Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век

— Именно, второй лейтенант, идеи Лютга Далария оказались подтверждены. Мы открыли Трансматериум. Теперь человечество сможет начать покорение третьего когерентного континуума, — гордо говорил Геранир Дамуклор.

— Если изучение Трансматериума продолжится, то вдруг мы найдём ответ на вопрос о возникновении псионики и псионических штормов? — мысли Альрууса невольно сорвались с губ.

— Почему мы не знали об этом оружии? — спросил Керций.

— Потому что Тринадцатая рота действовала вдали от многих передовых областей коммуникации, — коротко ответил Геранир.

— Поразительно… — прошептал Улвий.

— Это оружие столь величественно, сколь и опасно, — произнёс Асмоний. Его голос звучал так, будто столь масштабное открытие и мощность орудия ничуть не впечатлили его.

Легионеры прошли несколько кварталов. В городе было введено военное положение: повсюду стояли посты военной охраны, блокпосты, установлены мобильные огневые точки. Где-то слышался гул машин, рычание двигателей и марши тяжелых сапог.

Чёрные стражи шли вместе с Крылатыми Мечами и Несущими Храбрость. Три легиона продвигались по городским улицам в сопровождении местной гвардии, которая передвигалась и пешком, и на бронированных транспортерах.

Факт оставался фактом: город был внушителен, огромен и красив. Модерн и конструктивизм органично переплетались в белом камне зданий; лишь на окраинах Нексуса вздымались жуткие готические башни, на шпилях которых были насажены… люди. Это бросалось в глаза. «Лоялисты…» — подумал Улвий, глядя на один из шпилей, блестевший то ли от кровли, то ли от крови.

Но, похоже, Хальга Нексус впечатлил. Его можно понять. Хальгу около четверти века, он ничего не видел. Тем более, по его словам, его забрали с родного мира в возрасте шести лет. Он не видел ничего, кроме стен крепости-штаба и его тренировочных залов. Неудивительно, что инициат восхищается каждым миром, на который он высаживался. Он наконец-то смог увидеть красоту лесных зеленых чащ, почувствовать незыблемость гор, мягкие руки облаков, приятно обжигающий холод льда, смог услышать мелодичное журчание воды, сказочный шелест листьев, свободу дыхания в лесных рощах.

Возможно, в глубине души он радовался, как ребенок. Где-то за толстым слоем тяжелой чёрно-белой брони, где-то за красными злыми глазницами шлема, под слоем массивного мускулистого тела находится мягкое сердце, мечтающее повидать так много, насколько это возможно в рамках жизни легионера.

«Бедное дитя… Искалеченное трансформацией, без возможности быть просто человеком. О Хальг, как же мне жаль тебя» — думал Улвий, чувствуя, как сердце сжимается, но от чего он истинно не мог понять.

Но война всегда прерывает эти планы, не сменой обстоятельств, нет, а перерезая ножницами нити жизни. Раз, и тысячи нитей оборваны. Может где-то там, в пространстве вне человеческого понимания, есть кукловоды или вершители судеб, что циклами существования нашей Вселенной перерезают или пишут в своих книгах судьбы живых существ.

Улвий чувствовал некую отцовскую радость, видя, как Хальг мечет головой, рассматривая небо, каждое здание, каждое окно, каждого человека. Этот детский интерес даже спустя несколкьо лет непрерывной войны никуда не исчез. Внешне — совершенное орудие, но в душе любопытный юноша. Улвий завидовал своему ученику белой завистью, ведь тот наслаждался буквально всем, что попадало во взор его глаз. Радовало то, что даже вкусив плод легионерской жизни, Хальг не потерял этой невинной простоты.

Улвий воюет больше восьми десятилетий, а ему самому сто пять лет. Он повидал многое и многое ещё увидит, но его мало что впечатляет по-настоящему. В самом деле, он давно потерял интерес ко многому житейскому, ко многому впечатляющему, ведь его сердце закалено холодом Фибауса, и он был вознесен цепями праведности, был выкован молотами войны.

И всё же Улвия не покидала радость за Хальга.

— Тебе нравится? — вдруг тихо спросил Улвий у Хальга, повернув к нему голову.

— Да, господин! Нексус, он такой… необычный. Я никогда не видел миры-крепости такого масштаба. Такая смесь всего: и войны, и мира, — восторженно говорил инициат.

— Впечатлён? — с теплой, родительской улыбкой произнёс Улвий.

