Погоня за судьбой. Часть I. Удар

Я тряхнула головой.

«Галлюцинация. Сбой нейроинтерфейса. Определённо сбой».

По сторонам от артефакта стояли двое охранников и скучающе разглядывали посетителей, намеренно отводя глаза от артефакта – и я теперь понимала, почему. Полусонный взгляд одного из них на секунду задержался на мне и скользнул дальше.

— Лиза, что видишь? — спросил Марк.

— Наши тридцать миллиардов, светящиеся в позолоте, — прошептала я, стараясь смотреть на «Книгу» боковым зрением – почему-то от узоров начинало мутить. — Они здесь. Только руку протяни.

— Теперь нужно сделать так, чтобы эту нашу руку не откусили…

Я мысленно включила сигма-сканер, и мир накрылся зелёной вуалью изображения с тактических линз. Теперь я видела то, что было скрыто от взора – под самым потолком периметр выставочного зала был усеян скрытыми автоматическими турелями. Лазерная сетка паутиной покрывала купол с «Книгой» внутри, а за неприметной дверью скрывалось сторожевое помещение с дюжиной вооружённых охранников, которые по первому сигналу были готовы появиться, словно черти из табакерки.

— Вижу турели под потолком, шесть штук, — вполголоса сообщила я. — Охрана на расслабоне, но если чихнуть – легко превратится в град пуль. За скрытой дверкой за колоннадой – взвод бойцов… «Лёгкая прогулка», ты говорил?

— Тихо, не буди эхо, — пробормотал Марк. — Похоже, институтские хорошо постарались под выставку.

Переть в лоб и просто вынести «Книгу»? Без шансов. Как и предполагалось изначально, нужно устроить искусственное задымление, вызвав панику – и там, в дыму сделать дело… Вентиляция. Узкая решётка в настенном углублении ярусом выше. Вторая, третья…

Я изучала обстановку, а Марк тем временем, гармонично вписываясь в окружающий бомонд, неспешно обошёл зал и поднялся на балкон. Сделав несколько шагов, облокотился на перила прямо над «Книгой». Он переводил взгляд с одной фрески на другую, с нарочито умным видом разглядывая изображения, однако я знала – сейчас посредством его глаз наш пожилой координатор, оставшийся на корабле, прощупывает систему охраны, снимает параметры и прикидывает, как долго сеть музея будет бороться с вирусом, который перегрузит и отключит систему датчиков и сенсоров в зале…

Взгляд сам зацепился за «Книгу», и чем дольше я смотрела на неё, тем сильнее ныло в затылке. Уже не нейр – что-то другое, похожее на ощущение, что просыпается за секунду до выстрела в спину. Что-то было не так – и руки, металлические и чужие, уже сжались в кулаки.

На самом краю зрения возникла тень. Инстинкты взвыли сиреной раньше сознания, зрачки расширились – я почувствовала это физически, – а биомеханика ног уже швырнула меня в сторону прежде, чем мозг сообразил: что-то огромное летит сверху прямиком в купол.

Грянул металлический гром, и свод с лязгом протаранила грохочущая груда железа, обрушиваясь прямо туда, где я только что стояла. Обнаружив себя возле стены, я прикрыла лицо рукой – купол над залом превратился в осколочный дождь из стекла, армированных прутьев и осколков пластика.

Ножом в ухо завизжала сирена, а люди – муравьи посреди топочущего стада бизонов – кинулись врассыпную.

Загрохотали под потолком охранные пушки. Секунду спустя я бессильно смотрела, как к выставленному напоказ артефакту уверенно шагает трёхметровый боевой робот, чьи суставы выгибались под нечеловеческими углами, а конечности-пулемётные грозди, раскинутые в стороны, поливали потолок ответным огнём. Кузнечик-убийца, механический бог войны, сошедший с чертежей безумца, не замечал никого – ни людей, ни охранников, застывших с открытыми ртами. Он шёл на «книгу», и лишь от бронекупола робота с искрами отскакивали пули, рикошетами выбивая звонкую крошку из мраморных стен.

Оглушительное эхо канонады затихало по мере того, как орудия под потолком один за другим выходили из строя. Мне же только и оставалось наблюдать, как бот подступил к реликвии и ударом стальной лапы сочно расколотил стеклянный колпак. Манипулятор, словно жало, выстрелил из его чрева, впился в пластину «Книги» и спрятал её под броню, как простую сувенирную ложку. Остальные секции, будто на невидимых нитках, затянулись следом.

