Месть-дело семейное

Глава 1. Репетитор

Елизавета Морозова вышла из подъезда, щурясь от блёклого осеннего света. Прохладный воздух обжёг лицо, принёс с собой смесь запахов: выхлопные газы, мокрый асфальт, свежий хлеб из ближайшей пекарни. Она крепче сжала потёртую кожаную сумку, чувствуя сквозь ткань очертания книг – тщательно отобранных томов, с которых начнётся реализация плана, вынашиваемого двадцать лет.

По дороге к метро она лавировала между прохожими – серой безликой массой, погружённой в собственные заботы. Елизавета выпрямила спину, вскинула подбородок. За все эти годы она ни разу не усомнилась. Савелий Шмыгин должен был заплатить – за предательство, за трусость, за сломанную карьеру, за дочь, выросшую без отца.

Она представила его лицо, когда он узнает, что сын влюбился в женщину вдвое старше – в неё. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.

Москва дышала промозглой осенью. Деревья вдоль бульвара стояли полуобнажённые, с редкими жёлтыми листьями, трепещущими на ветру. Елизавета машинально обходила лужи, мысленно репетируя первую встречу с Матвеем. Какие книги положить перед ним. Как случайно коснуться руки, наклоняясь над страницей. Как постепенно сокращать дистанцию – сначала интеллектуальную, затем физическую.

На лицо упали первые капли дождя. Она ускорила шаг.

Двадцать лет назад Савелий был студентом экономического – потёртый рюкзак, самоуверенная улыбка. Их роман оказался коротким, но лихорадочным. Когда она сообщила о беременности, он исчез. А через месяц кто-то подбросил декану анонимку о «недостойном поведении студентки Морозовой». В женском туалете появились надписи с её телефоном. На парте она нашла конверт с их общими фотографиями – и припиской «шлюха» на обороте. Елизавета не верила, что это Савелий.

Дождь усилился. Зонт она доставать не стала – сырость казалась подходящим аккомпанементом.

Пришлось уйти из университета, не защитив диплом. Устроиться школьной учительницей. Первые годы – крошечная комната в коммуналке, нехватка денег, осуждающие взгляды соседей, бессонные ночи с младенцем на руках. Но именно тогда, укачивая Машу, она поклялась: однажды он заплатит.

У входа в метро Елизавета остановилась, пропуская поток людей. Впереди – сорок минут под землёй, а затем первая встреча с сыном Савелия.

Женщина знала, что Матвей увлекается европейской литературой. Знала, что подборка в её сумке его зацепит. Знала, что избалованный сынок станет орудием – и одновременно чувствовала, как где-то под рёбрами шевелится нечто, похожее на сомнение.

Елизавета отогнала его привычным усилием воли и шагнула в подземный переход.

Она вышла на «Кропоткинской», щурясь от солнца, пробившегося сквозь тучи. Осенний воздух, свежий после дождя, наполнял лёгкие. Елизавета крепче сжала ручку сумки и двинулась к жилому комплексу «Империал».

Здесь, в самом сердце Москвы, на «Золотой миле», жил человек, разрушивший её жизнь двадцать лет назад. Здесь же жил его сын.

Улица дышала роскошью – выверенной, надменной. Фасады зданий, отреставрированные с преувеличенной тщательностью, подчёркивали пропасть между обитателями этого района и остальной Москвой. Елизавета шла, глядя прямо перед собой, игнорируя взгляды охранников у подъездов. Ей не впервые приходилось чувствовать себя чужой в мире богатых.

«Империал» возвышался над соседними зданиями – стекло, бетон, хром. Елизавета невольно сравнила его со своей девятиэтажкой в Бибирево. Савелий всегда любил внешний лоск.

У входа дежурил охранник – широкоплечий мужчина в тёмной форме. Елизавета подошла к нему.

– Добрый день. Я к Шмыгиным. Елизавета Морозова, репетитор по литературе.

Охранник окинул её быстрым взглядом, отметив скромную одежду и потёртую сумку. Достал планшет.

– Морозова… Да, вас ожидают. Через холл к лифту. Двадцать третий этаж, пентхаус.

Стеклянные двери бесшумно раздвинулись, и Елизавета вошла в прохладный холл. Мрамор, кожаные кресла, современные картины на стенах – всё здесь выдавало богатство и власть. Консьерж в строгом костюме молча вызвал лифт.

