Внедроман. Полная версия

Глава 1. Последнее совещание

Михаил Конотопов вошёл в стеклянный холл своего офисного центра и на мгновение ощутил себя рыбой в аквариуме, куда забавы ради кто-то подсадил парочку неумелых водолазов в форме охраны. Те синхронно кивнули ему, будто репетировали это движение с утра, и тут же отвернулись, подчёркивая дистанцию: он их интересовал ровно настолько, насколько водолаза интересует плывущий мимо окунь – пока тот не начал кусаться.

Прозрачные стены офисного здания отражали утренний свет, из-за чего девушки за стойкой ресепшен казались слегка засвеченными фотоснимками из недорогого журнала. Михаил привычно скользнул взглядом чуть ниже их подбородков, остановился на вырезе платья, вгляделся в мягкую тень между грудей и, облизывая губы с ленивой похотливостью, прошёл мимо, словно оценил произведение искусства, недостойное второй экспозиции. Он не спешил, но в движениях читалась сухая, деловая бескомпромиссность человека, чьё утро давно не знает покоя, а только отмеряется задачами, ожиданиями и выверенными мгновениями коротких удовольствий.

Телефон зазвонил так требовательно, как если бы на линии висел человек, падающий с обрыва и отчаянно нуждающийся в совете перед ударом о землю. Михаил принял вызов, не утруждая себя приветствием:

– Слушай внимательно…

И сразу же выпалил несколько указаний, словно давал инструкции по реанимации, не допуская даже мысли о возражениях. Ему отвечали, что-то говорили, но это было уже совершенно неважно: разговор он вёл сам с собой, а собеседнику лишь дозволялось присутствовать при этом сакральном действе.

Завершив звонок, Михаил в ожидании лифта набрал ещё один номер. В этот раз в его голосе, хоть и старательно сдерживаемом, просвечивала досада человека, у которого всё идёт по плану, кроме самой малости – того, что на другом конце провода оказался идиот. Он говорил ровно и холодно, тщательно избегая любых проявлений гнева, но в тембре угадывалось то особое напряжение, с каким разговаривают с официантом, подавшим стейк с кровью вместо прожарки медиум.

Двери лифта разошлись с торжественной плавностью театрального занавеса, открывая небольшую зеркальную кабину. Михаил вошёл, ловя своё отражение, словно увидел случайного знакомого, которого предпочёл бы не узнавать. Глаза в зеркале оказались тусклее, чем он привык думать о них – усталость иронично подмигнула ему из собственного отражения. Встретиться с этим взглядом напрямую было так же неприятно, как осознать, что твой лучший друг тебя тайно презирает, и он поспешил отвернуться.

Пока лифт беззвучно поднимался вверх, Михаил мысленно перебирал список вопросов, которые лежали перед ним на длинном столе переговоров. Это напоминало перебор бобов на кухне – важно было вовремя заметить камешек, чтобы не потерять зуб. За каждым пунктом стоял человек, интерес, выгода – и он, как опытный крупье, мысленно раскладывал фишки, стараясь заранее увидеть каждую возможную ошибку.

Лифт остановился с еле слышным щелчком, выпуская Михаила прямо перед широко улыбающейся секретаршей с кипой бумаг и чашкой кофе. Она, привыкшая изображать непринуждённость, выглядела так, будто ожидала важного вопроса о смысле жизни, а получила повестку в военкомат. Михаил не стал обманывать её ожиданий и коротко ущипнул за бедро, нащупав упругость под плотно облегающей тканью. Она вскинулась, словно кошка, которой наступили на хвост, затем поспешно рассмеялась, тщательно балансируя между испуганной невинностью и развязностью, и этим странным способом закрепляя свою шаткую должность.

Войдя в зал переговоров, Михаил сразу ощутил то особое напряжение, которое неизменно возникает, когда взрослые люди собираются в одном помещении, чтобы вместе притвориться важными и серьёзными. На него тут же устремились взгляды – добросовестно-почтительные, как у прилежных школьников, решивших списать контрольную, но при этом сохранить достоинство. Он коротко кивнул всем, отметив каждого кратким взглядом, больше похожим на штампик о получении документа, чем на приветствие.

