Дикие слова. Сборник неполиткорректных рассказов

РЕСТОРАТОР

Добрый день, господа. Разрешите представиться: я – человек, лишенный власти.

Случилось так, что банк, где я работал, закрылся. За его дверьми остались 15 лет моего нервного труда. А так как труженикам ликвидированной компании золотых парашютов не положено, мы, топ-менеджеры, перешли в разряд пропащих людей: без статуса и жизненной перспективы.

В тот день солнце, как назло, светило ярко. Наша отверженная группа, выброшенная на обочину жизни (как писали в XIX веке авторы физиологических очерков), выглядела несколько похоронно среди офисного планктона, беззаботно курящего, радующегося краткой свободе и предстоящим компенсациям.

Вскоре один знакомый финансист спрыгнул с 12-го этажа, попав в последнюю секунду в фокус подъездной камеры. В миг приземления его галстук напоминал огромный вопросительный знак. Жена погибшего до сих пор доказывает страховщикам, что муж просто поскользнулся. В общем-то, именно так этот вопрос и следует понимать.

Еще через два дня мне позвонил бывший акционер. Из телефонной трубки пахнуло Средиземноморьем.

– Ты же-же о прошлом не думай, главное – как дальше жить. – На той стороне ласково шумело море и прожорливо кричали чайки. – Не сопли жевать, а бизнес делать. Банки тю-тю. Спасибо, если через два года сотня из них останется. Кому ты там нужен! Люди ждут идей, а инвесторов мы подтянем, инвесторы всегда найдутся. Даю же-же подсказку. У народа большой спрос на «пузо», так что на шаг вперед смотри… Ну, добро. На месте стоять – все потерять…

Да я и потерял. Терять – это для меня уже стало традицией. А смотреть на шаг вперед – совет бессмысленный. Смотрел я и на два, и даже на три шага… но ничего не разглядел. За 25 лет трудовой биографии я начинал четыре раза: все четыре раза с нуля, и уже на второй-третий хотелось нарушить вечный закон жизни тем самым лихим прыжком с 12-го этажа.

Поэтому я не хотел заниматься бизнесом. Особенно мелким, ненавистным, скандальным, потным, орущим и копеечным. Еще со времен работы в банке осточертел он мне вечными своими просрочками, невозвратами, нарушениями графика погашений, бухгалтерами с вечно скошенными от вранья глазами и постоянными просьбами о реклассификации условий ссуды.

Так что в игре «на пузо» я специалист неважный. Но еда нынче в моде. Страна стресс заедает.

Где и как употребить пищу, известно хорошо. А как на ней заработать?

Есть неплохое местечко: «Пушкин» на Тверском бульваре. В богатом Монетчиковском переулке лениво расположился «Обломов», где мне три раза с извинениями дожаривали гуся – в итоге получилось вкусно. Не раз я разминался в многочисленных английских пивных. Хотя эль – не мое, «буфет» во многих из них достойный. Впрочем, фиш-энд-чипс испортить сложно.

Окруженный гордыми официантами, сиживал за черной бутылочкой саперави в грузинских «кулинарных дворцах». Их много разбросано по Москве. Особенно впечатляет палаццо на Кропоткинской, способное вместить с полтысячи любителей кахетинской кухни. Хотя обычно там пустовато.

Знакомства тоже были. Крепкие знакомства с несколькими рестораторами средней руки, мужественно сводившими концы с концами. Конечно, общался я по работе и с массой лишенцев, прогоревших на кулинарных проектах. Обычно все их беды происходили от неопытности, отсутствия достаточного финансирования, нехватки времени, неудачного места – от чего только ни происходили. Разоренные были всегда.

Но теперь!

Как миражи, тихо исчезли славные местечки. Ушел с Самотеки «Бурый Лис». Я так любил там дружелюбную атмосферу и тушенку с перловкой и пармезаном. В Рождественских переулках зачах испанский «Тапа де Комида». Где теперь в Москве найдешь настоящую «кастильскую» веранду, увитую виноградом? На нее мы поднимались узкой витой лестницей, чтобы в знойный день испить ледяную красную сангрию. Закрылись уютный «Брудер» на Дмитровке, с кожаными диванами, место, где всегда было вкусно. Нет теперь на Смоленке дегустационного зала «Ле Сомелье», заставленного аппаратами, позволяющими пробовать любое вино, не открывая бутылки. А ведь это были «намоленные» (напитые и наетые) места с добрыми традициями, устоявшейся клиентурой и аппетитной атмосферой. Годы работы и вложений.