В зеркальной кабине Елизавета невольно оценила своё отражение. Та мягкая студентка, какой она была двадцать лет назад, давно исчезла. На неё смотрела женщина с чёткими чертами лица, без прежней наивности, без иллюзий.

На двадцать третьем этаже её встретила домработница, одетая в простое чёрное платье, и проводила в просторную гостиную. Панорамные окна открывали вид на Москву, стены были выкрашены в глубокий синий цвет, мебель стоила целое состояние. Елизавета присела на край дивана, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Весь этот мир был создан на деньги человека, который когда-то разрушил её жизнь.

Домработница удалилась, и в наступившей тишине послышались шаги.

В дверях гостиной появился молодой светловолосый мужчина. Пронзительные голубые глаза, знакомый разворот плеч – сердце Елизаветы болезненно сжалось. Не Савелий. Но до боли на него похожий. Матвей. Сын человека, которого она когда-то любила и которого теперь ненавидела всей душой.

Молодой Шмыгин был одет небрежно, но дорого: джинсы известного бренда, рубашка из тонкого хлопка, кашемировый свитер, накинутый на плечи. На запястье поблёскивали часы, стоимость которых равнялась годовому заработку школьной учительницы. Он держался с той особой непринуждённостью, которая бывает только у людей, никогда не знавших нужды.

– Вы, должно быть, Елизавета Андреевна? – произнёс Матвей, подходя ближе и протягивая руку для приветствия. – Рад знакомству.

Женщина поднялась с дивана и пожала его ладонь – тёплую, сухую, с уверенным рукопожатием.

– Елизавета Морозова. Мне тоже приятно познакомиться.

Матвей жестом пригласил её снова сесть, а сам опустился в кресло напротив, небрежно закинув ногу на ногу. Его голубые глаза – точно такие же, как у отца – смотрели внимательно и оценивающе.

– Итак, вы мой новый репетитор по литературе, – в голосе прозвучала лёгкая усмешка. – Надеюсь, окажетесь лучше предыдущего. Тот был ужасно скучным.

Елизавета позволила себе сдержанную улыбку, отмечая высокомерные нотки в его тоне. Ещё одна черта, унаследованная от отца.

– Постараюсь вас не разочаровать. Хотя многое будет зависеть от вашего собственного интереса и желания работать.

Матвей слегка наклонил голову, словно удивлённый таким ответом. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

– Большинство людей, которые приходят в этот дом, сразу начинают расшаркиваться, – он задумчиво постукивал пальцами по кожаному подлокотнику. – А вы – нет. Интересно.

В этот момент вернулась домработница с подносом. Стакан воды для гостьи, чашка кофе для молодого хозяина. Бесшумно поставила поднос на журнальный столик и так же бесшумно удалилась.

– Расскажите о себе, – предложил Матвей, отпивая кофе. – Отец нанял вас по чьей-то рекомендации, но я знаю только то, что вы преподаёте литературу и якобы способны помочь с моими «проблемами».

Елизавета взяла стакан с водой, сделала глоток, собираясь с мыслями. План был продуман давно, каждое слово выверено – но сейчас, глядя в эти голубые глаза, так мучительно похожие на глаза Савелия, она почувствовала странное смятение.

– Я преподаю литературу в школе уже пятнадцать лет, – начала Елизавета ровным голосом. – Помимо школьных уроков веду частные занятия – в основном со старшеклассниками, которые готовятся к поступлению на филологический. Для меня литература – не просто школьный предмет, а способ понять мир и своё место в нём. – Она сделала короткую паузу. – Что касается ваших «проблем» – расскажите, какие именно трудности у вас возникают?

Матвей пожал плечами с напускным безразличием, но Елизавета заметила, как едва уловимо напряглись его плечи.

– Проблемы создаёт преподаватель в университете, – он откинулся в кресле и скрестил руки на груди. – Ставит мне «удовлетворительно» за каждое эссе. Говорит, что я скольжу по поверхности текста, не погружаюсь в глубину. – Пальцы раздражённо забарабанили по подлокотнику. – Я не понимаю, зачем выискивать скрытые символы в каждой детали, когда сама история и так интересна. А отец вместо поддержки только твердит: «Будущий руководитель компании должен уметь видеть суть вещей».