Развернувшись, он всё так же невозмутимо зашагал в сторону лестницы к смотровой площадке. Из охранного помещения уже вырвались полдюжины бойцов – рассредоточиваясь по залу, они полосовали пространство нефа залпами магнитных винтовок. По корпусу машины с треском разливались молнии электрических разрядов, но бот не обращал на это никакого внимания.

Я – вдоль стены, гуськом, в сторону лестницы. Робот прорвался сквозь тепловой экран и, с хрустом ломая каменные ступени, поднимался наверх, на тяжёлый басовитый гул. В несколько прыжков я добралась до ступеней и стала восходить следом, пока навстречу с ужасом в круглых глазах бежали осоловевшие посетители Музея.

Механизм добрался до края площадки, а сверху тем временем спускался источник гула – древний пузатый транспортник без опознавательных знаков с откинутой грузовой рампой, словно с высунутым языком. Реактивное пламя со́пел срывало с пола площадки металлические листы и сдувало их прочь, в сторону.

Рампа корабля грохнулась о твёрдую поверхность, робот тяжело прошагал по ней и скрылся в тёмных недрах машины. Грузовик же, накренившись, неловко развернулся, с лязгом срезал трапом кусок площадки, с рёвом обдав всё вокруг реактивной струёй. Жар полыхнул в лицо с расстояния в добрую сотню метров – и гулкий хлопок рассёк воздух.

Неизвестный корабль на форсаже рванул прочь.

Рядом появился запыхавшийся Марк. Его некогда великолепный коричневый костюм-тройка был покрыт пылью и ободран, словно у опустившегося интеллигента.

— Ну что, Лизонька, — протянул Марк, почёсывая затылок. — Как тебе представление? Чуток грубовато, но с размахом. Ребята-то не церемонятся. Есть чему поучиться, да? — Он пихнул меня локтем в бок.

Скрипя зубами от злости, я стояла и бессильно наблюдала, как наша «Книга» и тридцать миллиардов, помахав на прощанье крылом, убывали в неизвестном направлении…

* * *

Откидная дверь глайдера была поднята. Свесив ногу наружу, я полулежала в водительском кресле и крутила верньер допотопной спутниковой рации, вслушиваясь в шорох и гул атмосферных помех. Марк, как водится, утопал набивать брюхо. Его хлебом не корми – лучше накорми его каким-нибудь деликатесом. Казалось, он поставил себе единственную цель – отведать всего на свете…

Дядя Ваня, техник старой закалки, не доверял лазерным пучкам и квантовым передатчикам – слишком легко перехватить сигнал, слишком сильная зависимость от погоды и орбит – поэтому поставил на «Виатор» пару спутников-ретрансляторов, а на глайдер допотопную, но надёжную, как швейцарские часы, рацию. Анахронизм стал нашим козырем – как и слой шифрования, через которое посторонние слышат только треск помех.

Радиус – до стратосферы, не больше, однако для работы вполне хватало. А чтобы мы не потерялись в эфире, Ваня крутил на частотах старинные песни, которые называл «советскими». Странные песни – наивные, простоватые, без понтов, но цепляющие за шкирку и поднимающие с дивана на подвиги…

Дядя Ваня уже не был человеком. От него остался мозг в банке, запертый в стальной каркас на прорезиненных гусеничных траках, да коллекции, которые он собирал по всему Сектору. Ковры, растения в горшках, керамические чашки, процессоры и даже старые радиоприёмники, которыми он уставил свою каюту. Старик был "мозгом команды" – взламывал сети, вёл разведку, заметал следы, – но когда мы возвращались на борт, он не спрашивал про груз. Первое, что он делал – заваривал чай, доставая откуда-то из своего стального брюха керамическую кружку – настоящую, с трещиной на боку – и протягивал мне. В этом было всё – и его забота, и дом, в который он превратил свой старый корабль, и то, о чём он никогда не говорил. Его прошлое, скрытое во мраке за глухой стеной молчания.

