, но всё же при ней было спокойнее, чем вот так, с ним наедине.
Он, в общем-то, больше обычного не цеплялся. Цедил только: делай то, делай это, после школы не задерживайся. И сверлил своими рыбьими глазами.
Она – где пропускала его слова мимо ушей, где вяло огрызалась, но сильно не перечила: боялась его, хотя не признавалась в этом даже самой себе.
В тот день её позвала к себе одноклассница. А Мика и рада была пойти куда угодно, только б не домой. До вечера время пролетело быстро, а когда она всё же объявилась, Борис Германович встретил её в коридоре со словами:
– Где была?
В голосе его отчётливо звенели угрожающие нотки. Да и в глазах, обычно бесстрастных, читался еле сдерживаемый гнев.
Наверное, можно было бы придумать какую-нибудь правдоподобную уважительную причину, но Мика лишь гордо прошествовала в свою комнату. Не хватало ещё оправдываться перед ним. При том что ничего дурного она не делала, просто посидела у подруги, потом они прошлись по набережной, ну и всё.
И ладно бы, поздно уже было, а так – светло, людно, даже вон дети во дворе носятся. Да и не беспокоился он, просто его злило, что кто-то смеет не слушаться.
Так что решила: она не мать и пресмыкаться тут не собирается.
– Где была, спрашиваю! – Отчим схватил её за локоть, рывком развернул к себе.
– Гуляла! – с вызовом ответила Мика, попыталась выдернуть локоть, но тщетно. Он лишь крепче сцепил пальцы. – Руки убери!
– Ах ты маленькая дрянь! – прошипел он. – Гуляла она, шалава малолетняя.
– Отпусти! Сволочь! – вспылила она от несправедливого оскорбления.
– Зубки научилась показывать? Распустила тебя мать. Вырастила шлюху. Ничего, я научу тебя старших уважать, дрянь строптивая.
– За что тебя уважать? – запальчиво огрызалась Мика, отчаянно пытаясь вырваться из его захвата. – Ты же больной урод. Садист. Извращенец. Убери от меня свои мерзкие ручонки! Старый козёл...
Но чем сильнее она билась в его руках в попытке высвободиться, тем больше он зверел. В какой-то миг он пребольно вывернул ей руку, заставив согнуться пополам. Тут же зажал её голову в сгибе локтя. И зажал так крепко, что сдавил шею точно удавкой.
Мика начала задыхаться, ловя воздух ртом. Из выпученных глаз брызнули слёзы. Вены вздулись. В ушах грохотал пульс, заглушая его ругательства. А потом он поднёс вторую руку к её лицу, зажал ладонью рот и нос.
Вот теперь она запаниковала. Отчим душил её! Не до конца – отпускал на несколько секунд, а потом снова.
Мике казалось, что эта адская пытка длилась бесконечно. От ужаса она ничего не соображала. Хаотично и бесполезно дёргалась. Хватала руками воздух. Слова его слышала и не понимала.
– Будешь послушной девочкой? Говори! Будешь слушаться? Я могу так долго… – приговаривал он.
В очередной раз, когда он поднёс ладонь, Мика, скорее, инстинктивно, чем обдуманно, впилась в неё зубами. Он взвыл, одёрнул руку, выпустил её из захвата. Но не успела она отдышаться, как удар по лицу сбил её с ног. Рот тотчас наполнился кровью, а перед глазами полыхнули слепящие искры.
– Ах ты сучка! – орал отчим, зализывая укус. – Ну ты напросилась!
Он звякнул пряжкой ремня и принялся выдёргивать его из шлёвок. Затем согнув его посередине, обернул концы вокруг кулака.
Мика попыталась подняться, но тело не слушалось, словно пережитый стресс лишил её сил. Даже отползти толком не получалось. И голова гудела нещадно, а перед глазами всё ещё стояла мутная пелена. Она даже не увидела, как отчим занёс над ней руку. а затем, рассекая со свистом воздух, на плечо опустился ремень.
Мика взвизгнула, забилась в самый угол, подтянула к себе колени, голову закрыла руками, а отчим, войдя в раж, стегал её и стегал. Руки, ноги, предплечья горели от жгучих ударов. А он всё хлестал, не останавливался, словно обезумел…
Потом он устал. Тяжело дыша, прерывисто произнёс:
– Давно… надо было… выбить из тебя дурь…
И ушёл на кухню. Включил чайник, достал из навесного шкафчика кружку.