О таких затратах даже думать не хотелось.

А думать о будущем надо обязательно. Инвесторы нетерпеливо ожидают моих предложений.

Запрос на «пузо»! Так я горячил себя, ожидая прихода идей.

А если успех в простоте? Закопченный казан на Павелецком вокзале, возле которого я ел самый вкусный ферганский плов. А какая вьетнамская обжорка пряталась на Савеловском рынке! На четыре кастрюли, три стола и пять вьетнамцев выходил чан супа фо такого качества, что даже во Вьетнаме, говорят, такой не попробуешь. Сюда, о чудо, в выходные стояла очередь. А на Даниловском рынке людно во всех квазиэтнических фастфудах, и шаурма недалеко от дома. Обыкновенная, простая шаурма из говядины. Ничего нового, никакой «изюминки», никакого маркетинга с рекламой – а просто язык проглотить. Белый чесночный соус, репчатый лук, тающее во рту мясо, жгучий зеленый перец и несколько ломтиков золотистой картошки.

Или хинкали. Дивные хинкали дожидаются любителей в тайных местечках Первопрестольной. И самые годные пробовал я в маленьком шалмане на Сиреневом бульваре. Крепкий бульон, перец, тонкое тесто, банка аджики, сулугуни со слезой, блестящие помидоры, ароматная кинза. И народу всегда – задавись.

А вложения в этот бизнес смешные: 50 метров аренды, трое на кухне и один официант. Что ни говори, привлекательные бизнес-модели. С одной только неувязочкой: не китаец я, не вьетнамец, не дагестанец и даже не грузин. И ничего с этим уже не поделаешь. И куда смотреть славянину, если он хочет смотреть в гастрономии и винопитии хоть на один шаг вперед?

Я разглядел незаметную рюмочную на Соколе. То есть видел-то я ее постоянно, но открыл для себя только сейчас. Скромная вывеска и узкий вход. Ничего лишнего, приятный минимализм. Во мне родилась мотивация.

Спустившись по лестнице, я осмотрел помещение по-хозяйски. Ну да, дешевый пластик, белый кафель, шесть столов, метров 70 площади. «Кухня за занавеской»: место, где режут бутерброды и жарят сосиски. Вокруг спокойно и мирно. За одним столиком сидел краснолицый мужчина средних лет и думал о жизни; перед высокой стойкой двое бородачей с рюкзаками молча приканчивали пол-литра. Наверное, готовились к походу.

Я выпил пятьдесят граммов водки из белого мнущегося стаканчика, заел бутербродом со шпротами.

Повторил.

Заведение нравилось мне все больше и больше.

Прошло уже сорок минут, но ничего не изменилось. Четверо посетителей (включая меня) в два часа дня – это недурно. Значит, проходимость не меньше семидесяти человек за день. А то и сто. Я взял меню, потом взял жигулевского и стал анализировать. Грубо подсчитал баланс заведения. Просто для оценки инвестиционной привлекательности.

В меню водка «Праздничная» – 50 рублей, бутерброды с ветчиной и сыром – 70, со шпротами —60, румяная сосиска на хлебе – 50. Были там и салат оливье, селедка, копченый шпик, водки разных сортов, кизлярский коньяк, пюре с жареными колбасками… Все не слишком вкусно, но не отравишься.

Я выборочно проверил.

Выбор «Праздничной» одобрил: правильная водка, терпеть не могу новодел. Дизайн «а ля Столичная»: та же цветовая гамма и шрифты на этикетке. Рецепт классический: смягчённая и очищенная вода из артезианской скважины, спирт класса «люкс», сахарный сироп, лимонная кислота. Как в любой российской водке, есть добавки для питкости… но все равно жестковато. Я вообще-то люблю помягче.

Бутылка стоит 170 рублей (на полке – оптом, разумеется, дешевле). Значит, около 50% сверх себестоимости идет в прибыль. Я оценил маржу с сосиски, салата, бутерброда, вычел аренду с зарплатой и получил тысяч четыреста чистого дохода. Задумался: много это или мало? Почти как зарплата топ-менеджера в средней компании (я не сказал бы – в крупной). Но оросит ли инвесторов такой доход? Это вопрос.

Надо будет зайти в другие места. С приятным чувством, что начало положено, я отправился изучать тему в центр города.