Стол был неприлично длинным, настолько длинным, что разговоры с дальними его концами казались уже бессмысленными, а люди – ненужными. Михаил занял место во главе этого монстра из дорогущего дуба и лакированного пафоса. Он сложил руки перед собой и позволил лицу принять выражение человека, который знает, зачем все собрались здесь, хотя и не до конца понимает, зачем здесь он сам. Комизм ситуации заключался в том, что это прекрасно понимали все присутствующие, но предпочитали хранить лицо до последнего, как пассажиры самолёта, резко попавшего в турбулентность, хранят холодное достоинство, не спеша паниковать.

В воздухе повисла напряжённая пауза, которую никто не решался нарушить. Михаил, сидящий во главе этого спектакля, сдержал лёгкую иронию, готовясь начать говорить – хотя прекрасно понимал, что произнесённые им слова, как бабочки-однодневки, будут жить ровно столько, сколько потребуется для заключения договора или утверждения очередного никому не нужного документа.

Он не спешил произносить первые слова, наслаждаясь тишиной, словно меломан – редкой записью, в которой больше всего ценил паузы между нотами. Взгляды собравшихся теряли уверенность, забавно и гротескно отражаясь в безупречно гладкой поверхности стола. И лишь когда на лицах проявилась готовность принять любые условия, Михаил сдержанно улыбнулся и сказал ровным голосом человека, точно знающего цену всем присутствующим:

– Итак, господа, пожалуй, приступим…

Михаил выдержал паузу ещё секунду, ровно столько, чтобы собравшиеся ощутили себя мухами, на которых уже готова опуститься свернутая в трубочку утренняя газета, и спокойно, но властно произнёс:

– Коллеги, не будем тратить наше драгоценное время. Сегодня в повестке дня Прибалтика, текущие дела по региональным проектам и офшоры. Жду конкретных докладов и чётких предложений.

Он говорил размеренно, как школьный учитель, объясняющий нерадивым ученикам задание в сотый раз, заранее подозревая, что результат будет в сотый раз плачевным. Присутствующие едва заметно зашевелились, стараясь продемонстрировать максимальное внимание, хотя Михаил отчётливо видел, как у некоторых лица вытянулись, словно перед ними возникла непредвиденная проблема в виде экзаменационной комиссии.

Первым начал доклад худощавый молодой человек, отвечающий за саму Прибалтику. Голос его был сначала бодрым, уверенным, и казалось, будто он выступает на конкурсе талантов, презентуя творческий номер. Но постепенно слова начали вязнуть, как мухи в сладком сиропе, бодрость голосового тембра угасла, превратившись в тихий и нервный речитатив оправданий и оговорок.

– Понимаете, Михаил Борисович, ситуация там весьма специфическая… Э-э… менталитет, национальные особенности, нежелание местных чиновников идти навстречу… – говорил докладчик, отчаянно разводя руками, будто и сам не мог поверить, что его убедили в этих оправданиях.

Партнёры начали осторожно переглядываться: они искали того, кто рискнёт первым вступиться за докладчика или, наоборот, отвести внимание от его бессмысленных объяснений. Михаил молча наблюдал за этим цирком, чувствуя, как в нём медленно растёт глухое раздражение, вызванное той особой человеческой тупостью, которая делает простые вещи невыносимо сложными.

Следующим слово взял юрист, сидевший прямо напротив Михаила. Человек невысокий, с сухим, официальным лицом и голосом настолько монотонным, что, казалось, он заучил доклад наизусть ещё в университете и теперь повторяет его по памяти на каждом заседании. Юрист заговорил о юридических тонкостях офшорных схем, плавно переходя в бесконечные ссылки на пункты, параграфы, статьи, названия стран, словно специально стараясь усыпить бдительность всех присутствующих. Он напоминал пластинку, на которой заела игла, монотонно повторяющую одни и те же скучные мотивы.

Партнёры забеспокоились сильнее: взгляды их метались по столу, затем поднимались к потолку и снова опускались к документам, словно там были написаны ответы на вопросы, которых они ещё не знали. Михаил видел, как их нервы натягиваются, превращаясь в струны, готовые порваться в любой момент.

Он, наконец, не выдержал и резко прервал юриста холодной иронией, спросив, глядя поверх очков прямо в его глаза:

– Скажите, Антон Викторович, а вы можете, не прибегая к цитированию гражданского кодекса и международного права, объяснить простым человеческим языком, какие реальные риски существуют по нашим схемам? Или нам всем для разговора с вами следует срочно получить юридическое образование?

