- -
- 100%
- +
Это была странная свадьба.
Роскошная, конечно, даже чересчур. У единственной дочери Игоря Апроновича по-другому и быть не могло. Несмотря на то, что эта дочь неожиданно появилась в его жизни всего три года назад, и близкими их отношения не стали. Но он вообще привык к размаху, а тут, к тому же, такое событие.
Нанятое им ивент-агентство постаралось на славу. Нашли очень колоритный особняк за городом. На первом этаже – просторные залы в стиле позднего барокко, на втором – спальные комнаты.
Но залы оставили для празднества. А сама церемония проходила перед домом на лужайке, которая усилиями декораторов походила сейчас на райские кущи. Белые шатры и навесы, шитые золотом, арки и гирлянды из живых цветов, высокие вазоны с белыми орхидеями. На столах высились пирамиды из бокалов с шампанским. Вдруг кому-то из гостей раньше времени захочется утолить жажду. К свадебному алтарю тянулась ковровая дорожка. Чуть поодаль играл струнный квартет.
Среди гостей – самые видные люди города. Большинство из них роскошью не удивить. Привыкли. Удивляло всех другое. А некоторых даже шокировало. Это невеста.
Совсем юная девушка. Вчерашняя школьница. Худенькая и невысокая. Ее шикарное белоснежное платье – настоящий шедевр от Zuhair Murad – было безнадежно загублено черной байкерской курткой, которую она зачем-то нацепила поверх, и черными тяжелыми ботинками. Смоляные волосы девчонки торчали вихрами в разные стороны, как у взъерошенного галчонка. Но сильнее всего бросался в глаза ее до неприличия вызывающий бульварный мейкап.
В рядах гостей сразу зашушукались, на невесту косились, кто – с осуждением, кто – с возмущением, кто – с насмешкой, а кое-кто – даже с ненавистью.
Дородная тётка в люрексе, специально приглашенная из загса, тоже не сразу смогла справиться с эмоциями, глядя на приближающуюся парочку.
Что уж, сам Апронович, увидев дочь, стыдливо отвел глаза. Выругнулся про себя: хотя бы сегодня могла она выглядеть нормально?! Впрочем, именно сегодня она так и вырядилась. Назло ему.
Единственный человек, на которого внешний вид невесты не произвел ровно никакого впечатления, это был жених. Артур Левицкий. Мужчина лет двадцати шести, в дорогом безупречном костюме, красивый, статный, элегантный, про таких говорят «породистый». И эта «порода» читалась во всем – в осанке, в походке, во взгляде. Тем страннее, даже нелепее казалась их пара.
Но он вел свою невесту к алтарю с непроницаемым лицом, не обращая ни на кого внимания…
2.
– Горько! – снова завел кто-то из гостей. Подвыпивший толстый дядька с красным лицом.
Саша метнула в него взгляд, полный злости. Да сколько можно!
– Горько! – подхватили другие нестройным хором.
Левицкий, ее так называемый жених, встал и еле заметно потянул ее за локоть. Стиснув зубы, она тоже поднялась из-за стола. Опять этот дурацкий фарс, от которого уже тошнило!
Он сухо прижался к ней губами, сразу же отпустил и сел на место. Гости не успели и до трех досчитать.
Тупейшая традиция!
Саша смотрела на все эти пьющие-жующие лица и ненавидела всех. Всех и каждого. А больше всего ненавидела своего отца. Она и прежде никогда не испытывала к нему теплых чувств. Но сейчас записала его в свои заклятые враги под номером один.
Это он навязал ей дурацкий брак. Не просто навязал, а прямо-таки вынудил выйти замуж за этого лощёного надменного мудака. Заставил против ее воли. Загнал в тупик. Так, что отказаться она просто не смогла.
Наивная она, думала согласится и потянет время. А там, глядишь, и замуж выходить не придется. Но отец взялся за дело всерьез и так спешил, что опомниться не дал.
И вот уже день свадьбы. До последнего не верилось, что это случится. Всё-таки у нас свободная страна и двадцать первый век на дворе. Но с ее папочкой, оказывается, возможно что угодно, даже такая вот патриархальная дичь.
Накануне Саша всю ночь прорыдала. А сегодня утром этот изверг поднял её с кровати ни свет ни заря. Привел к ней какого-то модного стилиста-визажиста, который ее четыре часа истязал. Но отец его работой остался доволен. Осмотрел ее как куклу и сказал пареньку: «Отлично! Наконец она хоть на девушку стала похожа».