— Да, сир. — Он вздохнул. — Я не помню своего родного мира. Лишь помню грязь. Поэтому все эти планеты — они такие особенные. Каждая планета индивидуальна, и нет идентичных друг другу. Это впечатляет. Просто представьте: природа устроена так, что ты никогда не встретишь полностью одинаковых существ или объектов!

Клиций недовольно обернулся на Улвия и Хальга, но они этого сразу не заметили.

— Всё, созданное природой, всегда уникально, Хальг. В этом особенность всей Вселенной, — произнёс Улвий, посмотрев на солнце, а затем вперед. Он заметил взгляд Клиция.

— Возможно ли увидеть всю Вселенную? — продолжил Хальг.

— Даже если бы у нас была сама вечность, то, боюсь, что нет, ибо Вселенная постоянно расширяется.

— Прекратить разговоры в строю! — гаркнул Клиций, отвернувшись от сержанта и инициата.

Приказ был исполнен. Улвий усмехнулся, но замолчал, как и Хальг.

Легионеры прошли уже достаточное количество кварталов, но город всё продолжал тянуться дальше. Массивные эстакады распускали свои тени на огромные просторы дорог под собой. Сильно шумели маглевы, со стремительной скоростью проносящиеся по высоким рельсам Нексуса, заполняя всё вокруг жужжащим гулом.

Чем ближе к центру города они подходили, тем больше им встречалось солдат, блокпостов и огневых точек. Также на некоторых постах можно было заметить боевых роботов, напоминающих габаритных беспилотных шагоходов с двумя ногами и вооружением вместо рук. Их сенсоры безошибочно сканировали легионеров, распознавая их как своих, союзных существ. И вот, наконец-то, они дошли до целого района Нексуса, полностью оборудованного под нужды легионеров. Огромные кварталы служили для размещения сверхлюдей. Эта часть Нексуса была построена одной из первых ещё на ранних этапах жизни Санктума-9 в объятиях крыльев Аквиллы.

Тут было всё: тренировочные залы, казарменные, оружейные, медитационные, армейские обеденные, Спиритестума и технолитанические палаты и многое остальное, предназначенное для удовлетворения нужд легионеров.

Здесь размещались все легионы, верные владыке Акрону. Пространство района было четко поделено между ними, и каждому воинству выделялась своя отдельная территория. Масштабы района позволяли беспрепятственно разместить огромное количество супервоинов.

Тринадцатая рота направилась к своей части района. Они проходили мимо кварталов XV легиона. Там раздавался зловещий хохот, крики и рыки.

Проходя мимо, чёрные стражи увидели импровизированные арены Несущих Храбрость, где легионеры без доспехов, в одних набедренных повязках или армейских штанах сражались против друг друга или… легионеров-лоялистов, которым не повезло попасть в плен именно к воинам-берсеркам XV легиона.

Улвия это отвращало: несущий храбрость на силовых топорах сражался против нотарийца. Он понял, что это воин III легиона только благодаря татуировке на дельте плеча в виде эмблемы III легиона «Нотарики»: череп, заключенный в шестерню, окружённую колосьями. Лоялист сражался, как и мятежник, без своего синего доспеха, сжимая в окровавленных руках силовой меч.

Рукоятка в руках скользила из-за крови. Костяшки пальцев выглядели разбитыми, будто ударенные о металл. Тело было всё изрезано широкими ранами, из которых лилась алая кровь.

Оба легионера бились в танце смерти. Глаза бешенные, действия берсерка дерганные, как будто его мышцы мучает судорога. Действия нотарийца были наоборот вялыми, но плавными.

Лицо несущего храбрость украшал странный аппарат, похожий на респиратор с цилиндрическим… фильтром, на которым светились три горизонтальные красные полосы? От этого респиратора шли трубки к шее и затылку. По границам маски было видно зажившее мясо, выглядевшее подобно швам металла после сварки. На затылке воина блестел аппарат с другими трубками, тянущимися куда-то вглубь головы, похоже, в мозг. Рыки из-за респиратороподобного устройства выходили искаженными и тяжелыми, несколько жужжащими.

— Что это за имплант? — с удивлением отвращения спросил Улвий, будто обращаясь к Клицию.

— Похоже на респиратор. — Лейтенант сам был удивлен чему-то подобному. — Возможно, это стимулирующее устройство, впрыскивающее в организм стимуляторы агрессии и адреналина.