Снаружи, в бесконечном пространстве ангара из парковочной ниши я наблюдала муравьиную суету. Сразу после происшествия, спохватившись, явилась планетарная полиция со всего полушария. Тяжёлые голубые фургоны один за другим прибывали на станцию, исторгая из своего чрева десятки полицейских. В синих мундирах, перетянутые ремнями, в галифе и белых касках они с важным видом расхаживали туда-сюда по летающей станции, проверяя документы у случайных прохожих, допрашивая охрану и в целом создавая видимость бурной деятельности. Смысл в их присутствии после перестрелки стремился к нулю. Скорее, они просто воспользовались случаем сбежать с душной поверхности Джангалы хотя бы на время. Их можно было понять…

Из радиоприёмника послышалось:

И звёзд, и земли целина…… Дорога, вдаль идущая, – Наш первый шаг в грядущее.

— Ну наконец-то! — воскликнула я и в нетерпении щёлкнула тумблером, сменив радиорежим на передачу. — Дед, у нас тут небольшая накладочка вышла. Кто-то вломился в Музей с боевым ботом и прямо у нас из-под носа увёл артефакт. С крыши его забрал тяжёлый «крыс» то ли восьмого, то ли девятого поколения – в суете не успела разобрать. Опознавательных знаков не было…

Сквозь шипение искажённый помехами и модулятором дребезжащий голос Вани прошелестел:

— У меня все ходы записаны. Этот незваный гость ускакал на тёмную сторону Джангалы, где его минут пять назад подобрал большой военный «Голиаф» Конфедерации. «Голиаф» махнул крылом и был таков – до сих пор висят квантовые возмущения от гиперпрыжка. В радиусе тысячи километров на поверхности повыбивало всю электронику – слишком низко он висел… Ты бы знала, что сейчас творится в эфире… — Подобие добродушного смеха донеслось из динамика. — Происшествие невиданного масштаба для этой дыры. Все на ушах, носятся и не знают, что делать…

Я переваривала полученную информацию.

«Матрёшка, значит. «Книга» в роботе, робот в грузовике, грузовик в флагманском линкоре Конфедерации, – а линкор сейчас летит через гипер, и его след стынет с каждой секундой. Даже дяде Ване понадобятся месяцы, чтобы расшифровать траекторию прыжка».

По всему выходило, что музейную реликвию похитили военные. И не просто похитили, а использовали для этого военный «Голиаф» с единственным прототипом прыжкового двигателя. «Не слишком ли много чести для какого-то музейного экспоната?» История крайне странная, и одно никак не вязалось с другим. Я молчала, а Ваня тем временем продолжал:

— Ты там только не нагружайся раньше времени. У меня кое-что интересное есть – мы с Надей тут посмотрели-поглядели телеметрию полётов, да и высмотрели точку взлёта грузовичка с планеты. Он вчера спустился в джунгли и простоял там почти полсуток… Сейчас, Лизонька, скидываю тебе координаты… Посмотрите там с Марком, что к чему, может и найдётся какая зацепка. А я пока посижу с данными голиафова прыжка. Возможно, нарою чего…

— Спасибо, дед, — ответила я. — Свистну тебе, когда надо будет водичку кипятить.

Я отключила приемник… и вовремя. Двое полицейских, подбоченясь, направлялись к глайдеру. Один из них встал поодаль и, важно расставив ноги, осматривался по сторонам, а второй подошёл, коротко приложил руку к козырьку шлема и произнёс дежурную фразу:

— Младший шериф Уиллард, спецполиция Джангалы. Можно увидеть ваши документы?

— Конечно, офицер, сейчас, — спохватилась я. — Где-то они у меня тут…

Я похлопала себя по карманам, и вдруг в макушку молнией ударило осознание – я ведь так и не забрала паспорт у Марка! Нажатием пальца под скулой я включила коммуникатор. Сплошные помехи – похоже, они решили заглушить на станции все частоты. Этого только не хватало.

— Кажется, мой друг прихватил с собой мои документы, — сказала я с наигранной беззаботностью. — Можем подождать – он недалеко, минут через пять будет.

— Боюсь, это невозможно, — возразил полицейский. — Вам придётся пройти с нами в отделение.

