- -
- 100%
- +
Глава 1. Катя
Когда Степан Усманов во второй раз за утро кинул в мальчишку с первой парты скомканной тетрадкой, я поняла: сегодня будет весело.
– Усманов, прекрати немедленно, – я подняла голос, чувствуя, как в висках начинает неприятно пульсировать.
Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и медленно, демонстративно вытянул ноги в проход, перекрывая половине ряда дорогу.
– А что? – невинно вскинул он брови. – Мы же не на контрольной, Екатерина Андреевна.
Класс захихикал. У них был тот особенный смех, которым дети реагируют на любое нарушение правил – смесь восторга и страха. «Ну же, покажи, кто тут главный», – читалось в этих взглядах.
Я взяла мел, повернулась к доске и крупно написала тему урока: «Сложноподчинённые предложения. Повторение».
– Мы на уроке, Степан, – я подчеркнула последнее слово. – А на уроке у нас есть определённые правила. Ты их знаешь.
– А если мне скучно? – продолжал он тянуть резину, бросая взгляд на девчонок.
– Тогда поговорить об этом мы можем после урока с твоим законным представителем, – сладко улыбнулась я, хотя внутри всё уже кипело. – С папой.
Смех буквально взорвал класс. Кто-то прошептал: «Ой, щас будет», – кто-то чмокнул губами. Степан дёрнулся, ухмылка исчезла, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.
Ага. Нашли кнопку.
– Не надо папу, – буркнул он, опуская взгляд в тетрадь.
– Поздно, – отрезала я. – После уроков зайдёшь в учительскую, мы вместе ему позвоним.
Он демонстративно щёлкнул ручкой, но замолчал. Урок продолжился. С вопросами, примерами, исправлением ошибок у доски. Но я всё равно чувствовала его злобный взгляд.
– Ты опять с этим Усмановым воюешь? – устало спросила Ольга Николаевна, когда я после последнего звонка плюхнулась на стул в учительской.
Я только простонала в ответ. Голова гудела, как после трёх пар подряд в университете.
– Экземпляр, а не ребёнок, – продолжила она. – У нас математика с ними, так он мне заявил, что квадратный корень из четырёх – это «ваше мнение».
Мы обе фыркнули. Смех получился нервный.
– Родителей вызывать бесполезно, – вмешалась за соседним столом Марья Ивановна, завуч. – Отец занятой. Всё время в разъездах. Бизнесмен.
– Тем более, – я упрямо тряхнула головой. – Если ребёнок так себя ведёт, значит, дома что-то идёт совсем не так. Я не психолог, но и не слепая.
– Екатерина, – Марья Ивановна посмотрела поверх очков. – Ты у нас учитель русского языка и литературы. А не спасатель детских душ.
– Иногда это одно и то же, – пробормотала я, но спорить не стала.
Документы были разложены передо мной: личное дело Степана, характеристики из начальной школы, какие-то раздражающие «выговоры в связи с нарушением дисциплины». Везде под копирку: «умный, способный, но агрессивен, неуправляем, конфликтен». Как будто ребёнка скопировали с шаблона «проблемный подросток».
Я открыла дневник и набрала номер, указанный как контакт отца.
Сердце колотилось чуть чаще, чем следовало. Я никогда не любила эти разговоры. С родителями трудных детей они всегда напоминают минное поле: шаг в сторону – и взрыв.
– Да, – коротко бросил в трубку мужской голос.
Низкий, хрипловатый, с какой-то металлической ноткой. Я машинально поправила очки.
– Добрый день. Это школа номер Учитель русского языка и литературы, Синичкина Екатерина Андреевна. Я звоню по поводу вашего сына, Степана
Несколько секунд была тишина. Я уже подумала, что связь пропала, но затем мужчина коротко выдохнул.
– Что опять? – спросил он, и в этом «опять» было столько усталости и раздражения, что мне на секунду захотелось закрыть личное дело и сделать вид, что я набрала неправильный номер.
– Степан систематически нарушает дисциплину, – старалась говорить официально и спокойно. – Это мешает и ему, и всему классу. Я бы хотела, чтобы вы пришли в школу, мы обсудили ситуацию лично.
– Сегодня не могу, – отрезал он. – Завтра в десять устроит?
Я машинально взглянула на расписание. В десять у меня другой класс. Но заставить такого «занятого» родителя подстраиваться под меня Ха. Сейчас.