Между Улвием и Клицием были разногласия, но сейчас, и всегда в подобных случаях, они сходились в одном и том же: подобные импланты вызывали лишь отвращение, как и сами несущие храбрость, которых черные стражи презирали.

— Психи… — прошептал Аттикус.

— Он вставил его себе вместо рта? — спросил вдруг Хальг.

— Да кто его знает. Вдруг у него такое ранение, и он себе имплант поставил! — сказал Нальтус.

— Зная легионеров Пятнадцатого, он мог его себе и без ранения поставить, — едко произнёс Утрос в сторону Нальтуса.

— Отвратительно, — прошептал Асмоний, отвернувшись от сражавшихся.

— Они его бедного пытают… — не сдержался Альруус.

— Он лоялист, а значит заслуживает смерти! — вдруг гаркнул Геранир, которому, судя по всему, нравилось положение дел в «новой» империи.

— Излишняя жестокость и чрезмерная кровожадность порождает истинные кошмары наяву мира этого, — произнёс капеллан.

— Наш враг силен, почтенный капеллан, поэтому нам нужны все средства для победы, — усмешливо ответил капитан Дамуклор.

— И что дадут эти все средства? — продолжил Асмоний.

— Они облегчат нам нашу победу над лжецами, — уверенно ответил капитан.

— Если путь легок, то его цель ничтожна, Геранир, и не в твоём титуле искать ничтожности цели, — резко осадил Геранира Асмоний.

Чёрные стражи вновь впечатлились силой ума и слов своего капеллана. И действительно, Асмоний, старый воин, старый капеллан, повидал многих легионеров за свою жизнь, а потому знает, как общаться с такими самоуверенными выскочками, как Геранир Дамуклор.

Поняв, что ответить капеллану ему нечего, Геранир лишь что-то пробурчал себе под нос. Даже если бы он попытался себя «защищать», то капеллан осадил бы его ещё сильнее. Асмоний был и чёрным стражем, и капелланом — это смесь стального стержня, непоколебимого и стойкого.

Дуэль несущего храбрость и нотарийца вскоре окончилась смертью последнего. Выпад, шаг назад, удар, второй удар, брызг крови. Шаг, шаг, удар, смерть. Силовой топор воина XV легиона грубым ударом вонзился в грудь нотарийца, пробив его грудную клетку и разорвав внутренние органы. Он резко выдернул топор, и тело ангела из III легиона безжизненно упало на пепельный песок арены.

Несущий храбрость одним резким, но точным ударом отсек голову своему противнику и взял её за волосы, подняв и показывая всем, победоносно рыча сквозь динамики и фильтр импланта.

Черные стражи предпочли быстрее пройти мимо этого зрелища, поэтому вскоре из их поля видимости пропали виды арен XV легиона.

Однако на смену одному презрению пришло другое: легионер из Х воинства «Галактических Рыцарей» сидел на подобии трона, собранного из ящиков, и заставлял рабов подносить ему кубки со странной алой жидкостью. Рабы. Они использовали рабов! Что за ужас? Как? Как X легион из благородных воинов, любимых всеми, превратился в это подобие блеклой тени былой любви, в это подобие отвратительного сбора высокомерных ублюдков?

Клиций посмотрел на рабов, исхудалых, тощих, больных, но он не почувствовал ничего. Лишь усмешка над ними и словно одобрительный взгляд на легионера Десятого. У Улвия вид на этого воина вызвал лишь отвращение.

Они быстро поняли, что это лекс-претор[55] Х легиона. Лекс-преторы всегда славились неким высокомерием, но они всегда его сдерживали, однако, похоже, этому было наплевать на всё. Но что он пил? Что это за жидкость?

— Что он пьет? — спросил Керций у Геранира.

— Он? Похоже на смесь чей-то крови и гранатового сока, — спокойно ответил Дамуклор.

— Отвращение и презрение, а затем забвение, — недовольно пробурчал уничтожитель Дарс.

— Легионеру не нужны рабы, это выше нашего достоинства! — сорвалось с уст Нерата, державшего тальт-винтовку с штурмовым прицелом.

— Ох, приват Нерат, разве такие могучие воины, как мы, не заслуживают того, чтобы нам служили? — вдруг произнёс третий лейтенант Керций.

— И чем эти слуги нам так нужны? — возмутился второй лейтенант Аттикус.