Потом отец уехал, а Саша решила подправить образ. Конечно, назло ему. Эта ее выходка – всего лишь отчаянная и детская попытка выразить протест. И что уж, приятно было видеть, как разозлился отец, как вытянулись лица почтенной публики. Но особого удовлетворения это не принесло. Ну, выступила, ну позлила его, но ничего же не изменилось.
Она все равно сидит в этом дурацком белом платье во главе стола, на пальце кольцо, а рядом с ней ненавистный Левицкий.
Да, второй человек в списке заклятых врагов был Артур Левицкий. Чертов жених. Или уже муж?
Пусть инициатор этого безумства отец, но этот-то согласился! И не просто согласился, а еще и поторговался хорошенько. Половину отцовского бизнеса оттяпал. А ведь сам далеко не бедствует. Саша уже его пробила. Гоняет на Бентли, носит костюмы от Армани, еду заказывает в Этерно, живет в престижном районе, а отпуска проводит на всяких Мальдивах и каждый раз с новой красоткой. Что еще этому хлыщу надо?
Что ж, если он рассчитывает, что в придачу к папочкиным капиталам получит послушную маленькую женушку, которая будет его ублажать и окружит заботой, то его ждет глубокое разочарование. Глубочайшее!
Однако несмотря на воинственный настрой, Сашу охватила паника, когда сказали, что молодоженам пора уединиться, и Левицкий подал ей руку. Черт! Надо было хотя бы напиться! Будет не так страшно и… не так больно.
– Может, прихватим со стола бутылочку шампанского? – шепнула она ему и нарвалась на такой взгляд, что почувствовала себя немытой деревенщиной, оказавшейся пред ясными очами королевича. Впрочем, это первая хоть какая-то его эмоция по отношению к ней за весь этот долгий день.
– В комнате есть бар, – произнес он надменно.
Придерживая под руку, Левицкий вывел ее из зала. Ей хотелось оттолкнуть его, но поджилки тряслись.
Неужели это случится сейчас? Ее первый раз… и с ним? Нет, нет и нет!
Спальня для молодоженов, несмотря на роскошь, показалась Саше чудовищной. Это огромное ложе, устланное кроваво-красным шелком, прямо напротив – гигантское зеркало в золотой оправе, кругом свечи и цветы. Брр. Пошлятина.
Она сюда не ляжет, нет.
Саша скинула куртку, которую упрямо отказывалась снимать весь вечер. Расплела шнуровку на ботинках и разулась, чуть не простонав от удовольствия. Ботинки безбожно жали, и весь вечер она мечтала остаться босиком.
Забравшись с ногами в кресло, она исподлобья следила за Левицким.
Первым делом он расслабил галстук и снял его через голову. Это слегка удивило. Так делал ее Димка, потому что не умел завязывать галстук. Но уж этот должен уметь. Впрочем, да не плевать ли?
Затем Левицкий начал раздеваться. Неспешно, даже лениво. Повесил пиджак на плечики, смахнул невидимую пылинку. Потом снял запонки и часы, конечно же, Ролексы. Пижон.
Потом избавился от кипенно-белой рубашки, под которой оказался, чего уж скрывать, красивый торс. Подтянутый, в меру подкачанный, с гладкой кожей, покрытой ровным бронзовым загаром. Саша мазнула по нему взглядом и, зардевшись, отвела глаза. Подумала при этом: все равно ты сволочь.
Потом он повернулся к ней, смерил равнодушным взглядом. Наверное, если бы кресло было сейчас пустым, он смотрел бы на него ровно с тем же выражением.
Саша мгновенно напряглась. Сердце беспокойно заколотилось.
– Не трогай меня, – сказала она, сжимая в кулаке шелк свадебного платья. – Не подходи. Даже не прикасайся.
Голос прозвучал неважно, с какими-то истеричными нотками. Ну и плевать, она же на взводе. И если он все же попытается, она и не так закричит. Всех на уши поставит.
На миг в его лице отразилось самое искреннее недоумение. Затем оно снова стало отрешенным и высокомерным.
– Я и не собирался. На этот счет можешь вообще не переживать.
Саша посмотрела на него недоверчиво.
– Но… – начала она и замолкла, не зная, какими словами выразить свои мысли.