– В десять я занята, – всё-таки решилась я. – Могу в двенадцать, на перемене между уроками.
Собеседник замолчал. Я почти физически ощущала, как он там, на другом конце, поджимает губы.
– Хорошо, – наконец сказал он. – В двенадцать. Где вас найти?
– Учительская на втором этаже. Спросите Екатерину Андреевну. И – я всё-таки позволила себе каплю профессиональной наглости. – Буду признательна, если вы поговорите со Степаном уже сегодня. Ему важно понимать, что школа и дом – это одна сторона, а не две разные.
– Разберусь, – коротко ответил он. – До свидания.
Звонок прекратился, не дав мне договорить.
Я посмотрела на телефон и тяжело вздохнула.
– Ну как? – тут же подлетела Ольга Николаевна с кружкой кофе. – По голосу хоть не полный идиот?
– По голосу – я задумалась. – По голосу – человек, который привык командовать. И которому не привыкли возражать.
– Ой, – хмыкнула она. – С такими осторожней. У нас одна молодая историчка как-то задела какие-то «чувства» одного бизнесмена, так он жалобу в департамент накатал, как будто она его ребёнка из окна выбросила.
Я усмехнулась, но где-то на дне желудка зашевелилось беспокойство. Слишком низкий голос. Слишком спокойное «разберусь». Слишком легко согласился на встречу.
Среди родителей проблемных детей такие редко встречаются. Обычно: обиды, крики, «мой ребёнок золотой, это вы ничего не умеете». А тут – холодное деловое согласие.
И почему-то от этого становилось только тревожнее.
Утро следующего дня началось нормально. Я дошла до школы по мерзкой ноябрьской слякоти, по пути сто раз проклиная собственное упрямство – кто меня за язык тянул связываться с очередным «успешным бизнесменом»?
В голове крутилась мысль: «В двенадцать». Я успокаивала себя тем, что, возможно, отец Степана окажется вполне адекватным: поговорим по-деловому, выстроим общую линию, объясним мальчику, что некоторые шутки – это не смешно.
Но с самого первого урока Степан был другим.
Он сидел тихо, не перебивал, даже пару раз поднял руку. Я поймала его взгляд – настороженный, напряжённый.
– Ты говорил с папой? – шёпотом спросила я на перемене, когда дети выходили из кабинета.
Степан дёрнулся, будто я ударила его по плечу.
– Говорил, – буркнул он. – Зачем вы ему на меня настучали?
– Потому что мне важно, чтобы ты нормально учился, – спокойно ответила я. – Я не враг тебе, Степан. Твоя задача – учиться, моя – помочь тебе. А папа должен быть в курсе, как у тебя дела.
Он фыркнул и отвернулся, но в глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Настоящий, детский.
И от этого мне стало ещё хуже.
К двенадцати у меня пересохло во рту. Урок закончился, я отпустила детей и осталась в пустом классе на пару минут, приводя мысли в порядок. Пальцы автоматически поправили узелок шарфика, я проверила, застёгнута ли пуговица на пиджаке, смахнула мел с юбки.
«Ну что ты, как перед экзаменом?» – мысленно одёрнула я себя.
Спустилась в учительскую, бросила взгляд на часы. Без пяти двенадцать. На столе аккуратно лежало личное дело Степана, рядом – мои записи о его поведении. Я ещё раз пробежалась глазами по тексту, стараясь сформулировать главную мысль: «Ребёнку не хватает внимания, он провоцирует всех, чтобы его наконец заметили».
Дверь распахнулась ровно в двенадцать.
Я даже не сразу поняла, что это – он.
Сначала в учительскую ворвался запах. Смешение свежего воздуха, дорогого парфюма и чего-то кожаного, тёплого. Потом – чёрная куртка, блеск металла на молниях, белая рубашка, расстёгнутая чуть ниже допустимого приличиями.
Мужчина вошёл так, как будто он вернулся к себе домой. Окинул взглядом помещение длинным, цепким, мгновенно оценив всё: облупленные шкафы, старый линолеум, поникшие растения на подоконнике и меня.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Вы Синичкина? – спросил он, даже не отрывая взгляда.
Голос – тот самый, из трубки. Низкий, ленивый, с опасной хрипотцой.