Отчим вёл себя так, будто славно поработал и теперь пора передохну́ть, попить чайку.
Мику же трясло от беззвучно плача. Она поднялась с пола и, шатаясь, поковыляла в свою комнату. Закрылась там и носа не высовывала.
3
Всю ночь она глаз не сомкнула. Болело всё: руки, ноги, мышцы, суставы. В груди скручивался узел от обиды, ненависти и страха. Но больше всего мучила её собственная беспомощность. Если этому извергу вновь вздумается поднять на неё руку, как она его, здорового мужика, остановит? И жаловаться стыдно…
Да и кому жаловаться? Подружкам? Глупо и бессмысленно.
В полицию? Да кто ей поверит? Борис Германович и сам повторял не раз, что там у него всё схвачено.
Учителям? Один раз она уже пожаловалась классной, та заявилась к ним домой, но в итоге он же Мику и выставил лгуньей. И что самое ужасное – мать подтвердила его слова! И когда он потом наказывал её за это – молчала. Позже, конечно, извинялась, оправдывалась, мол, так лучше, иначе бы вмешалась соцзащита и Мику отправили бы в детский дом.
После визита классной Герман Борисович на неделю лишил Мику ужина, заставляя при этом сидеть с ними за одним столом. И матери строго запретил подкармливать её тайком. Впрочем, вечерами ей почти и не хотелось есть, скорее было противно смотреть, как ест он.
Некому жаловаться, не к кому обратиться за помощью. И сбежать некуда, хотя...
Тогда она и вспомнила про бабку. Мать, конечно, от неё открестилась и ни разу не навестила с тех пор, как вышла замуж, но Мика как-то наведывалась к ней. Поздравляла то ли с Новым годом, то ли с днём рождения, уже и не вспомнить. Но хорошо помнилось, что старуха за порог, конечно, впустила, но в дом не провела, чаю не предложила... И пусть, всё равно хуже, чем с отчимом, не будет.
***
Утром Борис Германович сам к ней заявился. Она, уже полностью собравшись в школу, как раз наносила тональный крем на проступивший в углу рта синяк.
Отчим распахнул дверь, встал на пороге, оглядел комнату по-хозяйски. Мика, вздрогнув, замерла в напряжении.
– Всё прихорашиваешься, шал… – наткнувшись на её тяжёлый взгляд, почему-то недоговорил.
Затем прошёл к шкафу, раздвинул створки.
– Бардак, – процедил он, заметив на самой нижней полке небрежно брошенный ворох одежды. Джинсы, кофта, футболка. В этом Мика ходила накануне, но после вчерашней экзекуции просто сунула всё комом.
– Стыдно… – отчим повернулся к ней, вперившись взглядом. – Как стыдно, Микаэла, быть такой грязнулей.
Одна рука его была перевязана. Вчерашний укус, вспомнила Мика. Мало тебе, изверг! Вообще бы тебе руки оторвать, чтоб никого больше не тронул!
Чуть согнув в локте, он держал раненую руку навесу. Берёг, не утруждал. Зато второй рукой Борис Германович орудовал вовсю, продолжая шарить по полкам.
Она и так видела, что отчим просто искал повод прицепиться.
Борис Германович смотрел на неё внимательно, вглядывался, ловил на лице оттенки её чувств. Смотрел и щурился.
– Убери этот бардак немедленно, – сухо велел он, вдруг отчего-то разозлившись.
– Я в школу опаздываю.
– Значит, поторопись.
– Мне уже надо выходить.
Он медленно двинулся на неё. Мика непроизвольно отступила на шаг.
– Ты, гляжу, не усвоила правило, что в моём доме всё будет так, как я сказал? Ещё один урок тебе преподать?
Мика взглянула на него исподлобья. Зло взглянула, как на врага. Однако это его нисколько не проняло. Он с деланным равнодушием изрёк:
– Никуда отсюда не выйдешь, пока не наведёшь идеальный порядок.
***
В школу в тот день Мика не пошла, а сразу отправилась в больницу к матери. И макияж весь смыла – пусть та видит, что этот урод творит, как развлекается, пока её нет.