Но было жарко, ах как было знойно! Я еле шел, а мимо, по раскаленной плитке, прошустрил бойкий паренек в узких желтых штанах. За ним семенила девица в кедиках. Потом меня обогнала еще пара молодых с узелками на затылках. Я смотрел на них глазами предпринимателя. Где они сегодня напьются? Это важно для анализа.

Из-за кустов, с пустыря, окруженного покосившимся забором, раздался пронзительный крик: «Эй, земеля, запень пиваса!». Там пили небогатые люди. Для них любой пустырь – рюмочная. А что? Если организовать заведение «Пустырь», или нет: «Подворотня», разбросать муляжи окурков, пустую посуду, бумажки… Потянется ли народ? Почему бы и нет, все мы родом из детства!

Идея показалась потентной.

Беснующееся солнце превратило мою тень в богомола, а пот залил очки. И очень захотелось смыть усталость ледяным лагером. Как на заказ, передо мной заведение – «Бар».

А что? Тоже проанализируем. Интерьер оказался безвкусным, оформленным в каком-то экологическом стиле. По углам темнели фикусы с папоротниками. Пожалуй, одна аренда составляет полмиллиона. Три зала, человек десять ждут заказы. Впечатляет. Сразу видно: серьезный оборот.

Я выбрал место у окна. Не скажу, что все присутствующие на меня уставились, но и родными не стали. Посетители – ребята и девчата лет до двадцати пяти. Ну, как одеваются хипстеры, знают все. Хорошо, что на мне не было галстука.

– «Шпатена», – произнес я запекшимися губами.

– Вы сказали «Шпатен»? – с удивлением повторил официант с длинной эльфийской косичкой на полувыбритом черепе. – Такого пива у нас нет!

– Все равно. «Будвайзер», «Карслберг», «Хайнекен», «Пилснер», хоть «Амстел»!

– Да хоть убейте, нет, – задорно ответил он. – Не держим.

– А что же вы держите? – завелся я.

– Все! – широко улыбнулся официант. – Теплоту солнца, прохладу воды, аромат вереска, мед, цветы, дубовые листья… Мы пьем наш мир с миром в душе и рады разделить его с вами…

– И как эта смесь называется?

– Некоторые, – сказал юноша, – называют его крафтом, но это неправильно…

Вот попадалово! Это же крафт!

Как-то с коллегами смеха ради мы распили «Кожедуба» с мужественным лицом на этикетке. Черный, как нефть, коктейль Молотова создавал ощущение, будто в бензин плеснули машинное масло и подсластили карамелькой.

Пока я силился что-то вымолвить, вокруг эльфийца уже собралось несколько любителей крафта.

– Я пить хочу, – зачем-то признался я.

– Как раз для вас, – бармен продолжал улыбаться, – рекомендую эль IPA. Один из лучших элей Великобритании, легкий, но мощный. Напоминает лагер. Попробуете?

А куда мне деваться?

– 430 рублей.

– Сколько? – взревел я.

– Крафт нельзя пить в гневе, – официант, как проповедник, поднял перед собой сложенные ладони. – Постарайтесь успокоиться! Сосредоточьтесь на этом вине. Я говорю «вино», потому что крафтовый эль – это не пиво, в общеупотребительном смысле. Это – вино друидов, в котором они смогли собрать все силы природы, корни, звезды, цветы…

– Давай сюда, – раздраженно сказал я.

– Вы только не пейте одним глотком. Попробуйте ощутить душу напитка. Наш язык – удивительный инструмент для получения наслаждения…

Особенно твой. Ладно, пусть треплется, а я глотнул. Цветы и звезды посыпались из глаз, корень застрял в горле.

– Деньги верни, – захрипел я.

Тут он обиделся. Может, из-за денег.

– Крафт – это искусство природы: каждый паучок, упавший в сусло, добавляет свой тон в послевкусие, – заявил он.

Затем официант холодно проинформировал, что хмелевой показатель степени горечи в IPA составляет около 50, а в Императорском стауте – целых 120. А кто посмеет сказать, что императорский стаут плох?

– Кто- кто! Я и посмею, – отрезал я и покинул заведение.

Мой путь лежал в район Мясницкой и Маросейки. Там я ранее заприметил пару заведений, которые называли себя «рюмочная». В них я планировал отдохнуть душой и, конечно, прозондировать бизнес-почву.

Полное разочарование. То были совсем не рюмочные, а какая-то барная хрень с фальшивым названием. Водка – триста, бутерброд с семгой – двести, оливье – столько же. Плюс подозрительное мезе, брускетты, пашоты и прочие брокколи-пуккали. Я задохнулся от возмущения. Обманом они заставили меня тащиться по пеклу без малого час и, конечно, никакого финансового разбора не заслужили.