Я закатила глаза – дела становятся всё лучше… Как обычно, меня подвело презрение к бюрократии. «Носи документы с собой!» – каждый раз заклинаю я себя и каждый раз пренебрегаю собственным дельным советом…

Заперев транспорт, в сопровождении полицейских я покинула парковочную нишу, и мы направились в глубь станции. Петляющие коридоры привели нас в местный «околоток», полный важно суетящихся копов. Они выходили и заходили, приводя с собой и уводя каких-то уборщиков, официантов, туристов и даже грязных бомжей – оказывается, бездомные способны пробраться даже в места вроде этого. Мельком среди задержанных я заприметила пару опрятных джентльменов, которые активно жестикулировали и взволнованно втолковывали одному из непреклонных офицеров что-то про грозящую сорваться посадку на межпланетный чартер, торговлю акциями и совещание с собственниками. Из-за соседней двери доносились надсадные крики – не стесняясь в выражениях, кого-то распекал начальственный голос из селектора.

Миновав коридор, мы очутились крошечной комнатушке. Следом за мной вошёл полицейский – ещё один. Совсем молодой юноша – румяный, будто его только что сдёрнули с рекламы молока. Он запер за собой дверь и жестом указал мне на металлический стул, а я села и улыбнулась самой невинной улыбкой, которую смогла выдать. В руках копа словно из ниоткуда возник синий планшет, а сам он опустился напротив меня и снял каску, обнажая взъерошенную светлую шевелюру.

— Младший инспектор Николс, — представился он, и голос его сорвался на полтона выше, чем ему, должно быть, хотелось. — А вы… — Включив устройство, он принялся сосредоточенно зачитывать с экрана, будто боялся, что данные сбегут, пока он договорит: — Волкова Елизавета Александровна, две тысячи сто двадцать четвёртого года рождения. Место рождения – планета Кенгено Икс, Симерийская окружная больница… Ага… Модификации – сорок процентов тела. Так… В тридцать девятом найдена у ворот интерната имени Каниди на Каптейне-4 с памятью, как у новорождённой… Здесь пробел… Через несколько месяцев вас усыновил Алехандро Сантино… Да уж… А дальше – сплошные пометки. Мелкое хулиганство, кражи, нарушение общественного порядка, нанесение телесных повреждений…

— Все долги погашены, я чиста как стёклышко, — сообщила я и откинулась в кресле. — Но если хочется зря потратить время, ищите дальше.

— Май тридцать девятого… Большой Исход с Кенгено… — Он беззвучно шевелил губами, занятый какими-то расчётами, пока я ждала со скучающим видом. — Между Исходом и регистрацией в интернате – дыра в двадцать пять дней… — Полицейский с любопытством посмотрел на меня поверх планшета. — Кстати, мой дядя там пропал – работал в спасательной службе, когда всё случилось… Они даже улететь не смогли – на всех просто не хватило кораблей. Так и забились в здании местной ратуши в ожидании помощи, которая не пришла… Как вы через это прошли?

— Неужели нельзя просто проверить документы? — устало вздохнула я. — Зачем всё это? Для чего рвать старое?

— Живых с Кенгено можно по пальцам пересчитать. Не каждый день встретишь человека, выжившего в Большом Исходе.

«Может, соврать?» — мелькнуло в голове. — «Или потребовать адвоката? Впрочем, начни я сейчас залупаться, потеряю кучу времени… Наверное, лучше рассказать, как есть. А про железки сами накопают. Если смогут».

Он смотрел на меня – мальчишка, который всю жизнь хранил старую форму дяди, и в его глазах не было ни подозрений, ни жадности, но голод. Голод даже не по ответам, но по правде. Он хотел знать, как выживают те, кто потерял всё, и я не знала, зачем ему это. Но я знала – соврать сейчас было бы… неправильно.

Я выдохнула сквозь зубы:

— Ну что ж, младший инспектор Николс, раз уж вы настаиваете… Только без обид, если история окажется не для ваших ушей…

Глава II. Исход

… Небольшая планета Кенгено в системе Луман-11 была почти сестрой-близнецом Земли – райский мир, куда моя семья перебралась за год до моего рождения, обменяв Поволжье на обещание рая. После запуска первых Врат сюда хлынула лавина переселенцев, и за три десятилетия цивилизация разрослась до невероятных масштабов. К моменту «Великого Исхода» население Кенгено перевалило за полмиллиарда – последняя вершина на графике его численности…

Мне тогда как раз стукнуло пятнадцать. Наш светлый дощатый дом стоял на рубеже двух миров – спокойного поля и дремлющего леса. Отец, прирождённый отшельник, любил природу куда больше людей, поэтому мы жили в стороне от шумных трасс, и лето было бесконечным пиром, сходящим прямиком с грядки, а зима – временем, согретым мамиными вареньями. Летом, закатанным в банки.