Правда, к матери попасть удалось с трудом. Пришлось наплести с три короба, иначе не пропускали. Предлагали уйти и вернуться в часы приёма, с четырёх до шести. Но тогда можно было напороться на отчима. Да и ждать не было сил.
– Вот посмотри, – Мика повернулась к матери ушибленной щекой. – Это твой благоверный вчера меня избил.
Они стояли в дальнем конце коридора у окна. Мать зябко куталась в байковый халатик, хотя осень выдалась в этом году тёплая.
– Мам, ты слышишь, что я тебе говорю? Он меня вчера избил! У меня всё тело в синяках. А ещё он меня душил. По-настоящему!
– Бедная моя девочка… – покачала головой мать. – Я поговорю с Борей.
Мика аж задохнулась.
– Поговоришь?! Ты серьёзно? Ты что, не понимаешь? Он меня вчера чуть не задушил! А ты – поговоришь?
Мать смотрела на неё затравленно и молчала.
– Господи, мама, да что с тобой не так? Он надо мной издевался, слышишь? Мне что, пойти в полицию?
Мать тут же встрепенулась:
– Зачем?
– Чтоб его посадили к чертям! Ты в курсе, душить людей так-то запрещено законом?
– Мика, дочка, прошу тебя не надо горячиться! Я поговорю с Борей, обязательно! Попрошу, чтобы он больше тебя не трогал. Но зачем полицию? Зачем сор выносить? И потом, никто его не посадит, ты же сама понимаешь. Только хуже будет...
– Куда хуже-то?
Мать на это промолчала.
– Ты как знаешь, но я не хочу оставаться рядом с этим уродом! – твёрдо заявила Мика.
– А что ты предлагаешь? Вернуться к моей матери?
– Да хоть бы и к ней. Бабка нас хотя бы не колотила.
– Она и без этого устроит ад... И потом, ты помнишь, как мы там жили? Предлагаешь ютиться в одной комнате втроём? А скоро уже и вчетвером… И на что жить? Вот на что, скажи? На её копеечную пенсию? Я сейчас даже на работу выйти не смогу. Кому я беременная нужна?
– Я с ним жить не буду, – упрямо повторила Мика.
– Ты остынь сначала и всё обдумай. Ну нет у нас другого варианта. Нет и не будет в ближайшее время. Так что надо как-то научиться жить в мире. Ну где-то потерпеть, где-то смолчать… Всё-таки он нас содержит, покупает всё, тебя вон как дорого одевает... И ты уж прости, но Боря наверняка тебя… ударил не просто так. Он, конечно, вспыльчивый, но…
– Поверить не могу! Ты же его ещё и выгораживаешь!
– Я не выгораживаю. Я хочу, чтобы мы просто спокойно жили.
– Вот как, значит? – Мика сглотнула. Несколько раз шумно вдохнула и выдохнула. Закусила нижнюю губу, чтобы тут же, в больничном коридоре не расплакаться. От обиды и разочарования в горле встал ком. Она-то думала, что мать ужаснётся, с каким извергом оставила дочь, а она… – Ну, ладно, живите спокойно, но без меня.
– Что ты такое говоришь? – заохала мать. – Как это – без тебя?
– А вот так! Сегодня же я перееду к бабке. И даже не думай меня останавливать. Иначе я пойду в полицию и напишу на твоего Борю заявление.
Выпалив всё это на одном дыхании, Мика развернулась и устремилась прочь.
– Мика! Микаэла! – окликнула её мать, но она даже не оглянулась.
4
Пока отчим был на работе, Мика собрала вещи в две большие спортивные сумки и огромный клетчатый баул, который ей пожертвовала подруга. Теперь ехала в такси и переживала. Вдруг бабки дома нет? Вдруг она вообще не рада будет возвращению внучки?
Мика даже не помнила точно, когда они последний раз виделись. Год назад, полтора, два? Не помнила, зачем приезжала. То есть приезжала-то поздравить с каким-то праздником, но с чего вдруг тогда ей это взбрело на ум, если они даже не созванивались ни до, ни после...
Мать бабку не любила, и эта нелюбовь передалась Мике. И жить с ней, по большому счёту, тоже очень не хотелось, но тут уж приходилось выбирать из двух зол меньшее.
