О российской истории болезни чистых рук

– Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.

– Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.

– А что, в самом деле, не пойти ли? – сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. – Ведь не заснем. Право, пойдем!

Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его.

"Неужели только отрицательно можно быть справедливым?" – спрашивал он себя».

38

И уж, какой все-таки Лев Толстой был донельзя вот подчас и впрямь недалекий (в качестве истинно великого мыслителя) довольно-то мелкотравчатый и ограниченный человек!

И совсем недаром о нем вовсе ведь прочувственно и без тени почтения до чего еще явно же уничижительно отзывается Марк Алданов в его последней книге «Самоубийство»:

«…Впрочем, я и к Толстому, которого ты боготворишь, отношусь довольно равнодушно. Читал недавно его письма. До того, как он "просветлел", кое-что было интересно, но с тех пор, как он стал ангелом добродетели, адская скука. А что он несет о науке! Уши вянут!»

Или вот он еще один до чего только яркий пример жесткой критики социальных позиций Льва Толстого «Дневники» Михаила Пришвина.

«Так, оказывается, не прав Толстой, и я вижу ошибку его: он справедливость, которая расцвела в личности и происходит не от мира сего, переносит на массу чрева неоплодотворенного, на самую глину, из которой, по легенде, был сотворен человек, на ту материю, в которой нет сознания ни красоты, ни добра как вне мира сего существующих ценностей».

И тут ведь как-никак, а явно чувствуется восприятие некоторого рода мыслей великого прозаика, именно как мышления человека полностью так совсем именно что попросту не от мира сего.

А все потому, что Лев Толстой был и близко не в состоянии понять, что даже и полностью двужильно впрягшись в плуг, дабы сделать буквально все, чтобы расстояние между помещиком и отсталым крестьянином вовсе не увеличивалось, он суровой силой протискивает в средневековую тьму явные элементы чисто будто бы завтрашнего обыденного счастья.

А между тем чему-либо подобному в самое ближайшее время никак попросту уж не может быть предано того еще истинно как есть ни малейшего так весьма конкретного облика.

Да и вообще и близко как есть, оно считай вот никак не иначе, а все найденное новоявленной духовной сутью, разве что лишь отдельные абстрактные составляющие некоего вовсе уж иного мира человеческих стандартов.

А заодно, кстати, сколь же яростно отрекался Лев Николаевич совсем не от хищнической, а прежде-то всего именно от той еще строго чисто ведь как есть общественно разумной психологии.

Вот еще один яркий отрывок из «Дневников» Михаила Пришвина.

«Спасения души в земледельческом труде, как проповедует Толстой, я не вижу: нельзя спасать дух посредством обработки капусты, как нельзя сделаться православным, переменив скоромную пищу на соленые огурцы. Но в это переходное время хорошо сделать орудием борьбы труд земледельческий, такой видимый для этих первобытных людей».

39

Однако на сей момент, все это были одни те абсолютно никак недостижимые на практике мелодраматические мечтания, вполне могущие в себе содержать, куда большую, чем она ныне сегодня есть высокодуховную, но разве хоть сколько-то донельзя как есть самую конкретную, практическую правильность?

А сие весьма явственно под собою подразумевает, что все это обязательно будет иметь всецело ведь крайне невзрачную, и чисто утопическую суть.

Ничего не поделаешь…

К величайшему на то сожалению довольно многие абстрактного рода идеи, яростно сосредоточившиеся всею своей ослепительно яркой мыслью именно на том отчаянно доблестном преображении всего человеческого рода в нашем суровом сегодняшнем настоящем, как правило, носят совсем отвлеченный и сколь безнадежно разве что этак вовсе до конца надуманный характер.

То есть, в том самом чисто практическом смысле, они при всей своей чисто внешней величавости явно имеют, пусть и на редкость манящую развитые умы, однако нисколько не более, нежели чем всецело так чисто иллюзорную, туманную и разве что вовсе вот явно надуманную сущность.