Мой старший брат Юра при первой же возможности сбежал из этой идиллии в большой, шумный город. А я осталась.

Моим миром были хрустальная вода, воздух, прозрачный как стекло, и перекличка лесных ронж с полевыми коростелями. Я училась в сельской русскоязычной школе, и каждое утро на просёлочной дороге появлялся большой оранжевый автобус, верный металлический конь, чтобы унести меня в обитель знаний и к вечеру бережно вернуть обратно. Жизнь текла неспешно, ленивой и полноводной рекой унося день за днём…

* * *

Светило и пригревало солнце, разливая по школьному двору волны мягкого белого тепла. На дворе стоял конец мая, и неумолимо приближались летние каникулы. Сидя за партой у окна, я разглядывала огромный дуб, что возвышался в центре школьного двора, и считала часы до свободы, поэтому монолог учительницы пролетал мимо ушей…

Что-то прилетело в затылок, и я встрепенулась. Через ряд на меня, сияя как масленый блин, глазел конопатый Руперт, а в проходе валялся скомканный листок бумаги. Училка отвернулась к доске, а я наклонилась и подняла комок. Поглядим, что задумал рыжий… Наверное, опять потащит в лазертаг после уроков… Вообще-то, мне нравилось носиться между укрытий наперевес с лазерным пистолетом, отстреливая Руперта, Мишку и Эдварда из параллельного класса, но походы по три раза в неделю уже срикошетили по моей успеваемости.

Я развернула бумажный комок и прочла: «Папа сказал, что я могу взять кого-нибудь с собой на Землю на каникулы. Волкова, полетели!».

А внизу мелкими буквам было приписано: «Ты одна не ржёшь над моими веснушками».

Я обернулась. Руперт изображал лицом что-то среднее между мольбой и… отчаянной мольбой. Я показала ему большой палец – мол, подумаю, – и снова отвернулась к окну.

Земля. Два с половиной световых года – не так уж много по меркам Сектора, но перед каждым путешественником вставал выбор: четыре года в камере криосна или баснословная сумма за коммерческий гиперпрыжок. Обратный прыжок стоил в разы дешевле – наверное, на Земле не очень-то ждали заезжих с других уголков Сектора, но зато улететь к чёрту на куличики было проще простого. Вряд ли родители Руперта отправят его в восьмилетние каникулы. Значит, будем прыгать. Руперта я знала давно – его родители были побогаче моих, но чтобы настолько…

А каникулы уже на носу. Что сказать родителям? Отпустят ли? Надо думать уже сейчас, а не потом. Ведь «потом» может и не случиться…

Снаружи, за стеклом резко громыхнул жестяной подоконник, вздёрнутый порывом ветра. Я вздрогнула от неожиданности и выглянула в окно – ветви векового древа трепались на ветру, а сам дуб заметно качало из стороны в сторону. По школьному двору неслись клубы пыли, а слева, из-за угла школы наползала чёрная зловещая туча, закрывая собой бело-синее небо. Отсюда, из-за стекла, я видела, как на фоне этой тучи мелькали молниеносные кляксы птиц – все они летели по ветру. Казалось, они спасаются бегством от тёмной громады, постепенно растекавшейся по синеве. Вот уже желтоватый Луман скрылся в черноте, нырнул в неё, словно в прорубь, и мир мгновенно погрузился в полумрак.

В окно теперь таращилась не только я. Мои одноклассники молча и встревоженно всматривались сквозь стекло в недобрую хмарь.

— Дети, я, конечно, понимаю, что всё это очень красиво. — Мария Семёновна постучала указкой по столу. — Я бы сказала даже, что погода за окном под стать теме нашего урока. Нам осталось разобрать «Сказку о живой царевне и о семи богатырях» – и я отпущу вас на заслуженный отдых… Лиза, расскажи нам, какова мораль этой сказки?

— Мораль, — протянула я, с трудом отрывая взгляд от двора. — Как и у любой сказки Пушкина, мораль в том, что доброта и честность всегда побеждают зло.

— Верно, — кивнула учительница. — А ещё?

А что ещё? «Что это ещё за хрень?» — думала я, не в силах отлепить взгляд от завесы – чёрной, как уголь.

— Волкова!