Юрист растерялся, как студент, которого внезапно попросили пересказать роман, прочитанный только до середины. Он открыл рот, затем закрыл его, затем снова открыл, но слова так и не появлялись. Напряжённая и густая тишина зависла в воздухе, как туман на болоте.

Секретарь, почувствовав, что момент требует её вмешательства, осторожно подошла к Михаилу и тихо поставила перед ним свежий кофе, стараясь сделать это как можно незаметнее, будто опасалась потревожить дикого зверя в клетке. Михаил, не глядя, механически сделал маленький глоток, ощутив горечь напитка на языке, и на миг отвлёкся, мысленно провалившись в какой-то другой мир, далёкий и значительно более приятный, чем эта комичная бессмыслица за длинным столом.

За столом тем временем продолжала сгущаться нервная атмосфера. Докладчики один за другим терялись в пояснениях, сбивались на оправдания, говорили о сложностях, особенностях, неожиданных препятствиях, как ученики, провалившие домашнее задание и пытающиеся объяснить учителю, почему их тетради оказались заполнены не тем, что он задавал.

Михаил почувствовал, как нарастающее раздражение в нём достигло критического уровня. Вся ситуация начала походить на абсурдный спектакль, в котором участники забыли роли, а режиссёр уехал в отпуск, бросив актёров без подсказок и сценария. Он уже видел, что, если позволить этому хаосу продолжаться, всё собрание превратится в бесполезный обмен бессмысленными словами и нервными взглядами.

Он отставил кофе в сторону чуть резче, чем требовалось, и вновь почувствовал на себе встревоженные взгляды партнёров, как если бы они только сейчас вспомнили, кто здесь главный. Михаил прекрасно знал, что именно теперь ему предстоит снова взять контроль в свои руки, как капитану, вынужденному броситься к штурвалу посреди шторма, пока корабль окончательно не сел на мель. Или не утонул – и еще вопрос, что из этого хуже в его ситуации.

Михаил глубоко вдохнул, собираясь выдать резкую и отрезвляющую речь, способную встряхнуть притихших партнёров и вернуть их к реальности, далёкой от оправданий и бессмысленных ссылок. Но слова, которые он мысленно уже расставил в идеально выверенном порядке, внезапно стали расползаться и путаться в сознании, точно кто-то невидимый тихо похитил связующие звенья между ними.

Вдруг кончики пальцев его правой руки ощутили странный, неестественный холод, будто Михаил нечаянно коснулся ледяного стекла, пролежавшего всю ночь в морозилке. Сначала это показалось лишь досадным недоразумением, случайным сбоем восприятия, но холод упорно и неторопливо пополз выше, цепляясь за кожу, пробираясь сквозь сосуды, окутывая руку невидимым и тревожным коконом беспомощности.

Тревога стала нарастать, тяжёлым грузом давя где-то в области солнечного сплетения, а Михаил судорожно сжал край стола, пытаясь удержать самообладание и не выдать своего состояния. С усилием он расправил плечи, поднял подбородок и быстро окинул взглядом лица собравшихся, проверяя, не скользнула ли по кому-то из них подозрительная догадка. Взгляды партнёров оставались обеспокоенно-вежливыми, но казалось, никто не заметил, что начальник отчаянно борется со странным недугом, не вписывающимся в картину привычного ему самообладания.

Холод меж тем достиг локтя, поднялся выше и сковал плечо – всё тело словно стало чужим, внезапно предавшим Михаила в самый неподходящий момент. Он напряг ноги, пытаясь перенести вес и выровнять осанку, но именно в это мгновение понял, что опора под ним исчезла: ноги перестали слушаться, превратившись в бесчувственные и непослушные конечности куклы, нити которой кто-то жестоко и неожиданно перерезал.

Михаил резко схватился за стол ещё крепче, уже не скрывая своего состояния, однако движение оказалось слишком поздним и слишком отчаянным – он потянул кресло, гулко рухнувшее на пол, и сам полетел вслед за ним, потеряв равновесие и контроль над собственным телом. Удар был глухим, болезненно звонким, и в ушах Михаила отозвался мучительным эхом.