40

Ну что же вполне бы пора нам вновь как есть до чего разом вернуться к достопочтимому Льву Толстому.

Он был велик и славен чудодейственным умением «отобразить обыденную жизнь яркою акварелью своей фантастической памяти» да только его личные взгляды, как человека ею живущего, неизменно были воззрениями задавленного муштрой, уставшего от войны, артиллеристского офицера, отошедшего на мирный покой после тяжелой и однообразной службы буквально-то вконец ему успевшей совсем опостылеть.

И это именно данный человек затем и становится всевластным властителем дум, а его слова либерально настроенная интеллигенция до сих самых пор и воспринимает, словно глас Бога, снизошедшего до нас сирых и до чего безнадежно навек обреченных негодяйкой судьбой, жить на обрывистом краю той драгоценнейшим алмазом благословенно издали сияющей старушки Европы.

И вот, чего еще именно можно найти на данный счет в книге Марк Алданова «Самоубийство» и, пусть он пишет лишь об одном вполне этак конкретном человеке, однако, на деле их тогда было миллионы и миллионы.

«Говорил жене, что начал читать Толстого двенадцати лет отроду: "Покойная мама подарила, когда я болел корью. Двенадцати лет начал и, когда буду умирать, пожалуйста, принеси мне на "одр" то же самое". За этой книгой он часто засыпал; мысли его приятно смешивались. "Как хорошо, что существует в мире хоть что-то абсолютно прекрасное, абсолютно совершенное!"… Но в этот вечер он заснуть не мог».

А если уж действительно взять да сколь прискорбно обо всем том разом и призадуматься, то вот за что это, собственно, Льва Николаевича Толстого от церкви некогда отлучили?

Человеком он был вроде бы религиозным и праведником слыл, с какой это ты только стороны на него не глянь, а надо ведь отлучили его, да и анафему ему в газетах повсюду объявили.

А может, все-таки было за что?

Та церковь никак не была под тотальным гнетом, насквозь же пропитанного бедовыми догмами наиболее воинственно светского государства во всем этом мире.

Ну а потому кого именно канонизировать (как то до чего внезапно же произошло при тех совсем внезапно прозревших большевиках с Николаем кровавым) а кого от церкви отлучать она тогда решала полностью самостоятельно.

41

И Лев Толстой, гениальнейший писатель, однако, это именно он человек во многом всеми силами разрушивший российскую государственность и все это явно в одну лишь угоду призрачным, никогда на деле нисколько и не существовавшим нравственным и философским принципам, мнимо и волшебно полностью так будто бы, куда поболее справедливого общественного бытия.

Лев Толстой сколь старательно чернил черными чернилами всю дореволюционную действительность, и это, по крайней мере, отчасти его вина, что она некогда разом сменилась революционными реалиями подобных, которым доселе и не было на всем этом свете.

И, конечно, все это существовало и томилось где-то глубоко внутри народного естества, но вот зачем великому классику нужно было по капле, выдавливая и себя раба сделать миллионы своих развитых умом сограждан жалкими рабами, выброшенными на обочину жизни тем новым первобытным государством?

И это именно при его безнадежно серых реалиях та безудержно как есть кроваво красная идея от самого уж начала и до конца разом и оказалась столь еще алчно требующим человеческих жертвоприношений чисто как есть самой сутью шаманского тотема всего того новоявленного большевистского племени.

Причем сколь еще возможно, что кому-то данные рассуждения вполне явно разом и покажутся чем-то как есть именно, так вовсе притянутым прямо ведь разве что за уши.

А между тем если взглянуть критически на слова Льва Толстого о хозяйствовании, то вот непременно тогда уж и получается полнейшая чушь, а отчасти и призыв к той еще до чего во всем более чем бессмысленной и утопической анархии.

Ну, никак не может ни быть у буквально любого праведно развитого начинания того самого со всею страстью души обо всем и вся день и ночь столь еще старательно и беспрестанно пекущегося хозяина.