– Да, – наконец ответила я, заставляя себя подняться со стула. – Екатерина Андреевна. Добрый день.
– Гордей Усманов, – он слегка кивнул, не протягивая руки.
И это было даже к лучшему – я сомневалась, что смогу нормально держать шариковую ручку и не уронить её, что уж говорить о рукопожатиях.
Глава 2. Катя
Ольга Николаевна, сидевшая у окна, буквально впилась взглядом ему в спину. Я услышала, как кто-то тихо присвистнул. Учительская мгновенно наполнилась сдержанным женским вниманием – даже Марья Ивановна, обычно непроницаемая, приподняла брови.
Он был совсем не тем серым, уставшим мужчиной, которых я привыкла видеть на родительских собраниях. Высокий. Широкие плечи, как у спортсмена. На шее – татуировка, уходящая под ворот рубашки. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо – резкое, немного грубое, с упрямой линией скул и губ.
И глаза. Серо-зелёные, тяжёлые, внимательные, с той породой взгляда, которому не привыкли говорить «нет».
– Присядьте, – я указала на стул. – Поговорим о Степане.
Он не сел сразу. Сначала подошёл к столу, мельком глянул на лежащее на нём дело, затем перевёл взгляд на меня. Сверху вниз. Не вульгарно, но достаточно внимательно, чтобы я почувствовала, как по коже пробегают мурашки.
– Сначала скажите, в чём именно проблема, – неторопливо произнёс он. – По предмету отстаёт? Оценки плохие?
– По предмету он как раз неплох, – ответила я, стараясь держаться профессионально. – У Степана хороший словарный запас, он быстро схватывает материал. Но
– Но? – уголок его губ чуть дёрнулся.
– Он постоянно провоцирует других детей, срывает уроки, перебивает, комментирует всё, что происходит. Иногда его поведение граничит с агрессией. На уроке физкультуры кидал кроссовок в баскетбольное кольцо. Вы...
– Попал?
– Что? – не сразу поняла, о чём он спрашивает.
– В кольцо попал?
– Я... Об этом мне неизвестно, – смутилась я, как будто это было важная деталь.
– Подросток, пубертат, – пожал плечами Гордей. – Это нормально.
– Ненормально, когда остальные дети боятся поднять руку, потому что он обязательно что-то язвительное скажет, – я почувствовала, как во мне просыпается упрямство. – Ненормально, когда он кидает в одноклассников предметами. Это вопрос безопасной среды, а не просто «подростковых приколов».
Его взгляд стал холоднее. Он, наконец, сел, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Рубашка на груди разошлась сильнее, обнажая волоски на бронзовой от загара коже.
Я поспешно опустила взгляд в бумаги.
– И что вы от меня хотите? – голос его стал тише, но от этого только опаснее.
– Ему нужно чётко показать границы, – ответила я, перелистывая записи. – И дать почувствовать, что родители и школа – на одной стороне. Что вы в курсе его поведения и не одобряете его. Возможно, стоит ограничить время за гаджетами, подключить психолога
– Психолога? – в его голосе мелькнуло раздражение. – Чтобы ему объяснили, что он жертва общества и его нужно пожалеть?
– Чтобы ему помогли выразить то, что он сейчас выражает через агрессию, – выдержала я его взгляд. – У вашего сына много энергии, которую он направляет не туда.
– Вы же не психолог, – тихо сказал он. – Вы – учительница русского.
Слово «учительница» прозвучало как-то двусмысленно. Не уничижительно, но с лёгкой насмешкой. Как будто он видел во мне что-то ещё, кроме строгого пиджака и очков.
– Я – человек, который проводит с вашим ребёнком по шесть часов в неделю, – ответила я тем же тоном. – И вижу, как он на самом деле себя чувствует. И да, мне этого достаточно, чтобы понимать: ему не хватает внимания. Вашего внимания.
Тишина в учительской стала вязкой. Я чувствовала, как коллеги делают вид, что работают, но каждая фраза ловится ими, как кадры сериала.
Гордей медленно выдохнул, глядя на меня поверх стола.
– У меня бизнес, – произнёс он. – Я работаю, чтобы у него было всё, что нужно. Дом, образование, перспективы. Внимания – он чуть пожал плечами. – Внимания у него достаточно. Бабушка с ним постоянно.
– Бабушка – не отец, – тихо сказала я.
Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. В его взгляде мелькнуло что-то вроде предупреждения. Упрямство, встреченное сопротивлением.
– Вы учите меня, как воспитывать моего сына? – спросил он жёстко.
– Нет, – честно ответила я. – Я предлагаю вам увидеть, что с ним происходит. Он умный, сообразительный, общительный. Ему нужна опора. Если он не получает её дома, он будет искать её в любом другом месте. В компании, в интернете, в драках
– Или в учительнице? – в уголке его губ появилась резкая усмешка. – Он на вас не смотрит слишком внимательным взглядом, вы не замечали? Сколько вам лет? Выглядите как старшеклассница.
Я почувствовала, как вспыхиваю до корней волос. Я даже не понимала как реагировать на последнюю фразу Усманова. Комплимент? Вряд ли. Скорее насмешка.
– Это переходный возраст, – отрезала я. – И это ещё одна причина, по которой ему нужен взрослый мужчина рядом, а не вечные «я занят».
Он смотрел на меня так пристально, что я буквально ощущала, как под его взглядом становится жарко в груди, на шее, под воротником блузки. Словно он хотел проверить – дрогну ли я, опущу ли глаза, уступлю ли.
Не дрогнула.
– Хорошо, – вдруг сказал он, откинувшись на спинку стула. – Допустим, вы правы. Что вы хотите от меня конкретно, Екатерина Андреевна?
Меня будто кольнуло, когда он произнёс моё имя полностью. В его голосе оно прозвучало странно интимно.
– Поговорите с ним. Чётко. Без криков, но жёстко. Обозначьте, что за нарушением границ есть последствия. И – я чуть замялась, но всё-таки продолжила: – Возможно, вам стоит все же приходить на родительские собрания, а не перекладывать всё на бабушку.
– Я плачу хорошие деньги за репетиторов, – заметил он. – И за школу.
– Платите ещё и временем, – слегка пожала я плечами. – Оно куда важнее.
Он усмехнулся – коротко, безрадостно, нагло.
– Вы слишком правильная, Екатерина Андреевна.
Я напряглась.
– Это плохо?
– Это необычно, – его глаза скользнули по моему лицу, по собранным в пучок волосам, по строгому пиджаку. – В наше время мало кто рискует говорить мне то, что на самом деле думает.
– А я не рискую, – поправила я. – Я просто делаю свою работу.
В его взгляде вспыхнул интерес. Какая-то опасная искра, от которой у меня внутри всё сжалось.
– Вы часто так разговариваете с отцами учеников? – понизив голос, спросил он.
– Только с теми, чьи дети кидаются тетрадками на уроках, – не осталась в долгу.
На секунду он будто бы растерялся, а потом тихо рассмеялся. Смех у него был неожиданно тёплый, низкий, обволакивающий. Я почувствовала, как по коже пробежала дрожь.
– Ладно, – он встал, и пространство будто заполнилось его высотой. – Я поговорю со Стёпой. Попробую уделять ему больше времени. Но вы тоже постарайтесь. Если он умный, как вы говорите, значит, его можно заинтересовать чем-то, кроме хулиганства.
– Я уже пытаюсь, – ответила я. – Но одному человеку сложно, если дома всё обнуляется.
– Договорились, – кивнул он.
Он повернулся к двери – и вдруг замер, снова посмотрел на меня.
– И ещё, – добавил он тихо. – Если у вас возникнут какие-то проблемы с моим сыном или с кем-то ещё из детей – звоните мне напрямую. Не через завуча, не через дневник. Понятно?
В его голосе прозвучала та нота, от которой обычно подчинённые безоговорочно кивают. Приказ, прикрытый заботой.
Я почувствовала лёгкое раздражение.
– Я буду звонить вам, когда это будет необходимо, – подчеркнула я. – Но в пределах школьного устава.
Его взгляд потемнел. Не от злости, скорее от интереса.
– Вы не боитесь, что я напишу жалобу? – спросил он почти лениво. – Обычно, когда со мной разговаривают таким тоном, люди потом начинают очень спешно извиняться.
– Если вы считаете, что я нарушила ваши права, – спокойно ответила я, хотя сердце колотилось как бешеное, – вы, конечно, можете это сделать. Но я уверена, что не ошибаюсь в отношении вашего сына.
Он молча смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно кивнул.
– До свидания, Екатерина Андреевна, – произнёс он.