Я им об этом заявил. Не сказать, что мне не ответили.

С ужасным настроением я отправился домой. Но тут вспомнил про заведение на Соколе. Ведь надо же оценить вечерний оборот, клиентуру, суточную эволюцию кухни… К черту усталость, работа – прежде всего!

Как я и думал, народу там прибавилось. Три студента, два краснолицых друга, пара кавказцев. Почти все столики были заняты. Я пристроился в углу. Мой столик был по-настоящему липкий, как в «Преступлении и наказании». Я еще в школе полюбил этот роман, особенно главу про распивочную. Знал ее почти наизусть: «Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан».

Я тоже выпил с жадностию.

Раскольников думает, что после стакана пива в один миг крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения. У меня все то же самое: я будто сроднился с романом!

Как я, сидя на уроке литературы, мечтал побывать в распивочной! И вот я здесь. «На стойке стояли крошеные огурцы, черные сухари и резанная кусочками рыба; всё это очень дурно пахло». И снова в очко. В витрине, неплотно закрытой стеклянными дверцами, желтели огурцы с сухарями, сизая резаная селедка, и тоже дурно пахло жженой сосиской.

А за столом напротив мог бы сидеть Мармеладов… Почему бы и нет? Это же анимация. Во-первых, колоритно: аниматор будет подсаживаться к посетителям… Хотя за это можно и схлопотать в лицо. Ладно, пусть сидит за отдельным столиком, а люди сами к нему потянутся.

Я заметил, что в рюмочных много одиноких, которым некому излить душу. А-а, это уже готовая бизнес-идея!

«Про-п-устить!» – все обернулись на резкий крик. Бомжеватого вида мужик вломился в заведение, обогнув уборщицу, и высыпал на прилавок кучу медяков. «На все!»

Рваный пиджак и поношенные спортивные штаны… Богатая фактура! Нет, я искренне восхитился, с какой гордостью и без счета были брошены деньги. Новичок, не спрашивая, плюхнулся перед смурным мужиком; сразу запахло разбором. Градус рюмочной повышался. Посетители раздували искру неприязни жадно ждущими взглядами.

Я отлично поработал в тот день, покинув рюмочную поздно ночью. Там вспыхнула драка. Получилось по-хорошему весело. От славного заведения, от хорошо проделанной работы, от полноты мыслей я чуть не забыл дорогу домой.

А если повторить эту замечательную атмосферу? Воссоздать, добавив «желтого Петербурга», горчинку грусти, сладость душевного разговора. Задушевность необходима русскому человеку, как хлеб. Даже песни у нас задушевные… Кстати, стоит добавить гармошку. Одну на несколько заведений, для минимизации переменных расходов. Это будет не просто место распития, а клуб для широкой души, для народного гуляния, для любви и ненависти, для смеха и слез.

«Театр-рюмочная» – это звучит! Или только театр? Или только р-рюмочная? Но все должно быть очень дешево!

Дурак тот, кто не рассматривает новые идеи со стороны. Не щадя, бичевал я на ходу свои находки.

– Почему кухня слабая? – спросят меня.

– А с чего ей быть сильной? Это не еда, это – закуска и добрые воспоминания о прошлом.

– А что за мужик из угла глазеет?

– Это Мармеладов (кстати, рюмочную можно назвать «МармеладовЪ»): он говорит по душам, если душа просит.

– Говорят, у вас часто дерутся…

– Бывает, но это нормальное проявление задушенной городом души. Здоровая народная агрессия. После выпивки все хотят подраться. У нас это можно. В разумных пределах.

– А кто определяет эти пределы?

– Кто-кто, дед Пихто! Люди разнимают, и обратите внимание, какие крупные у нас повара. Должность называется «повар-охранник».

Ч-черт, куда я свернул, опять не туда.

– Бомжи постоянно заходят…

– Заходят бедные люди. Вы тоже можете стать бедным, и мы вас ждем. А если вонючие, не пускаем.

– А мне не нравится!

– Мы не рубль – всем нравиться.

– Жена не одобрит…

– Так не бери жену, а лучше – гони ее на все четыре стороны.

– Водка плохая…

– Выпей еще, сразу станет хорошей.

– Почему у вас гармошка играет?

– Предлагаешь бренчать на дутаре? А может, в волынку подуть? Это этническое заведение. Ты же не спрашиваешь, почему в хинкальной нет блинов?