Поскольку иначе все еще непременно до чего явно полностью так разом зачахнет, и прямо, как есть попросту чисто же на корню.

И именно тот, кто в каком-либо деле наиболее главный, попросту совсем ведь непременно обязан от всего этого действительно разом иметь, как можно только поболее всякого и всевозможного самого разнообразнейшего удовольствия.

А если бы Льву Толстому и впрямь упоенно и сладостно до чего еще сходу захотелось весьма позитивно же приподнять уровень сознательности ни в едином глазу вовсе-то никак и близко незнакомого, со всякою той или иной истинною грамотой народа, то на что-либо подобное и целого века явно бы оказалось несколько уж попросту совсем маловато.

А тем паче, сколь немыслимо далеко было до этаких «великих свершений», всем вот тем, кто так и проникся донельзя жалкой и безнадежно абстрактной верой в то до чего только расплывчато беспутное и пресловутое «светлое будущее».

И все это притом, что багрово красное зарево революции на самом-то деле вполне уж собой символизировало никак не зарю, а кровавый закат всего того всецело как есть безыдейно цивилизованного и истинно человеческого.

Поскольку для того, чтобы расцвет светлой мысли некогда истинно так на деле действительно наступил, нужно было некоторое просветление почти во всех головах, раз безграмотность необходимо было ликвидировать именно тем весьма деятельным воспитанием новых поколений.

Причем осуществлять нечто подобное разом еще следовало вовсе ведь не при помощи всякой гнилой и от великой натуги чисто же помидорно красной пропаганды, а именно посредством сколь полноценно здравого умения и самой искренней любви к простому народу.

Ну а если чертовы мозги злобных и бессердечных угнетателей до чего разом более чем бесхозно увидят весь белый свет, то как-никак, а тогда довольно-то вскоре на их веками ласково обсиженное место тут же усядутся их безжалостные грубые убийцы.

И вовсе непременно – это уж как раз они тогда и станут, куда только большими эксплуататорами и душегубцами, сладостно жирующими на кровавом поту трудового народа.

Причем воцарились они над всем бытием никак не без помощи тех, кто сколь яростно во весь зычный голос и предрекал на редкость близкий конец проклятому и до чего совсем невозмутимо замшелому самодержавию.

То есть тому безудержно же кровавому восшествию на престол нового царя чрезвычайно вот поспособствовали именно чьи-то вполне конкретные идеалистически сумбурные, а еще и исключительно демагогические рьяные воззрения.

Ну а также некогда ведь явно имели место и всякие светлые мечты о том, как есть до чего несказанно благостном грядущем, в котором и должны были на редкость сладко растаять, словно сахар в чае все же беды доселе минувшего.

Ну а во всей своей совокупности нечто подобное более чем сходу и оказалось совсем этак явно не лишним бравым подспорьем ко всем, тем общественным сдвигам разрушившим старое, не воздвигнув при этом никак ничего поистине нового.

Причем то, что все вышеизложенное и есть до чего еще вовсе донельзя обескураживающая истина очень даже четко можно почувствовать в вечно живых речах человека тоже ведь в молодости немало переболевшего детской болезнью левизны по определению навеки бессмертного Ильича.

Михаил Пришвин «Дневники».

«Главное, я глубоко убежден, что все эти земледельцы наши, пашущие в год по десятине земли, понятия не имеют о настоящем земледельческом труде. И жажда их земли есть жажда воли и выхода из тараканьего положения. Наши красные министры понятия не имеют, как мало пахнет тут социализмом и какое во всем этом деле совершается насилие Интернационалом. Соберется теперь этот интернациональный идол и наши скажут иностранным социалистам: «Вы только думаете, а вот у нас уже сделано, вся наша огромная страна принесена в жертву вашей идее, последуйте нашему примеру». – «Дураки, – скажут иностранцы, – вот уж правда: заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет».

42

И ведь совсем этак сходу ясно же почему!