— Рабы могут делать дела, недостойные внимания легионера, и всячески прислуживать, — усмехнулся Керций.

— Ты этих рабов видел? Скорее они кубок с вином уронят из-за немощи своих истощенных худых рук, — фыркнул Аттикус.

— Пусть у легионера будут рабы-слуги, но помните: вступая в контакт с неизвестностью нового бытия, вы должны остерегаться стать пленниками своих сокровенных желаний, скрытых в глубинах души, словно уязвимый изъян,— вновь наставлял Асмоний.

— Неужто желания души могут быть так опасны? — спросил Тизарий у капеллана.

— И это возможно так же, как и если позволить кому-то нашептывать ересь нам в уши, пока мы позволяем это делать, пока мы пребываем в состоянии осознанной слепоты, сбегая от ответственности выбора, — ответил Асмоний.

— И всё же новый порядок поменяет и наш уклад жизни, легионеры. Свобода — ложь. Её законы — более недействительны. Мы ныне не должны давать ей править нашими умами. Поэтому для нас теперь ничего не запрещено, — вдруг произнёс Геранир, внимательно слушая разговоры своих легионеров.

— Как сказал почтенный капеллан, главное не стать рабами своих желаний, капитан. И я бы дополнил, что раз вы говорите, что старые правила более не действуют, то значит мы вдвойне должны контролировать собственную ярость, доставшуюся нам по генетическому наследию нашего прайма-прародителя, — вмешался Альруус.

— На этой войне все средства будут хороши. Даже ярость.

— Ярость может сделать нас дикими зверьми, разложить нас духовно, сделать нас недостойными звания ангелов, — поддержал ментиона капеллан.

— Ярость — не наш изъян. Ярость есть наш инструмент, которым нужно пользоваться пока не иссякнет, а она не иссякнет. Поэтому наши враги будут нас бояться вдвойне, будут трепетать лишь от одного нашего упоминания. Ярость поможет выиграть эту войну. Выиграть эту войну — ныне долг каждого легионера, верного владыке Акрону и всему человечеству. И мы не огорчим его. Победа будет за нами, и мне не важно, что придется использовать для её достижения!

— Тогда я смею предупредить тебя, капитан: будь осторожен с собственными желаниями, — слова Асмония прозвучали мрачно, несколько угрожающе. От них по костям легионеров роты прошла дрожь, а Геранир почувствовал давление, исходящее от капеллана.

Далее они шли в тишине…

Но безмолвие не продлилась долго, ибо рота дошла до района, где располагались силы Чёрной Стражи.

Легионеры IX легиона собственноручно возвели здесь собственную крепость. Их часть города отделяли высокие гарнизонные стены и наблюдательные вышки, а массивные врата резво открылись, впуская Тринадцатую роту. Не потребовалось ни слова, чтобы их впустили.

За стенами располагались посадочные платформы для транспортных и грузовых шаттлов, перевозивших пехоту и припасы. Картина создавалась такая встревоженная и шумная, что казалось, будто легионеры Девятого готовились к долгой осаде. Транспортники непрестанно доставляли грузы в различные уголки этой «крепости». Везде кипела работа. Всё пропахло порохом, едкими химикатами и пылью. Черные стражи всегда были заняты: если не готовились к штурму, то укрепляли и строили новые фортификации. Эта удивительная часть деятельности легиона часто поражала тех, кто не принадлежал к рядам Чёрной Стражи.

Осветленные инженерными фонарями дороги вели Тринадцатую роту к месту дислокации. Идя по ещё более серым улицам, воины Геранира чувствовали ту самую атмосферу жизни легиона, к которой не прикасались уже пять лет. Они получали истинное удовольствие. Они дома. Родная атмосфера: мрачность, порох и постоянная работа. Словно молитвенные, гимны, поющиеся рыцарями в темных доспехах, разносились вдоль дорог звонкими голосами, которые полоскали улицы единым хором. Удары древками копий, алебард и длинных боевых топоров тяжелым громом сопровождали благоговейное пение. Темные силуэты неподвижными статуями возвышались над обычными людьми вдоль дорог, неся безмолвное дежурство. Исполинские механические фигуры с изогнутыми ногами выпрямляли фрагментарные спины, на которых в сложенном состоянии покоились ракетные установки, пока руки машин сжимали шестиствольные пулемёты. Дроны с семью тонкими, но невероятно крепкими лапками зловещими алыми визорами наблюдали за работами внутри крепости. Рабочие завершали возносить мраморные статуи героев Легиона минувших лет. Даже воздух здесь был другой!