Поглощенный своими мыслями, разгоряченный внутренним спором, я снова оступился.

– Фигня у вас, а не заведение: дешевый шалман.

– Да пошел ты знаешь куда!

Вот незадача: я забыл код домофона. Это бывает, когда с-сильно устаю. Придется загорать пока кто-нибудь не подойдет. Х-холдно! Или скажем так: свежо.

Ветер прилично задувал под ветровку и прилепил к очкам мокрый листок. Как говорят киргизы: «Осень идет, волоча свой меч». Все окна потухли, в тишине не слышно шагов. Может, вообще никого не будет? А завтра позвонит акционер и присосется пиявкой: «Ну же, ну, как дела?» И я ему: «Как сажа бела». Фу-у-у, пошлятина. Придет же такое в голову. А я ему: «Так мол и так…»

Конечно, он спросит: «И кому это надо, какая маржа, какие ваши доказательства?» А я ему: «Никаких!» Нравится, не нравится, спи, моя красавица… Нет, так я лучше не скажу, а скажу ему вот как: «Я разве что-нибудь кому-нибудь должен? Когда людям хорошо, зазвонит телефонное радио… ч-черт, сарафанное радио. Кому надо, тот подтянется. Свято место пусто не бывает, я лично бисер перед свиньями метать не намерен!» – и брошу трубку.

Нет, лучше: «Я на обжорку не подписывался! Людям нужен праздник! Не на „пузо“ запрос, а на праздник!» И еще: «Выигрывает тот, кто продает эскимосам холодильники, а не шубы! Шубы у них свои есть, причем мехом внутрь. Мы должны идти впереди потребителя, а не плестись у него в хвосте!»

А потом сделаю паузу. Он будет сопеть в трубку и переваривать услышанное, а я спрошу: «Ты, вообще, на минуточку, не перепутал ли меня с корчмарем, тьфу, с трактирщиком? Я… я…»

А кто я?

ГМИИ им. Пушкина посвящается.

«Около полутора миллионов человек посетили ГМИИ имени Пушкина за… год, – сообщила директор музея на встрече с журналистами в понедельник. – Посетители музея увидели полотна Клода Моне, Пьера Огюста Ренуара, Поля Сезанна, Поля Гогена, Винсента Ван Гога, Анри Матисса, Пабло Пикассо и других мастеров, работы которых хранятся в собраниях Пушкинского музея и Эрмитажа».

Из телевизионных новостей

«Клянусь рассказать все, известное мне по делу. Буду говорить только правду, всю правду и ничего, кроме правды».

Клятва свидетеля

Все описанное в рассказе произошло на самом деле

СТАРУХА

С трудом я открыл глаза. Почему? Почему сейчас? За что старухи взьелисъ на меня? Дико болит голова. Как было в детстве, когда у меня адски схватило голову в музее: до самой сердцевины глазных яблок, до самых зрачков… Теперь я чувствую, как эта боль отходит от глаз в глубину: сначала нежно сжимает, ощупывает мякоть затылка, чтобы в самый подлый момент безжалостно раздавить его до картофельных ошметков, пролиться в воронку позвоночника. В детстве мне казалось, что так взрывается гипоталамус, хотя я и не знал наверняка, где он находится.

**************

Наша семья, как и множество других российских семей, серьезно относилась к искусству. Мы шли в музей не для приятного времяпровождения, а для духовного роста. Ставили цель увидеть все без остатка. Мама вбирала живопись целеустремленно, отец немного пресыщено (хотя непонятно, с чего бы ему пресытиться), старшая сестра – с известным почтением: так смотрят на персонажей, от которых зависит твое будущее. Средняя вела себя так, как будто боялась, что ее поймают со штукой бесценного холста в кармане. Я же мучился головой.

Десяток картин, от силы один зал – и глаза застилал кислотный туман: краски начинали пузыриться, темнели и тускли светильники, буравя мозг вольфрамовыми червяками. Как в те моменты я ненавидел своих родных и все музеи мира! Всю живопись, вместе взятую, я сжег бы на родном пустыре: в бескрайних просторах гольяновских новостроек, между штабелей строительных плит с оконными вырезами. Там, где прохладный ветерок колышет пожелтевшую полынь, где над желтыми ее соцветиями течет мучительно сладкий дым невидимых костров… Там, где я жил.