Доблестные «победители» безбрежного общественного зла до чего только вскоре непременно приобретут от тех еще беспринципно пронырливых и хитрых недобитков всего того старого прошлого те некогда совершенно искренне ужасавшие их самих чудовищно барские черты и свойства.

А именно вполне разом достанутся им во всей своей вящей красе те самые нисколько уж и близко никак не взаимовыгодные отношения с той почти неизменно безропотной и безмолвной (без подпитки извне) людской бесцветной массой.

Но и это далеко еще не все!

Те, кто пришли к наивысшей власти в истории с головы до пят невинной кровью себя, замарав, а не по исконному праву всего своего благородного звания, более-менее законно оказались на высочайшей вершине своего могущества, попросту никак не смогут спать спокойно, пока все вокруг них не задрожит от абсолютно безудержного, ежечасного страха.

43

Ну а кроме того именно слепая покорность масс и есть наиболее благонадежный залог донельзя так славной чьей-то уверенности в своем благополучном завтрашнем дне для всякого того, кто ничего толком попросту уж и не ведает в том сколь безупречно разумном и праведном управлении экономическими рычагами, приводящими в движение большие государственные механизмы.

Да мало того, он к тому же окажется, вооружен нисколько вовсе совсем нежизнеспособной теорией, которую ему во всем том истинно полупринудительном порядке затем и доведется стоически, воплощать в жизнь, даже если кому-либо все это и не слишком улыбалось раз пожар революции, пока не принял те самые всеобъемлющие, чисто вселенские масштабы.

44

Причем то, что все вышеизложенное и есть истинная правда далеко не всем будет дано, хоть сколько-то осознать, и понять, даже и в той совсем уж наглядной ретроспективе всех тех до чего давно ныне изживших себя времен.

Раз вот кое-кому на деле естественно было бы, куда и впрямь значительно полегче и удобней все, то былое разом-то сходу объявить тяжкой ошибкой, неудачным экспериментом, ложной и никак не оправдавшей себя концепцией, а тем до чего старательно сгладить буквально все те и впрямь остро выпирающие колючие углы.

А заодно можно будет и во всеуслышание довольно-то строго объявить, что размеры зверств были до самой чрезвычайности кое-кем более чем осознанно весьма еще многозначительно донельзя же преступно вполне этак преувеличены ради одного красного словца.

Ну а тем и всю ту былую кровавую грязь уж разом так и смести под великодержавный коврик до чего и впрямь некогда более чем безупречно славной советской империи, да и вновь возмечтать о свержении сколь сходу возродившихся в точности тех, что и в былые времена отъявленно беспринципных кровопийц и тиранов.

А между тем Марк Алданов в его книге «Бегство» весьма наглядно предрекает бесславное будущее совершенно обезглавленного государства, потому что Россия и вправду была злодейски лишена всякого своего прежнего здравого ума, и надо ведь на месте былой головы во все времена хитромудрого большевистского правления неизменно восседала царствующая династия задорно «ухмыляющихся задов».

45

Помнится, еще средневековый английский король Генрих I как-то промолвил, «Необразованный король подобен коронованной заднице»!

И в этом он был абсолютно прав, а надо бы между тем при этом как есть разом уж вспомнить, что большевики были сплошь и рядом народ и близко так необразованный или максимум недообразованный.

Нет, для времен Генриха I очень даже образованный, да только те былые времена, несомненно, успели стать не просто историей, но и историей древней совсем не имеющей ровным счетом никакого существенного касательства ко всему тому дню сегодняшнему, да точно в той мере и к тому вполне отчетливо вовсе-то позавчерашнему политическому климату.

Ведь за сколь многие прошедшие с той поры столетия весьма вот немало чего успело до чего еще вполне всерьез достаточно уж зрело преобразиться во всех тех исключительно разнообразных аспектах общественного бытия.

А именно потому в эти наши новые времена правителям как-никак должно было суметь не только грамотно писать и бегло читать, но и досконально так правильно понимать прочитанное безо всякого надменного пустоголового краснобайства, как и заплесневевшей безграмотности, во всем, что совсем не касалось науки метания икры никчемных и воинственно гиблых словопрений.