Наслаждение местным видом быстро растворилось в кислоте вопросов и озадаченности. Рота проходила мимо пяти железных крестов с иглами, на которых были распяты… легионеры-лоялисты. Забрызганные кровью тела без доспехов были буквально насажены на шипы крестов. Что за чертовщина?

Несколько дальше Улвий увидел отделение чёрных стражей ближнего боя, чьи набедренные повязки силовых доспехов изготовили из… кожи на цепях. Ошеломительное удивление и отвращение превысило удовольствие возвращения.

Чем дальше они проходили, тем больше понимали, что за то время, что они воевали в Астратуме Элемея, их легион изменился. Изменился навсегда. Изменился под бременем беззакония.

Капеллан Асмоний с отвращением сжал кулак, но промолчал. Альруус чувствовал давление в голове, будто шепоты десятков измученных голосов наполняли его голову. Некоторые черные стражи в недоумении оглядывались друг на друга, словно в поиске ответов. Но иные просто анализировали и принимали.

Вскоре им удалось дойти до огромного здания дислокации, где им было суждено находиться на время пребывания на Санктуме-9. Рядом стоял небольшой дворец, выполненный в готическом архитектурном стиле. Дворец скорее был небольшим парадным зданием с девятью шпилями. Но Улвий углядел в нем некое сходство с гробом. Мрачным, холодным и серым.

— Легионеры, это здание Третьей центурии. Тут мы будем располагаться на время пребывания на планете, — произнёс Геранир, повернувшись лицом к своим воинам, указывая шестопером на здание.

— Капитан, а что это за здание рядом с нашим? — спросил Декарион, лейтенант четвертого взвода.

— Этот дворец принадлежит Повелителю-прайму Герру Сикарию, — почтенно и даже торжественно ответил на вопрос Дамуклор, расправив руки в стороны.

— Мы будем располагаться рядом с Праймом? — удивленно переспросил Декарион с некой радостью в голосе.

— Именно, четвертый лейтенант. — Геранир был рад видеть реакцию Декариона, ведь он анализировал, кого можно проще перевести душой на сторону нового порядка жизни легионов. — А теперь все марш на территорию нашей части!

Запах благовоний и нежный тонкий аромат мёда и эфирных масел заполнял нефы резиденции прайма IX легиона «Чёрной Стражи». Рыцарский готический стиль виднелся в каждом камне дворца. Серые нефы были украшены узорами из чистейшего серебра. Трансепты резиденции окружали базилику здания, отсвечивая картинами древних эпох. Серебряные нервюры с рубиновыми камнями украшали потолок нефов и трансептов, лишь дополняя образ величия и давления готической мрачности внутри.

Серые, холодные витражи с круглыми вставками внутри заменяли окна, давая лишь такому же холодному свету проникать внутрь. И витражи были устроены по повелению своего хозяина так, чтобы проходящий свет попадал на начищенное серебро нефов, отражаясь на рубины нервюр, создавая гнетущую симфонию света.

Высокие лампады, на которых горели свечи, были уставлены вдоль стен так, чтобы каждый, кто сюда входил, чувствовал, будто это не лампады стоят подле стен, а стражи, готовые в любой момент опалить неприятеля своим огнем.

На потолке базилики висели массивные черные люстры, состоящие из трех ободьев, украшенных круглыми бриллиантами. Люстры выглядели громоздко, но величественно. Однако складывалось ощущение, что свечи, горящие на них, практически никак не помогали освещению дворца. Лучи местного солнца, пробивающиеся сквозь серые витражи, рассеивались в ледяном воздухе внутри темных нефов.

Трифории, расположенные в толще стен, выглядели так, будто за «окнами» царила бездонная тьма.

В центре базилики расположился трон. Громадный, величественный, серый, мрачный, дорогой трон. Он имел такие особенные узоры, что казалось будто он состоит из сотен черных корней иссохших деревьев. На вершине спинки возвышались сплавленные в гардах мечи, которые, судя по всему, принадлежали командирам верноподданных. Но выделяло трон и то, что в гарду центрального меча вложили огромный черный бриллиант, словно поглощающий весь падающий на него свет.