Вздохнув, как перед скучным делом, которое хочешь-не хочешь, а надо выполнить, Левицкий с холодным цинизмом произнес:
– Давай, пожалуй, сразу проясним кое-какие моменты, чтобы впредь не возникало недопонимания. Мы с тобой женаты лишь номинально. Жить нам, конечно, придется вместе. Во всяком случае, какое-то время. Это условие твоего отца. Но… скажем так, близких отношений, какие бывают у супругов, у нас не будет. Когда надо, мы будем появляться вдвоем и изображать на людях пару. Но на этом всё. У каждого из нас будет своя личная жизнь. Мне – нет дела до твоей, тебе – до моей.
– И ты не будешь меня касаться? – уточнила Саша.
Он взглянул на нее как на слабоумную.
– Нет. Я не буду тебя касаться. Никогда. Ты не в моем вкусе, если тебе так понятнее. Поэтому беспокоиться тебе совершенно не о чем.
– Ясно, – хмыкнула Саша, вдруг обидевшись. – Рожей не вышла.
Левицкий не возразил, вообще никак не отреагировал.
– Ты мне тоже не нравишься, – сообщила она.
– Хорошо, – безучастно кивнул он. Потом снова взглянул на нее: – Только одна просьба. Смой с себя этот боевой раскрас.
3.
Саша метнула в Левицкого злой взгляд.
– Не нравится – не смотри.
Новоиспеченный муж ничего ей не ответил, зато лицо его красноречиво выразило всё, что в этот момент пришло ему на ум: господи, что за детский сад? С кем я связался?
– Мне тоже на тебя смотреть не особо приятно, – в отместку добавила Саша.
Если она и хотела его как-то задеть, то ничего не вышло. Он, казалось, вообще пропустил ее реплику мимо ушей. Открыл дверь, ведущую в другую комнату, кажется, это был кабинет, и безразличным тоном пожелал:
– Спокойной ночи.
А затем ушел, оставив ее в одиночестве.
Саша какое-то время еще сидела в кресле – хотела убедиться, что он не вернется.
Он не возвращался. И из той комнаты не доносилось ни звука. Наверное, уснул.
Сейчас она избавится от этого дурацкого платья, в котором похожа на торт Полет, от пошлейших кружевных чулок и заляжет в горячую ванну, решила Саша. Это единственное, чего ей в эту минуту хотелось.
Саша стала снимать платье. Однако не так-то это и просто, как оказалось. Она запуталась в бесконечных складках шелка. В добавок всклоченными прядями намертво зацепилась то ли за крючки, то ли за стразы и жемчужины, которыми был вышит лиф.
Платье превратилось в ловушку. В капкан. Оно душило, царапало, драло волосы. Саша психовала, стараясь из него выпутаться, и дергала нежную ткань уже с силой. И все равно тщетно.
Потеряв равновесие, она налетела боком на торшер, который тут же с шумом завалился.
«Черт!», – выругнулась она про себя. А через несколько секунд поняла, что рядом кто-то есть. Не кто-то, а Левицкий, конечно.
Она тут же запаниковала, кровь бросилась к лицу. Там же, под платьем ничего! Только чулки и трусики – и те одно название. Если спереди еще есть хоть какой-то клочок кружевной ткани, то сзади вообще вся картина напоказ.
Она заметалась, но тут ощутила его руки на своих плечах. Крепкие и уверенные.
– Стой смирно, – устало произнес он, помогая выпутаться из платья.
– Не смотри на меня!
– Было бы на что смотреть, – равнодушно ответил он. Сволочь!
Его пальцы, неожиданно теплые и нежные, задевали кожу на спине, на шее, на затылке, так что и спина, и шея, и затылок сплошь покрылись мурашками.
Наконец Левицкий вызволил ее из платья. Сунул его в руки Саше, запыхавшейся и красной, и молча вернулся обратно в кабинет.
Она со злостью отбросила платье в сторону. Да так и оставила его лежать на ковре белым пышным облаком вместе с чулками, будто в противовес дотошному аккуратисту Левицкому.
С пылающими щеками юркнула в ванную комнату, огромную, отделанную мрамором, и закрыла дверь на задвижку. Но тут же невесело усмехнулась: Левицкий ведь ясно дал понять, что не позарится на ее девичьи прелести. Да, в общем-то, уже не позарился.
Ну и хорошо, сказала себе. Просто прекрасно. Можно не тревожиться хотя бы на этот счет.
Здесь тоже на всю стену висело зеркало. Пока ванна, размером с детский надувной бассейн, наполнялась водой, Саша бегло себя осмотрела. Кожа да кости, как говорила бабушка. Впалый живот. Цыплячья шея. Ключицы и ребра торчком. И грудь едва проклюнулась.