Марк Алданов «Бегство».

««– …Возьмите учебник истории», – говорил холодно Браун, – лучше всего не многотомный труд, а именно учебник, где рассуждения глупее и короче, а факты собраны теснее и обнаженнее. Вы увидите, что история человечества на три четверти есть история зверства, тупости и хамства. В этом смысле большевики пока показали не слишком много нового… Может быть, впрочем, еще покажут: они люди способные. Но вот что: в прежние времена хамство почти всегда чем либо выкупалось. На крепостном праве создались Пушкины и Толстые. Теперь мы вступили в полосу хамства чистого, откровенного и ничем не прикрашенного. Навоз перестал быть удобрением, он стал самоцелью. Большевики, быть может, потонут в крови, но, по их духовному стилю, им следовало бы захлебнуться грязью. Не дьявол, а мелкий бес, бесенок шулер, царит над их историческим делом, и хуже всего то, что даже враги их этого не видят».

46

И только лишь в том самом последнем писатель Алданов был все же несколько так, к большому на то сожалению явно неправ – не видят или попросту никак этак не желают чего-либо им сколь неудобного, поистине разом хоть как-либо примечать это на редкость всецело разные вещи.

Например, совсем уж не захотеть где-либо чего-либо на деле узреть можно как есть в том числе и из-за того самого донельзя ведь вполне назревшего сурового чувства вины перед всем своим народом ни так еще давно заклейменном сущим проклятием вездесущего крепостничества…

Вот как описывает данные события Владимир Федюк в его книге «Керенский».

«Керенский принадлежал к тому поколению, которое историк В. О. Ключевский назвал поколением, вскормленным крепостными мамками. Это породило у значительной части его представителей непреходящее чувство вины перед народом».

А между тем в том еще самом доподлинном смысле, то уж скорее было чувством вины перед всей Западной Европой за всю свою крайне так и поныне до чего и впрямь отсталую российскую средневековость.

Можно подумать, что та более чем основательно просвещенная науками цивилизованность и впрямь-таки кристально чистой совести на деле кое-кому разом-то сходу и прибавляет.

Да только между тем куда скорее именно всякие те сколь хитроумные цивилизованные надстройки с точностью как раз во всем наоборот, вполне весомо и делают принципы более гибкими, а весьма развитое мышление максимально как есть до чего еще изворотливо крайне извилистым.

И вот чего обо всем этом пишет, пусть и несколько тенденциозный, а все-таки исключительно же интересный, как и во многом естественно, объективный автор Николай Стариков в его книге «Преданная Россия. Наши «союзники» от Бориса Годунова до Николая II»

«Одна лишь Россия искренне уверовала в эту смесь религии и права, и сделала ее целью своей политики. Туманная и неясная редакция акта «Священного союза» допускала всевозможные толкования относительно формы оказания помощи, чем не замедлили воспользоваться европейские правительства. Помощь же могла потребоваться обширная и весьма скоро – в Европе в тот момент «тлели» революционные угли во многих местах. Подписание акта «Священного союза» привела к тому, что Россия превратилась в бесплатную «пожарную команду», абсолютно добровольно заливающую чужие «пожары» своей кровью».

47

Обвинять буквально во всех общих грехах одних лишь тех и впрямь-то немыслимо «подлых союзников» как то столь беспристрастно и красноречиво делает Николай Стариков дело, очень даже явно совсем вовсе-то никак попросту чисто так именно всецело же несуразное.

И, кстати, скорее всего, что послужит нечто подобное одним лишь тем вовсе вот как есть совсем так отъявленным политическим играм, что сколь еще четко и прямо преследуют на редкость разнообразные и вполне целенаправленно корыстные цели.