На троне восседала большая фигура. От этого человека исходила аура величия, мудрости и трепета. Трепета благоговейного и трепета страха. Свет касался фигуры осторожно, словно боясь нарушить её тайну, и лучи бережно укрывали лишь края доспехов, оставляя всё остальное погружённым в глубокую, плотную темноту. Лишь красные линзы глазниц и слабые отблески отдельных деталей брони тускло нарушали мрак. Это был прайм. Чёрный страж и носитель мантии Черного Рыцарства — Герр Сика́рий, повелитель IX легиона и один из самых сильных легионеров в истории. Это был одновременно король и слуга.

Сикарий был облачен в тактический тяжелый доспех уничтожителя типа «Претор» модификации «Чёрный рыцарь». С его левого наплечника свисал на цепи аксессуар в виде креста легиона цвета серебра с бриллиантом по центру. На кирасе вместо Аквиллы блекло блестел череп со зловещими глазницами, в которых читалась лишь тьма. Его наколенники были выполнены из мрачного тусклого золота, на левом из которых выбита лента с надписью «Mortis» и цифра «IX», а на правом — крест легиона с черепом в центре, увенчанным венком. На правых поножах сиял декоративный элемент в виде скипетра с черепом сверху, сзади которого выходили орлиные крылья. На кирасе также красовался щиток с геральдикой чёрных рыцарей Империи Свободы. Золотистые молнии шли от черепа на груди повелителя IX легиона, грозно сияя на солнечном свету. Шлем… а шлем обладал большим «шрамом» в области у правой глазницы и золотым венком в стиле древних имерийских императоров Античности. Его шлем был технологически улучшенной копией средневековых рыцарских аналогов. Его фамилия происходит от древнеимерийского слова, означающего «кинжал», и в его алых глазах читался этот смертоносный смысл — в их режущей остроте.

Это был повелитель IX легиона «Чёрной Стражи» и носитель мантии Чёрного Рыцарства — Герр Сикарий.

Его резиденцию охраняли воины Немезийской стражи[56] — немногословные, жестокие, идеальные. Их тёмно-фиолетовые доспехи, подобные ночной воронке, поглощали падающий свет. Но их высокие, дорогие и богатые алебарды, копья, глефы и молоты, наоборот, блестели. Это был гармоничный контраст. Их молчание создавало зловещую и пугающую ауру непредсказуемости и трепета, что так хорошо давили на смертных и всех тех, кто приходит к Прайму.

Подле правой стороны Герра Сикария стоял робот-служитель, похожий на зловещего скелета с голубыми светящимися окулярами-глазами. Машина держала большую серебряную чашу, наполненную самоцветами черного, серого, белого и темно-фиолетового цветов. Прайм порой набирал их в руку и медленно шебуршил ими, нежно потирая пальцами, а затем, словно песочные часы, медленно и плавно отпускал вниз в чашу. Похоже, это приносило ему удовольствие и помогало думать.

Шлем прайма держал другой робот-служитель, полностью идентичный тому, что стоял справа трона. Он стоял также смиренно, как и его «соплеменник».

Лицо прайма выглядело слишком уставшим. Больше трехсот лет жизни, полной бесконечной войны, оставили на его лице множество шрамов, несколько морщин и небольшой ожог на левой стороне лица, тянущийся от виска до высоких и узковатых скул. Его низкий, широкий, словно квадратный, выступающий подбородок способствовал тому, чтобы пышная русая борода с редкой проседью величаво тянулась вниз. Длинные русые волосы с такой же редкой проседью тянулись до конца шеи, а пара локонов падала на горжет доспеха. Было видно, что ближе к левой стороне затылка тянулась черная прядь, выглядевшая точно подгорелой. Уставшие, будто безжизненные, тёмно-синие глаза, чей цвет больше напоминал блеклую голубику, устремились в пустоту. Он подпирал голову левой рукой, продолжая правой набирать самоцветы.

Многое всё же пришлось пережить Герру Сикарию. Несмотря на отсутствие кровожадного фанатизма, он всё равно был верен Акрону. Их взаимное уважение и некоторые… иные факторы привели Сикария к переходу на сторону Верховного прайма в Схизме.

Здесь было тихо, почти гробовая тишина. Лишь легкое, еле слышимое жужжание доспехов раздавалось в, можно сказать, пустом пространстве резиденции. Немезийские стражи стояли неподвижно, точно живые статуи, и безмолвно, будто им удалили язык. Лишь дыхание выдавало жизнь в этих воинах.