Не на что смотреть, сказал этот хлыщ. Ну, конечно, до грудастых моделек, с которыми он отдыхает на Сейшелах и Мальдивах, ей далеко.
Плевать! Димке вот она нравится и такой. А больше ее ничто и никто не волнует.
Мысли о нем заставили сердце болезненно сжаться. Сидя на бортике ванной, Саша даже всплакнула.
Потом, шипя, потихоньку опустилась в горячую воду. Белая кожа моментально покраснела. Но вскоре тело привыкло и расслабилось.
Однако стоило откинуть голову на валик и закрыть глаза, как снова шквалом хлынули мысли и воспоминания…
***
До того, как отец забрал ее сюда, в Иркутск, она жила в Братске с матерью и Гариком, младшим братом.
Про мать сейчас даже думать не хотелось. Она пила по-черному. Особенно в последние годы. Ее уволили с работы, за долги по коммуналке переселили из квартиры в какой-то барак, а она все равно продолжала пить и оправдывалась тем, что Сашкин отец сломал ей жизнь.
В детстве Саша очень жалела ее. Став постарше – злилась. А под конец – с трудом выносила. И все ее жалобы грубо осекала: «Ты сама свою жизнь похерила! Только ты!».
Мать начинала горько рыдать, истерично выкрикивая: «Ты такая же черствая и бездушная, как этот подонок, твой отец! Он мне жизнь сломал, а ты добиваешь!».
Саша, не в силах терпеть, уходила из дома. К Димке или к бабушке.
Если бы не они, точно свихнулась бы от этих концертов.
Историю матери она знала уже наизусть, много раз слушала пьяные откровения. И как Сашкин отец-мерзавец совратил мать. И как бросил потом беременной, уехал в Иркутск, разбогател, сволочь, а они тут нищенствуют. И как она от отчаяния тут же выскочила замуж за другого – своего бывшего одноклассника, Пашу Калинина, родила ему Гарика, но, в итоге, развелась и осталась одна. Несчастная и никому не нужная.
Саша плохо понимала ее страдания. Подумаешь, поматросили и бросили. Подумаешь, с мужем развелась. Это что, конец света? И похуже беды у людей бывают, и ничего – как-то справляются и живут себе дальше, рассуждала она.
Даже то, что случилось с самой Сашей в день ее четырнадцатилетия, гораздо страшнее материной драмы....
4.
Тогда, в четырнадцать, она была совсем другой, сейчас даже самой не верится. Этакая девочка-припевочка с каштановыми локонами ниже плеч. Ходила в юбочках и туфлях, любила красивые заколки, браслетики и прочие девчачьи безделушки, читала взахлеб романы про любовь и много смеялась.
В тот день рождения бабушка подарила ей деньги, чтобы она отметила с лучшими подружками. Викой Галкиной и Яной Иващук. Она хотела позвать девчонок в пиццерию. Но Вика предложила отпраздновать у нее дома.
– Лучше пойдемте ко мне! Родаки свалили на дачу до завтра. Владик на соревнованиях. Так что свобода, девчонки! Можно будет до утра у меня беситься.
Они накупили полный пакет всякой всячины: газировки, шоколадок, чипсов и отправились к Вике. Время девочки и правда провели весело. Потом, уже поздно вечером, за Яной приехали родители, а Саша осталась на ночь. Вика уговорила.
Засиживаться не стали, посмотрели третью часть «Монстров на каникулах» и легли спать. Саша – в гостиной на диване, а Вика – у себя в комнате.
Обе уже уснули, когда неожиданно среди ночи вернулся старший брат Вики. Влад. И не один, а с другом. Два шестнадцатилетних лба.
Какое-то время парни сидели и выпивали на кухне, а потом переместились в гостиную, где и обнаружили сонную Сашу.
– О, тут полуголая женщина! – присвистнул друг Влада.
– Да это подружка моей сестры. Оставь ее.
– А имя есть у подружки? Эй, крошка, как тебя зовут?
Поначалу этот друг, вроде как, просто забавлялся. Влад его немного поуговаривал не лезть к ней, но затем и сам включился. Хохоча, в шутку они стягивали с нее одеяло, щекотали ноги. Хотя ей и тогда было не до смеха. А потом оба вошли в раж и как будто озверели.