«Вытягивает меня на пятёрку», — мелькнуло в голове.

— А ещё в том, что на пути к цели нельзя сдаваться, — почти под нос бормотала я. — Нужно всегда идти вперёд, что бы ни случилось, и…

Резко, без стука распахнулась дверь. На пороге класса стоял директор школы Борис Иванович.

— Мария Семёновна, — сказал он и скрылся в коридоре. — Выйдите пожалуйста на минутку, нам нужно переговорить.

Класс проводил учительницу недоумёнными взглядами, и когда дверь за ней закрылась, дети принялись тревожно перешёптываться. Поглядывая в окно, Захар вслух вспомнил научно-популярные передачи про стихийные бедствия – смерчи, торнадо, ураганы, – и гомон усилился. Все уже забыли про Пушкина и его живую – в зачем-то переименованном оригинале мёртвую – царевну, а мною овладело волнение – я ещё никогда не видела торнадо.

В здешних широтах ураганы не случались ни разу – лишь далеко в океане иногда гуляли разрушительные циклоны, но вся их мощь иссякала на побережье. Тектонические разломы были далеко, сильных перепадов температур не бывало, поэтому жили мы тихо и спокойно – даже скучно.

Дверь распахнулась снова, вернулась Мария Семёновна и скомандовала:

— Внимание, дети! Собираем вещи, а затем спокойно, организованно собираемся в коридоре. У нас сегодня тренировка по ОБЖ, будем отрабатывать эвакуацию из здания.

Класс зашевелился, зашуршала бумага, заскрипели по старому паркету стулья. Вынув из ранца телефон, я убедилась: связи не было. «Да, конечно, тренировка по ОБЖ. Так мы все тебе и поверили». Быстро упаковала учебники и тетрадки, втиснулась в зазор между Викой и Пашкой – и наша нестройная процессия гуськом высыпала в коридор. С этой стороны здания сквозь окна я видела только угольную тучу с прожилками, что полностью заволокла небо. По стёклам горстями сыпала мелкая шуршащая крошка – то ли снег, то ли мелкий град вперемежку с летящим песком.

Стройной колонной мы спустились на первый этаж, а напротив выхода, на площадке нас уже ждали школьные автобусы. Целый автопарк. Они покачивались на ветру и будто ссутулились; некогда яркие борта апельсинового оттенка поблёкли и выцвели, а рядом с машинами, придерживая кепки, кучно сгрудились водители и что-то обсуждали с матерком. Порывы ветра трепали их костюмы, словно перья замёрзших чёрных грачей.

Холл был полон галдящих детей – все остальные классы уже вывели из кабинетов, и ученики, гомоня и балагуря, тонкой струйкой сочились на улицу через открытую створку двери. Один за другим, пересчитанные учителями на выходе, исчезали в машинах. А справа вдруг раздался взволнованный приглушенный голос Семёновны:

… — Борис Иванович, мне кажется, вы совершаете ошибку. Их же сдует по дороге – вы посмотрите, какой там ураган поднимается. С комиссией не связаться… Если случится происшествие…

— Я всё понимаю, но у меня нет другого выбора. — Директор постучал пальцем по стеклу наручных часов. — Анатолий с метеостанции выразился предельно ясно – остались считанные часы. Мне плевать, что скажет комиссия, и я скорее прислушаюсь к словам племянника, чем оставлю детей тут. Я не хочу, чтобы эта школа стала для них ловушкой. Нельзя оставаться, понимаете…

Словно почувствовав на себе взгляд моих распахнутых глаз, они разом обернулись. Борис Иванович аккуратно взял Марию Семёновну под локоток и повёл а сторонку, и их тихий разговор растворился в общем гаме. Услышанное накрепко засело у меня в голове.

Будто в подтверждение нервозности заторопившихся учеников, за окном на боковую стену школы с треском повалилось сломавшееся дерево. В стороны полетели ветки, и снаружи по асфальту зазвенели осколки разбитого окна. Сквозняк с гулом понёсся через всё здание к открытым дверям. Былая организованность испарилась, и оставшиеся в холле ученики, подгоняемые ветром, принялись ломиться наружу, расталкивая друг друга. Из-за голов одноклассников я слышала голос завуча:

— Спокойно, не спешим, все успеют выйти! Не напирай, Кондратьев! Не напирай, пропусти одноклассницу!.. Сколько у нас ещё?..