– До свидания, – ответила я, чувствуя, как во мне снова вздымается волна адреналина.
Дверь за ним закрылась, и учительская взорвалась шёпотом.
– Ой-ой-ой, – выдохнула Ольга Николаевна. – Вот это папочка. Тут любая бы забыла, что она учительница.
Я подняла личное дело Степана, чтобы унять дрожащие пальцы.
Любая – может быть, – подумала я. – Но не я.
И всё равно, когда я вечером закрывала кабинет после последнего урока, перед глазами снова вставали серо-зелёные глаза, насмешливая усмешка и та опасная искра интереса, которая вспыхнула, когда я не струсила.
Я вдруг очень ясно поняла: с этим человеком всё будет не просто. И, скорее всего, гораздо сложнее, чем мне сейчас кажется.
Глава 3. Катя
Следующее утро началось подозрительно спокойно. Подозрительно, потому что мой внутренний учительский радар работал как у опытного сапёра: если вчера взорвалась одна мина, то сегодня где-то точно заложена вторая.
Я вошла в класс за пять минут до звонка, поправляя стопку тетрадей, и сразу почувствовала на себе внимательные взгляды. Когда дети что-то знают. Или думают, что знают.
– Екатерина Андреевна – протянула Полина, подавая мне электронный журнал.
Тон у неё был такой, будто она вот-вот сообщит мне сенсацию века.
– Да, Полина?
– А вы вчера видели папу Стёпы? – она вытянула слова так, что даже у меня мурашки побежали по спине. – Он такой ну крутой.
Класс немедленно захихикал. Кто-то с задней парты шепнул: «Она точно видела» — и мне захотелось закопать себя в стопку методических рекомендаций.
– Мне всё равно, какой он, – сухо сказала я, открывая журнал. – Главное, чтобы Степан вёл себя спокойно.
Но стоило мне поднять глаза, как я поняла: этосегодня будет главной темой.
Степан сидел на месте и делал вид, что ему безразлично. Но уши у него были красными – классическая реакция подростка, над которым вот-вот начнут шутить.
Я тактично проигнорировала все многозначительные взгляды, захлопнула журнал и начала урок. На удивление Степан не перебивал, не ёрзал, не издавал странных звуков, не кидал ничего ни в кого. Он сидел прямо, почти не отрывая взгляд от тетради.
И это было подозрительнее всего.
После урока я собрала бумаги, ожидая, что дети высыпят из класса, как обычно, оставляя за собой гул голосов и запах жвачки.
Но Степан остался.
Стоял у доски. Мял в руках тетрадь. Нервно грыз губу.
Я остановилась, прижимая дневник к груди.
– Степан? Ты хотел что-то сказать?
Он дёрнулся, будто я поймала его на преступлении.
– Папа говорил, – тихо сказал он. – Зря вы ему звонили.
– Я позвонила, потому что мне важно, чтобы ты учился нормально.
– Я учусь нормально, – отбросил он привычную, но в этот раз слабую защитную фразу.
– Степан, мы оба понимаем, что нет.
Он вздохнул так тяжело, будто на его плечи навалили бетонную плиту.
– Он вчера – он замолчал, подбирая слова. – Разозлился.
Мне кольнуло сердце.
– Он тебя не ударил? – спросила я мягко, но твёрдо.
– Нет! – возмутился он так искренне, что я сразу поверила. – Он просто сказал, что я позорю нашу фамилию. Что в школе думают, будто я тупой.
Я подошла ближе, наклонилась к нему так, чтобы говорить вполголоса.
– Никто не думает, что ты тупой. Наоборот. Ты умный мальчик. Просто
– Просто меня никто не понимает, – прошептал он, глядя на тетрадь.
Я хотела сказать что-то правильное, поддерживающее, но он неожиданно добавил:
– Папа сказал, что вы строгая. Но не глупая. И что я должен слушаться.
Это удивило меня настолько, что на секунду сбило дыхание.
«Строгая. Но не глупая». От Гордея Усманова это звучало почти как комплимент.
Я заставила себя сосредоточиться на ребёнке, а не на странном тепле, которое разливалось под рёбрами.
– Я рада, что папа поговорил с тобой. Надеюсь, ты попробуешь вести себя лучше?
Степан кивнул, но неуверенно, как будто внутри него дерутся два волка: привычка нарушать и желание, наконец, быть понятым.