Всё дальнейшее происходило так быстро, что в памяти остались лишь сумбурные фрагменты. Влад крепко держал ее лодыжки, пытаясь развести ноги, второй – обездвижил руки, порвав на ней майку. Но она все равно отбивалась, выворачивалась, истошно кричала, звала на помощь. Только вот они заранее врубили музыку на полную громкость, и все ее крики тонули в басах и битах.
Каким-то чудом она ухитрилась вызволить одну ногу и очень удачно саданула прямо в пах Владу. Тот сразу ее отпустил и согнулся пополам. Но когда она вскочила с дивана и рванула из комнаты, кто-то из них поймал ее за волосы. Схватил и пребольно дернул назад.
На журнальном столике стояла ваза, ее и ухватила Саша. Кинула, не глядя, и попала Владу в голову. Обезумев, он отвесил ей такую затрещину, что ее собственная голова чуть не оторвалась.
И тут в дверь стал ломиться разгневанный сосед. Это ее и спасло.
Вика же всё это время стояла в коридоре, за углом. Прижавшись к стенке, смотрела в ужасе на происходящее, зажав рот, но боялась вмешаться.
Когда Саша, глотая слезы и сотрясаясь от пережитого, торопливо надевала куртку, Влад снова вышел в прихожую. Схватил ее за предплечье, впечатал в стену.
– Слышь ты, сучка мелкая, только попробуй кому-нибудь вякнуть.
Саша что есть сил толкнула его в грудь, вырвалась и выбежала в подъезд. Не стала дожидаться лифта, опрометью бросилась вниз по лестнице и потом неслась со всех ног по ночной улице, хотя никто за ней не гнался.
Дома – а они тогда еще жили в старой квартире – Саша вся в слезах кинулась к матери, но та пьяная храпела и на все попытки разбудить ее лишь бессвязно мычала. Тогда она заглянула к брату. Гарик валялся на тахте, но не спал. Сидел в телефоне. Он вообще жил наоборот – ночью бодрствовал, днем отсыпался, забив на школу.
– Меня только что чуть не изнасиловали, – простонала Саша.
Не отрывая глаз от экрана, Гарик бросил:
– Угу. Так тебе и надо.
– Ты… ты… – задыхаясь от плача, выдавила она. Но так и не договорив, махнула на него рукой и ушла.
Наутро она все же рассказала обо всем матери. Но та вдруг разоралась:
– А какого лешего ты по ночам шляешься где попало?! Я предупреждала тебя! Нет, она поперлась куда-то! Видите ли, мы уже взрослые, сами всё знаем. Зачем мать слушать, да? Ну так теперь и не жалуйся!
Так хотелось выговориться хоть кому-то. Но единственный человек, кто бы ее выслушал и поддержал – это бабушка. Однако у той было больное сердце, и лишний раз Саша старалась ее не волновать.
5
Несмотря на угрозы Влада, Саша все-таки пошла в полицию. Только зря она надеялась на хоть какую-то справедливость. Ни Викиному брату, ни его дружку ничего не было. Совсем ничего. А вот ей досталось по полной.
Парни от всего открестились. Родители Влада и Вики, которые прежде были к Саше очень добры, обвинили ее во всех смертных грехах. По их словам, она у них все время что-то подворовывала, то деньги, то украшения, то всякое по мелочи. И эту дикую историю сочинила, чтобы вымогать. А рану на голове Владик получил случайно. Упал неудачно. И этому даже нашлись какие-то свидетели.
Сосед, который приходил той ночью, теперь вдруг стал утверждать, что ничего такого не видел. Музыка играла громко, это да. Но он попросил, и ребята сделали потише. Саша была уверена, что Галкины ему заплатили.
Вика тоже наплела с три короба: заявила, что ничего не было, что Саша нагло врет и клевещет на ее брата. Зачем? Потому что она давно и безответно влюблена во Влада, сама к нему приставала, получила от ворот поворот и решила вот так отомстить. А Яна Иващук ее слова подтвердила.
В школе Вика Галкина распустила те же лживые сплетни. От Саши отвернулись все. Девчонки с подачи бывших подружек презрительно фыркали, за спиной повторяли оскорбительные гадости, а в глаза делали вид, что ее вообще нет.
Мальчишки изводили еще хуже. Особенно Макс Карепин, с которым встречалась Вика.
Все в классе считали ее подлой гадиной, которую добропорядочная Викина семья пригрела, а она их обворовала, а затем еще и оболгала несчастного Влада. И ничего никому невозможно было доказать, хоть тресни.