Зал словно застыл, как если бы само время вдруг решило посмеяться и остановиться, чтобы запечатлеть происходящее получше и посмеяться над этим позднее. Партнёры смотрели на распростёртого на полу Михаила с выражением абсолютного недоумения, будто надеялись, что это какая-то нелепая шутка, очередная эксцентричная выходка начальника, придуманная для того, чтобы вернуть их в чувство и заставить думать быстрее.

– Оригинально, Михаил Борисович! – голос одного из партнёров, наполненный неуверенным смешком и почти искренним восхищением предполагаемым режиссёрским мастерством, разрушил повисшую тишину. – Вы снова решили напугать нас до полусмерти своей маленькой театральной постановкой?

Никто не ответил, даже не улыбнулся – улыбка партнёра повисла в воздухе нелепой гримасой, постепенно угасая в тревожном молчании. На полу перед ними лежал Михаил Конотопов, человек, привыкший управлять любым спектаклем, а теперь сам ставший заложником этой непредвиденной сцены, с участием в которой он явно не соглашался и о которой ничего не знал.

Несколько мгновений никто в зале переговоров не решался даже пошевелиться: все присутствующие внезапно превратились в замороженные фигуры из музея восковых фигур. Их взгляды, до этого растерянные и испуганные, теперь напоминали рыбьи глаза: такие же пустые, мутные, ничего не понимающие, как будто глядящие сквозь, а не на что-то.

Партнёр, только что пошутивший, по-прежнему улыбался, но улыбка его медленно сползала с лица, превращаясь в жалкое подобие гримасы уличного комика, внезапно осознавшего, что его номер не смешон, а зрители вот-вот начнут кидать помидоры. Он поёрзал на стуле, почувствовав, как костюм вдруг стал слишком тесным, а галстук намертво сжал шею, словно символично намекая, что шутки не удались.

В тишине первым очнулся юрист, привычный к тому, что его профессия требует быть серьёзным в самых нелепых ситуациях. Он кашлянул, собрал в голос остатки строгости и громко, словно обращаясь к свидетелю на суде, произнёс:

– Михаил Борисович, с вами всё в порядке?

Ответом ему было абсолютное молчание. Михаил продолжал лежать на полу, неподвижный, словно манекен, случайно сброшенный со стеллажа. Вопрос повис в воздухе комичной нелепостью, потому что очевидно, что с Михаилом Борисовичем было всё, что угодно, кроме порядка.

Не дождавшись реакции, первой бросилась к начальнику секретарь – видимо, в её должностные инструкции входила забота о боссах, внезапно оказавшихся на полу. Она попыталась поднять его за плечи, но тело Михаила только мягко и беспомощно осело в её руках, демонстрируя такую безвольную расслабленность, что секретарша тихо и растерянно вскрикнула.

– Врача! – вдруг громко и панически потребовал кто-то из присутствующих, словно вспомнив, что именно так поступают в кино в подобных ситуациях. Секретарша, поняв, что от её действий зависит теперь не только карьера, но и, возможно, жизнь босса, бросилась к телефону, чуть не споткнувшись о ковёр и взволнованно взялась набирать номер.

Партнёры один за другим поднимались из-за стола, осторожно и неловко, как пассажиры автобуса, который остановился в совершенно не предусмотренном расписанием месте. Они смотрели на распростёртое на полу тело Михаила Борисовича с таким же испугом и недоумением, с каким посетители ресторана наблюдали бы за официантом, решившим прилечь отдохнуть прямо посреди стола во время ужина.

Кто-то, наиболее решительный из присутствующих, осторожно приблизился и неловко опустился на колени рядом с лежащим Михаилом. Он бережно взял его руку, пытаясь нащупать пульс, и с видом хорошего врача из плохого сериала замер, прислушиваясь к чему-то, доступному лишь ему одному. Но уже через мгновение лицо его стало вытягиваться, словно он обнаружил у себя на банковском счёте огромную задолженность, а не остаток заработной платы.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил юрист, теряя остатки серьёзности и явно нервничая больше всех остальных.

Проверявший пульс поднял на него глаза, затем медленно и испуганно покачал головой, как бы говоря без слов то, что никто не осмеливался произнести вслух. В зале снова повисла абсолютная, почти театральная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием секретаря, отчаянно повторявшей кому-то в трубку адрес офиса и прося немедленно выслать бригаду скорой помощи.