В музее шла иная жизнь. В нем происходило публичное наслаждение живописью: утром – с шарканьем и зевками смотрителей; днем – под авторитетные выкрики экскурсоводов, смех и гомон; вечерами, случалось, – под фортепианную музыку. Люди приходили, расслабленно бродили и уходили, получив от искусства что-то свое.

Но наша семья с толпой не смешивалась! Мы двигались плотной группой, поглядывая не без снобизма на другие снобистские семьи. У нас всегда был подготовленный план-маршрут. По объему интеллектуального насыщения эти походы в ГМИИ им. Пушкина могли сравниться лишь с обедами Гаргантюа, где на первое подавали весь Древний мир. Щами это нельзя назвать, для слизистых супов чересчур много сюрпризов; наверное, ощущения были ближе всего к похлебке из фундука с фуа-гра и трюфелями.

Я особенно любил греческие залы, наполненные потемневшими гипсовыми слепками. Слепки не «фонят» величием, они просто и скромно несут в себе пронзительную красоту оригинала. Жаль, слишком быстро мы проходили места «восковых поделок», как называл их отец.

«Ты живешь для того, чтобы умереть, и умираешь, чтобы жить».

Нигде, кроме египетского крыла ГМИИ, не чувствуешь себя таким живым и мертвым одновременно. В надежных артефактах вечности меня окружали молчаливые ушебти – слуги ушедших душ. Спокойные, бесстрашные люди из базальта, алебастра и диорита оживут, когда я отплыву в блаженную страну Сехет-Иалу. Мне верилось, они ответят и за меня в том мире, которого никому не избегнуть.

Но со второго этажа все становилось гораздо хуже: коллекции западноевропейской живописи, особенно позднего средневековья, не пропускали меня. Вернее, пропускали сквозь строй.

В залах нарастал гул, словно от взмахов крыльев летучих мышей, доносился едкий ультразвуковой писк. Темно-блестящие холсты секлись, как шомполами. Но если зажмуриться и смотреть далеко вперед, мне удавалось, прибавив шагу, сравнительно благополучно добежать до зала с картинами Пуссена. Добрый человек, увлеченный собой и собственной гармонией, не реагирует на окружающих. У «Николы Доброго» я отдыхал. И это не укрылось внимания отца.

«Как же так можно? – возмутился он. – Неужели картины тебя совершенно не трогают?» Мне подумалось: трогают, даже чересчур. «Молчишь, ходишь с надутой физиономией, теперь еще закрываешь глаза! На кого рассчитан этот дешевый спектакль? Посмотри на сестер!»

Старшая сестра, уже решившаяся стать искусствоведом, сосредоточенно строчила в тетрадке. Средняя моментально исполнила перед картиной восхищенный менуэт. «Вот видишь? Разве лучше бегать по стройке и махать палкой?» Я сказал, что входил в образ индейца, что так играю. Но вышло неудачно.

В тот же вечер отец отгрузил мне «для чувственного развития» толстую книжку итальянских сказок и «Сердце» Де Амичиса, а потом долго рассказывал про жизнь краснокожих в резервации.

*******

…Но самым страшным получался живописный десерт, ничуть не сладкий и не мягкий. Всем известно, что в ГМИИ соперничать с египетской коллекцией может только шукинская подборка импрессионистов. Но о том, что при входе в их залы лучше сразу бежать или кричать «караул!», знают далеко не все. Там узкие стены сплошь покрыты бескрайними таитянскими телами, розовыми, как марсианские поля под бешеной радиацией, излучаемой Ван Гогом. Доверчивые уродцы Тулуз-Лотрека и непростые простаки Сезанна; что-то красное, зеленое, оранжевое, синтез персиков с грушами… окончательный ядерный гриб.

От них я мгновенно и бессознательно впадал в транс. Потом научился делать это осознанно. Длинная зала стягивалась в мраморный коридор, выходящий в поля, наполненные травой, подмороженной осенним утром, и синими зубцами новостроек. Как из невозможного далёка слышалось довольное бормотание отца, ценившего экзотику.

*****

Куда легче проходили походы в Третьяковку. Угрозу таил лишь врубелевский зал: гибкой тяжестью своих полотен он накрывал даже обновленных саврасовских «Грачей». Еще недавно «Грачи», как в половодье, заливали мраморные полы талым снегом, ранней весной, запахом оттепели и тихой радостью надежды. По утрам в галерею с криком врывались стаи апрельских птиц: их можно было встретить повсюду. Но после реставрации выбеленная, словно покрытая едкой известью, картина ослепла, и даже собственная резная рама зашевелилась чужими колокольчатыми цветками.