Причем, прежде всего, под чем-либо подобным подразумевалось разве что, то исключительно верное и весьма как есть до чего надежное предотвращение какого-либо влияния со стороны столь весьма этак неотъемлемо тлетворной (ВНУТРЕННЕЙ) западной демократии…

Да вот уж, однако, той еще безупречно веской первопричиной того, что царская Россия, и впрямь всегда бестрепетно и безвозмездно протягивала руки для тушения довольно многих европейских пожаров, была именно та донельзя явная закабаленность умов ею от века правящих, всяческими идеалистическими воззрениями, взятыми из той самой совсем другой книжной жизни.

И именно в ее несколько более чем искаженном ракурсе все всегда было как-либо вовсе-то, как есть, безусловно, иначе, чем то действительно как-никак, а имело же место в той самой исключительно наглядной и сколь безупречно так объективной реальности.

А потому и нарисованные чьим-либо ярким воображением книжные злодеи, должны были быть именно что поголовно физически уничтожены и всего делов.

А людей своих ни капельки не жалеть ради святых принципов братства народов было вполне этак неизменно до чего искренне твердо всегдашне разом и заведено…

48

Причем и Советский Союз тоже до чего еще явно более чем непременно продолжил в точности ту безупречно незыблемую традицию разве что в некоем своем, пожалуй, уж несколько до чего еще вовсе на редкость ином ключе.

А потому и было само этак собой до чего еще так вполне обезличенно принято посылать доблестных сынов России за тридевять земель, погибать вместо тех совершенно чужих им людей, да и за все, то принципиально для них сколь неизменно, вовсе чужое…

Стариков Николай – Преданная Россия. Наши «союзники» от Бориса Годунова до Николая II

«И вот, наконец, «союзники» сломили сопротивление русского царя. Всего будет послано четыре особые бригады: две во Францию и две на Балканы. Общая численность доходила до 40 тыс. бойцов, а с учетом маршевых батальонов, регулярно прибывавших из России, цифра нашей очередной помощи «союзникам» можно оценить в 60 тыс. бойцов. Причем, лучших – в европейские бригады отбирали наиболее опытных, статных и дисциплинированных солдат. Единственное, что может нас порадовать – сражаться наши солдаты должны были под русским командованием».

Да уж и впрямь надо было им кем-либо вполне вот непревзойденно разом так смело затыкать наиболее горячие точки… и ведь пламени в очах во время отдачи страшных приказов, у них было буквально-то сколько угодно.

49

А вящая податливость на подобные уговоры российских вельмож и суконных лбов чиновничества, в общем и целом прекрасно объяснялась именно тем, что книжные реалии более чем повседневно, да и весьма незатейливо разом потребовали сущей войны добра со злом.

Ну а поскольку, нечто подобное было ныне и впрямь до чего сурово востребовано, то значит, как раз подобным образом и суждено ему будет вполне еще явно так, затем уж случиться в той еще истинно полноценной и безупречно до чего еще вполне реальной действительности.

Ну, а кроме того, и те до чего вот неспешно усвоенные вместе со всем, тем вековым стародавним воспитанием принципы возвышенного рыцарства сами собой как есть, более чем бессребренно требовали исключительно же неукоснительного и довольно-то строгого им вовсе-то до чего ведь только неусыпного следования…

Ну а те культурные и цивилизованные страны, именно в виду того, что сердечно и благодушно были они до чего еще издревле возглавляемы безоговорочно алчными правителями, весьма пристально изучали своих друзей и врагов, а потому и никак не преминули они воспользоваться теми, несомненно, сколь многозначительно отрицательными свойствами российской государственности и дипломатии.

А между тем, кроме того, крайне во всем наивного рыцарства она неизменно включала в себя, и те самые до чего только определенные элементы самого-то отвратительно грязного себялюбивого шкурничества.

Ну, а также и всего того довольно-то вовсе несуразно так бесшабашно тупого безразличия, что в целом и делало ее слишком как есть поистине слабой рядом с собаку съевшими на всяком том или ином всевозможнейшем крючкотворстве и донельзя так весьма благонравственной хитромудрости западными дипломатами…