Отношения между матерью и бабкой всегда были натянутые, но именно с рождением Мики испортились окончательно. Бабка проработала всю жизнь абдоминальным хирургом, когда-то считалась в своём деле одной из лучших и мечтала о таком же достойном будущем для дочери, Микиной матери. А та смогла поступить лишь в медучилище и то закончила его с огромным скрипом.
Бабка её провал восприняла как личный позор и толкала её учиться дальше, добиваться, стать врачом. А матери всё это было совершенно не нужно. Она мечтала о семье и уютном доме, о муже и детях. Вечно кидалась в какие-то отношения с мужчинами, которые плохо заканчивались. Вот и с отцом Мики, красивым жгучим кавказцем, встречалась тайком от бабки. Тот обещал золотые горы, но, узнав про беременность, быстренько исчез.
Бабке было плевать на разбитое сердце дочери, для неё бо́льшим горем стали разбитые мечты, поскольку рождение Мики окончательно поставило крест на медицинской карьере той. Да и вообще на любой карьере. Этого она ей так и не простила, разочаровавшись в дочери бесповоротно. Да ещё и Микаэла, как назло, была просто копией своего отца – черноволосая, черноглазая.
– Сразу видно, от кого нагуляла, – ругалась бабка. – Позорище! Перед соседями стыдно. Мало того, что дура, скажут люди, так ещё и подстилка...
И вообще Мика, сколько себя помнила, только и слышала от неё в адрес матери: тупица, безмозглая курица, тряпка и всё в таком духе.
Вот за это она бабку и не любила. И за неприятный запах табака, намертво въевшийся в её кожу. А ещё у бабки были страшные руки, тёмные, с узловатыми пальцами, скрюченными артритом.
В редкие минуты, когда на бабку находила слабость и желание приласкать внучку, маленькая Мика шарахалась от неё, как от чёрта. Лишь бы эти страшные руки не прикасались к ней. И плевать, что эти же самые руки когда-то спасли множество жизней.
***
Бабка, к счастью, оказалась дома, но встретила Мику без особого радушия.
– А что, жить в хоромах разонравилось? – едко спросила она.
Мика как на духу рассказала бабке про вчерашнюю экзекуцию.
– Вот сукин сын! И эта тоже… мать твоя, дура. Но она всегда была дурой, – проворчала бабка и достала из кармана халата сигареты. Выбила одну из смятой пачки, закурила. – Ладно, обживайся. Сходишь позже в сорок вторую квартиру, к Ивлевым, попросишь раскладушку на первое время. У них есть. А там что-нибудь придумаем.
5
Бабка жила в обычной панельной пятиэтажке советского образца, в последнем, третьем, подъезде, на втором этаже. Дом её вместе с ещё тремя такими же хрущёвками, стоявшими квадратом, образовывал колодец с двумя сквозными арками. Внутри – обычный двор с детской площадкой, кустами акации и сирени, приподъездными лавочками, клумбами из крашенных шин, в которых отцветали астры.
Всё так обыденно, так знакомо и так тоскливо. Но это, наверное, потому, что заняться ей было решительно нечем. Вещи она разложила, заняв добрую половину шифоньера. В сорок вторую за раскладушкой уже дважды поднималась – там никто не открывал. Хотела помочь бабке с ужином, но та её прогнала из тесной кухни, где вдвоём и правда не развернуться.
Пойти прогуляться? Некуда и не с кем. Мика хоть и жила здесь когда-то, но уже никого не помнила. Вот и торчала на балконе, разглядывая двор и его обитателей.
Под балконом, чуть левее, там, где сходились углы двух домов, на бетонном приступке, загораживающем лестницу в подвал, тусовалась местная молодёжь. Несколько парней и две девчонки. Одна – светловолосая и миниатюрная, вторая – тёмно-русая, полная. Все – ровесники Мики, плюс-минус год-другой.
Их разговор Мика не слышала, только отдельные слова, возгласы и взрывы хохота.
Один из парней, высокий крепкий блондин, подошёл к турнику. Подпрыгнув, ухватился за перекладину и стал подтягиваться. Остальные хором, громко, с гиканьем и дурацкими смешками принялись считать: раз, два, три, четыре… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…
– Ну чё, Лёха, нормы ГТО, считай, сдал, – кто-то крикнул ему.