В воздухе витало странное, трагикомичное ощущение нереальности происходящего, словно все присутствующие были участниками нелепого розыгрыша, финал которого не предусмотрел сценарий. В их взглядах читались растерянность, страх и внутренний вопрос: что теперь делать и, главное, как объяснить, что Михаил Борисович, человек, который казался всемогущим, уверенным и непобедимым, теперь лежал на полу, совершенно беззащитный перед непредсказуемой жизнью.

Кто-то из партнёров тихо вздохнул, кто-то попытался незаметно ослабить галстук, словно именно галстук виноват в сложившейся ситуации. В сознании каждого медленно проявлялась страшная мысль, что здесь и сейчас случилось нечто необратимое, абсурдное, безвозвратное. Сама атмосфера в зале, казалось, пропиталась нелепостью и трагической иронией момента, а лежащий без сознания Михаил Конотопов выглядел словно символом бескомпромиссной власти, внезапно оказавшейся беспомощной перед самой банальной человеческой слабостью.

Один из партнёров, самый решительный или, скорее, самый нервный, осторожно наклонился над телом Михаила Борисовича и принялся неуклюже расстёгивать ворот его безупречно белой рубашки, точно это могло каким-то образом помочь и вернуть его дыханию былую уверенность и силу. Движения его были суетливы и неуместны, будто пытаясь помочь утопающему, он бесполезно подсовывал ему зонтик от дождя. Руки партнёра дрожали, пуговицы поддавались с трудом, а воздух вокруг казался тяжёлым и густым, как вчерашний суп в заводской столовой.

В этот момент дверь переговорной резко распахнулась, и в зал ворвался врач, словно персонаж экшен-фильма, которого сценаристы неожиданно ввели в сюжет, чтобы спасти ситуацию и оправдать абсурд происходящего. Белый халат колыхался на нём героически и совершенно неуместно, делая фигуру медика похожей на парус яхты, выброшенной неведомой волной на чужой и дикий берег офисного совещания.

Медик быстро опустился на одно колено рядом с распростёртым телом Михаила Борисовича и начал осмотр с той суровой деловитостью, с какой автомеханик осматривает двигатель машины, заглохшей на оживлённом перекрёстке. Он проверял пульс, дыхание, затем резко принялся делать непрямой массаж сердца, пытаясь завести мотор, который больше не собирался откликаться.

Партнёры, сообразив наконец, что врач здесь главный, тихо отступили в сторону, растерянно образовав вокруг центра комнаты полукруг из ошеломлённых зрителей. Их лица выражали смесь надежды и страха, как у детей, наблюдающих за фокусником, который достал из шляпы не кролика, а что-то неожиданное и пугающее.

В углу комнаты секретарша всё ещё мучительно пыталась дозвониться в скорую помощь. Голос её дрожал, периодически срываясь, словно её собеседник не оператор службы спасения, а строгий школьный учитель, который вот-вот поставит двойку за неправильно выполненное задание. Глаза секретаря наполнились слезами, которые она тщетно пыталась скрыть, яростно утирая их рукавом строгого пиджака, что выглядело одновременно нелепо и трогательно.

Спустя минуту, показавшуюся бесконечной, врач неожиданно прекратил свои действия, резко поднялся с колена, как солдат после залпа орудия, и оглядел присутствующих мрачным, почти обвиняющим взглядом. Лицо его было суровым, как у присяжного заседателя, только что вынесшего вердикт по делу, где обвиняемым оказался весь коллектив.

– Боюсь, господа, уже ничем не помочь, – произнёс он коротко и жестко, как судья, зачитывающий приговор. – Ваш коллега, к сожалению, уже мёртв.

Эти глухие и тяжёлые слова повисли в воздухе, словно мешок с картошкой, упавший на пол и рассыпавший клубни в самых неудобных местах. По залу тут же прокатился негромкий шёпот, наполненный ужасом и абсурдной надеждой: каждый из присутствующих надеялся, что услышал неправильно, что врач пошутил неуместную шутку или оговорился.