– Можешь идти, – сказала я, поглаживая его по плечу.
Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился.
Перемена прошла тихо. Подозрительно тихо.
Но настоящее испытание ждало меня в обед.
Когда я спустилась в столовую за чаем, Ольга Николаевна тут же вцепилась в меня.
– Он приходил! – прошептала она так, будто речь шла о НЛО.
– Кто? – хотя я уже догадалась.
– ОН! – она округлила глаза. – Твой новый «любимый папаша». Прикатил на мотоцикле. В кожанке, с татуировкой, с этим взглядом. Девочки из старших классов чуть в обморок не попадали.
Я схватилась за голову.
– Он приходил? Куда? Зачем?
– Вахтёрша сказала, что спрашивал, где кабинет русского, – мечтательно протянула Ольга Николаевна.
Я поставила кружку с чаем и, если честно, на секунду почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.
Зачем ему было приходить?
Мы же обо всём договорились. Мы поговорили, обсудили детали. На этом всё.
Это не имеет значения. Он может прийти. Может уйти. Моя работа – дети. И только дети.
Но объяснить это собственному сердцу было сложнее.
Тайна раскрылась чуть позже.
После очередного урока я вышла в учительский коридор и буквально столкнулась с ним.
Гордей стоял у окна в холле. Опирался рукой на подоконник и разговаривал по телефону. Негромко, но уверенно. Таким голосом, который заставляет людей слушать.
И, конечно, выглядел так умопомрачительно, как его описывала Ольга Николаевна.
Как у него так получается? Почему даже школьный линолеум выглядел так, будто его выстелили специально под его ботинки?
Наши взгляды встретились раньше, чем я успела отвернуться. Гордей закончил разговор коротким «перезвоню» и сунул телефон в карман.
– Екатерина Андреевна, – произнёс он таким тоном, будто мы встречаемся каждый день, пьём кофе и обсуждаем мировую экономику.
– Вы снова здесь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Разумеется. Решил сегодня лично заехать за сыном. Заберу его после уроков и провожу на тренировку.
– Но у него последний урок заканчивается в четырнадцать
– Я знаю, – перебил он. – Пришёл заранее. Хотел – он сделал паузу, будто выбирая формулировку. – Увидеть вас и убедиться, что вчерашний разговор не поставил вас в неприятное положение.
Я моргнула.
– Меня? Почему?
Он чуть наклонил голову, его взгляд скользнул по моему лицу, по волосам, по линии подбородка, по губам.
Слишком внимательно. Слишком пристально.
– Потому что некоторые родители – он улыбнулся уголком губ. – Воспринимают вещи слишком драматично. Жалобы, требования, угрозы. Вы со мной разговаривали прямо. Это в наше время редкость.
– Я разговаривала так, как должна, – ответила я.
– Именно. – Он чуть приблизился. На расстояние, на котором чувствуется запах человека. Тёплый, кожаный, чуть пряный. – И это выделяет вас.
Я почувствовала, как в груди странно сжимается что-то мягкое и тревожное.
– Гордей Александрович, – я сделала шаг назад, приводя себя в порядок, – я учительница. Мы взаимодействуем в рамках школьного процесса
– Я не спорю, – он поднял ладони в жесте «мир». – Я всего лишь пытался быть вежливым.
Слово «вежливый» в его устах звучало так же естественно, как «милый» от акулы.
Он посмотрел на часы.
– Когда у вас перемена?
– Сейчас как раз заканчивается.
– Тогда – он задержался взглядом на моих очках, словно его забавляло, как я их поправляю, когда нервничаю. – Мы увидимся позже. Мне ещё нужно поговорить с директором.
И он ушёл.
Просто развернулся, прошёл по коридору и словно унёс за собой воздух. Девчонки из старших классов, сидевшие на подоконнике, чуть не свернули себе шеи, пытаясь разглядеть его.
Я стояла посреди коридора, как вкопанная.
Весь день прошёл странно.
Я не должна была думать о нём. Он родитель. Занятой. Жёсткий. Взрослый мужчина, который умеет давить. Я должна держать дистанцию.
Но когда я снова столкнулась с Усмановыми в коридоре, Гордей бросил короткий взгляд в мою сторону.
И задержал его. На долю секунды. Совсем чуть-чуть.
Но я почувствовала этот взгляд кожей.