Впрочем, Саша лишь поначалу хотела, чтобы ей поверили и узнали правду. А потом стало плевать. На всех плевать, лишь бы не лезли. Пусть что хотят, то и думают, стадо баранов. Жаль только, что рты им не заткнешь.
Поболтают и заткнуться, утешала она себя. Однако дни шли, а травля не стихала, а набирала обороты.
И поговорить было не с кем. Даже Гарик, родной брат, ее оттолкнул, когда она подошла к нему на перемене. По делу подошла. Одноклассники куда-то спрятали Сашину куртку, где были ключи от дома. Но он грубо ее послал.
Куртка потом нашлась. Ее нацепили на перевернутую швабру и всю измазали чем-то гадким и вонючим. Швабру приставили к школьному стенду, а над курткой прикрепили распечатанное фото Саши – лицо крупным планом. Еще и на лбу маркером написали «шлюха».
А как все хохотали, стоя толпой там, перед стендом, когда она снимала свою куртку со швабры!
– Неужели она это наденет? – слышала за спиной. – Девочки, фу-у-у. Я сейчас блевану!
Саша молча сорвала свою фотографию со стенда, порвала ее под глумливые смешки и швырнула клочки в лицо Галкиной. Макс Карепин кинулся к ней со словами: «Ну всё, тварь, тебе конец».
Но тут из учительской вышла завуч. Все сразу смолкли, а Карепин отступил. Завуч, оглядев Сашину измазанную куртку, возмутилась:
– Калинина, ты совсем с ума сошла? Ты в чем ходишь? Что это за вид? Из какой канавы ты вылезла?
Сзади захохотали одноклассники. Завуч потом и на них накричала, но легче от этого не стало.
Наверное, в тот момент Сашу и «переклинило», как говорила мать.
Неделю она вообще в школе не появлялась. Гуляла по городу. Потом коротко постригла свои длинные волнистые волосы, которыми так гордилась, и выкрасила их в иссиня-черный цвет. В секонд-хэнде купила себе на остатки подарочных денег куртку – черную, кожаную с заклепками. И ботинки ей под стать. А еще черные джинсы с драными коленями.
С того дня она больше не надевала ни юбок, ни платьев.
В школе ее новый образ встретили шквалом смешков и унизительных прозвищ.
– О, Калинина теперь заделалась нефоршей?
Как только ее ни обзывали – и чучелом, и пугалом, и бичихой. И это еще самое безобидное. Больше всех выступал, как всегда, Карепин. Даже на уроках не мог успокоиться. И в конце концов терпение у нее лопнуло.
В тот день Марья Ивановна, пожилая математичка, вызвала ее к доске доказывать теорему. С геометрией у Саши никогда не было проблем. Она бодро записывала формулы, когда в затылок что-то пролетело, и все засмеялись. Это Карепин со своей первой парты кинул в нее каучуковый шарик.
– Снайпер! – сказал кто-то.
И снова по классу прокатились смешки.
А затем Саша положила мел, взяла длинную деревянную указку, развернулась к Карепину и с размаху его ударила. Все охнули, повскакивали с мест. Сам Карепин закричал. Прижал руку к месту удара. Оказывается, она рассекла ему ухо в кровь.
Был жуткий скандал. Родители Карепина выкатили какой-то безумный счет за лечение и моральный ущерб. Но Сашина мать даже слушать их не стала. Захлопнула перед ними дверь и не открывала, сколько они ни стучали.
Директриса созвала собрание, на которое мать тоже не явилась. Сашу ругали, позорили, заставляли извиниться перед Карепиным. Но Саша отказывалась: «Не буду. Он издевался надо мной весь последний месяц. В следующий раз я эту указку вообще ему в глаз воткну».
Ее поставили на учет в ПДН. Но хоть из школы не исключили, хотя родители Карепина очень на этом настаивали. Математичка и учитель информатики за нее вступились. «Она же на городской и районной олимпиаде победила! Она турнир по информатике выиграла! А Карепин что? Разгильдяй и троечник. Сам ее довел, сам виноват».
Сашу назначили ходить к школьному психологу. А в классе ее стали называть шизо. И все равно покоя не давали. Пусть уже так сильно не наглели, но исподтишка мелко гадили.
Димка же учился в параллельном классе. И был там звездой. Еще бы! Сильный, смелый, обаятельный, спортивный. Боксер, между прочим. Даже какой-то призер в легком весе. Но Саша прежде едва его замечала. Впрочем, как и он ее. До одного случая, который мог бы стать несчастным. Но стал неожиданно счастливым. Самым счастливым в ее жизни.