Один из партнёров не выдержал и, сев обратно на своё место, закрыл лицо руками, как школьник, получивший за экзамен неудовлетворительную оценку и боящийся показать свою растерянность классу. Остальные смотрели друг на друга с немым вопросом в глазах, ожидая, что кто-то из них сейчас вскочит и скажет: «Стоп! Всё не так! Михаил Борисович жив и просто инсценировал это, чтобы проверить нас!»

Но никто не вставал и не кричал. Вместо этого дверь переговорной снова тихо открылась, и в помещение вошли двое охранников с напряжёнными лицами и рациями в руках. Их появление добавило всему происходящему ещё больше абсурда и нелепости, поскольку выглядели они так, будто ворвались сюда арестовать нарушителя, а обнаружили место преступления, где жертвой оказался человек, по иронии судьбы платящий им зарплату.

Никто из присутствующих не решался произнести вслух слово «смерть». Оно словно застряло у них в горле, превратившись в липкий комок, мешающий дышать и думать. Вместо слов в зале звучала только тишина, настолько громкая и выразительная, что не оставляла сомнений в происходящем. Все понимали, что случилось нечто абсолютно необратимое, абсурдное и при этом трагикомичное: Михаил Борисович Конотопов, человек, привыкший распоряжаться чужими судьбами и руководить любым действием, лежал на полу собственного офиса, окончательно и бесповоротно проиграв в непредсказуемой игре жизни, правила которой сам никогда не признавал.

Всё случилось вдруг – внезапно и без предупреждения, как сломанный светофор, с радостной беспечностью переключившийся сразу на зелёный и красный одновременно. Михаил почувствовал ослепительный, болезненный свет, словно кто-то, желая его разбудить, направил ему прямо в глаза прожектор от списанного локомотива. Свет залил собой всё, вытеснив мир и оставив лишь болезненные всполохи, в которых смешались яркость и нелепость, будто сцену жизни на минуту заменили на неудачно снятую рекламу стирального порошка.

Спустя мгновение Михаил осознал, что висит в воздухе где-то под потолком зала, откуда открывался неожиданный ракурс на собственное тело, распростёртое на полу, похожее на дорогой, но сильно помятый костюм, который кто-то небрежно сбросил после неудачного дня. Картинка получилась абсурдной и почти забавной: вот оно, лежит, совершенно беспомощное, бесформенное, потерявшее весь свой напыщенный авторитет, которым так долго гордилось.

Удивление Михаила было настолько неподдельным, что казалось, будто его самого неожиданно привели на спектакль, сценарий которого он никогда прежде не читал и где роль ему была абсолютно незнакома. Он с тревогой взглянул на перепуганные лица знакомых людей, беспомощно стоящих вокруг, но странное дело: тревога его оказалась какой-то неубедительной, размытой и бледной, словно её рисовал не очень талантливый художник, запутавшийся в оттенках эмоций.

Михаил вдруг заметил, насколько карикатурно выглядят лица собравшихся снизу: юрист с вытянутым, серьёзным лицом, похожим на студента, только что осознавшего, что перепутал день экзамена; партнёр, недавно пошутивший, но теперь молчащий и выглядящий как неудачный комик, забывший свою репризу; секретарь, рыдающая и причитающая в телефонную трубку, как героиня дешёвого сериала. Весь этот спектакль жизни выглядел из воздуха диковато и смешно, как историческая реконструкция всех эпох и народов одновременно. И без костюмов.

Отчуждённость постепенно накрыла Михаила Борисовича, как мягкое одеяло в холодную ночь: уютно, удобно, но при этом совершенно безразлично ко всему происходящему. Он не мог теперь ни злиться, ни радоваться, ни даже раздражаться – всё это осталось внизу, с телом, ставшим бесполезным и нелепым атрибутом далёкой, уже ненужной ему жизни. Теперь ему оставалось только наблюдать.

Но вдруг пространство вокруг начало вести себя странно и неадекватно. Предметы, лица, стены – всё стало медленно плавиться, словно картину, написанную маслом, поставили под палящее солнце и краски потекли, смешались, превратились в непонятную смесь цвета и формы. Зал переговоров, партнёры, врач – вся эта комическая толпа расплылась в нечто неопределённое и бессмысленное, утратив своё значение и контуры, превращаясь в абстрактное пятно, которое не выразит даже самый прогрессивный художник-авангардист.