– Лёш, – позвала его одна из девчонок, светленькая, но что ему сказала – Мике с балкона было уже не слышно. Однако явно что-то приятное, судя по их улыбкам. И точно – в следующую секунду она подтянулась на носочках и поцеловала блондина в щёку.
Парни сразу загудели. Самый мелкий и вертлявый паренёк выкрикнул:
– Тиша, а если я Лёху сделаю, меня тоже поцелуешь?
Мика слегка удивилась – Тиша? Очень своеобразное имя для девушки. Хотя чего уж, у неё и самой имя тоже далеко не самое распространённое.
– Сделай сначала, – с усмешкой ответила светленькая.
– А если не сделаешь, тебя Громозека поцелует, – крикнул кто-то из парней, и все захохотали, а полная девушка отвесила шутнику подзатыльник.
Парни, видимо, и впрямь решили побороться за поцелуй этой Тиши. Следом за блондином попробовали свои силы на турнике тот мелкий и ещё трое, но перебить его рекорд не смогли. Один так вообще лучше бы не пытался – его только обсмеяли за жалкие потуги.
Вдруг Мика почувствовала на себе чей-то взгляд.
Парень в тёмной толстовке с капюшоном наблюдал за ней. Нет, она этого не видела – слишком низко он надвинул капюшон так, что глаза оставались в тени, но такие вещи она всегда чувствовала.
Он не сидел на приступке как другие парни, а стоял немного в стороне, на углу, подпирая спиной стену соседнего дома. Стоял хоть и рядом со всеми, но как будто сам по себе, не с ними. Наверное, потому что в общем разговоре не участвовал, на шутки не реагировал, не смеялся. Одну ногу он подогнул под себя, руки заложил в карманы и… совершенно точно наблюдал за ней.
В первый момент почему-то захотелось тотчас отпрянуть и убраться с балкона назад в квартиру. Но она подавила этот порыв. Глупости какие! Подумает ещё, что она его застеснялась. А он, судя по всему, и без того самодовольный тип.
Почему она сразу так решила – Мика и сама объяснить не могла. Это просто ощущалось и всё тут. Может, по тому, как он независимо держался среди своих, или по тому, как открыто и беззастенчиво разглядывал её.
Видала она таких, самоуверенных и самовлюблённых. Такие даже не сомневаются в собственной неотразимости и на полном серьёзе считают, что любая девушка умрёт от счастья, если на неё обратит внимание такой вот экземпляр.
Справедливости ради стоит сказать, что не так уж сильно они и заблуждаются. И правда ведь – подобных дур хватает.
Почему сразу дуры? Да потому что нормальная разве станет увиваться за таким павлином, забыв о гордости? Разумеется, нет.
Мика с равнодушным видом отвела взгляд. Она уж точно на таких даже не смотрит. Но в следующую минуту их компашка опять всколыхнулась, разразилась возбуждённо-радостным: «Ооооо!».
Она вновь непроизвольно скосила глаза в ту сторону. Это парень в капюшоне покинул свой наблюдательный пост и со словами "учитесь, девочки" стянул с себя толстовку и направился к турнику. "Девочки" он говорил парням, но те совсем даже не обиделись.
Под толстовкой у него ничего не оказалось. Голое тело. Мика поёжилась – ещё довольно тепло, конечно, но всё же далеко не лето. Впрочем, ясно было, что он просто красовался, мол, посмотрите, какой у меня атлетический торс, какие литые мускулы.
Он не был таким мощным и крепким с виду, как блондин, скорее, выглядел гибким. Очень даже неплохо выглядел, по правде говоря, но это его явное самолюбование… Мика усмехнулась: ну и нарцисс.
А дружки его снова принялись считать вслух.
Мика от души пожелала ему продуть блондину, но тот его всё же обошёл, хоть и последние пару раз подтянулся с большим трудом. Затем плавно соскользнул с турника, отёр ладони о джинсы и неспешно, с самодовольной улыбочкой двинулся к своим. Взял из рук полненькой девчонки свою толстовку, но перед тем, как натянуть, бросил взгляд на Мику и весело подмигнул.