За этой небрежностью тона Елизавета расслышала настоящую обиду. Мальчик хотел, чтобы его поняли, а не поучали.

– В университете часто требуют определённого формата анализа, – Елизавета слегка подалась вперёд, сокращая дистанцию. – Но литература не должна превращаться в пытку. Давайте попробуем найти подход, который устроит и вас, и вашего преподавателя. Скажите, что вы читаете с удовольствием? Не по программе, а для себя?

Матвей посмотрел на неё с неожиданным интересом – так смотрят на человека, в котором вдруг признали возможного союзника.

– Американцев люблю. Хемингуэй, Фицджеральд… – он на секунду замолчал, подбирая слова. – У них всё как-то честнее, что ли. Без нравоучений и морализаторства. А русскую классику знаю только по программе – Достоевский, Толстой… Слишком много страданий на квадратный сантиметр текста.

Елизавета кивнула, пряча улыбку.

– Хороший выбор. Лаконичность, отсутствие сантиментов, концентрация на действии – понимаю, чем они вас привлекают. И это подсказывает мне, какой подход мог бы сработать с русской литературой. Возможно, мы могли бы начать с…

Она не успела договорить.

В гостиной появился ещё один человек, и слова застряли у Елизаветы в горле.

Савелий Шмыгин почти не изменился за эти двадцать лет. Да, волосы на висках тронула седина, да, в уголках глаз залегли новые морщины – но перед ней стоял всё тот же статный мужчина с пронзительным взглядом голубых глаз, с прямой спиной и уверенной походкой хозяина жизни. Безупречно сидящий костюм, дорогие часы на запястье, едва уловимый шлейф дорогого парфюма – каждая деталь его облика излучала власть и успех.

Внутри у Елизаветы всё сжалось в тугой узел. Двадцать лет она готовилась к этой встрече. Тысячи раз представляла её в своём воображении. И вот он стоял перед ней – живой, реальный, процветающий. Человек, который когда-то походя разрушил её жизнь и, судя по всему, даже не помнил об этом.

– А, ты уже познакомился с новым преподавателем? – Савелий бросил на Елизавету короткий равнодушный взгляд, какой бросают на прислугу или мебель.

В его голосе не было ни тени узнавания.

– Да, мы как раз обсуждали мои литературные вкусы, – Матвей повернулся к отцу.

Савелий подошёл ближе. Елизавета поднялась, чувствуя, как сердце колотится в груди.

– Савелий Александрович Шмыгин, – он протянул руку для рукопожатия. – Рад, что вы согласились заниматься с Матвеем. Надеюсь, вам удастся пробудить в нём интерес к классической литературе.

Рукопожатие было сильным, но равнодушным – так здороваются с людьми, которых не планируют запоминать. Савелий даже не смотрел ей в глаза – взгляд уже скользнул к часам, потом к телефону, который он достал из кармана.

– Елизавета Андреевна Морозова, – произнесла она, и в горле вдруг пересохло.

Она ждала реакции. Хоть какого-то проблеска узнавания, хоть малейшего изменения в выражении лица. Но ничего не произошло. Савелий был абсолютно равнодушен – и к её имени, и к её существованию.

– Очень приятно, – автоматически ответил он, уже погружаясь в чтение сообщений. – Прошу прощения, вынужден вас покинуть – деловая встреча. Матвей, буду поздно.

Повернулся к Елизавете и добавил с вежливой улыбкой:

– Не обращайте внимания на его сопротивление. Под маской безразличия скрывается ум, который просто нуждается в правильном направлении.

С этими словами развернулся и направился к выходу. Хлопнула входная дверь, щёлкнул замок – и вот его уже не было.

Елизавета медленно опустилась на диван. Горячая и удушающая волна гнева поднималась внутри. Он даже не узнал её. Двадцать лет она жила с мыслью о нём – сначала с болью, потом с ненавистью, – а он не вспомнил её лицо, её имя. Для Савелия она была просто очередным нанятым специалистом. Безликим. Функциональным.

– Не обращайте внимания на отца, – Матвей наблюдал за ней с любопытством. – Он всегда такой. Вечно спешит, вечно занят, вечно на связи с кем-то важным.

Елизавета подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Те же глаза – холодного голубого цвета, с тем же выражением заинтересованного превосходства. Но в них было и что-то другое. Что-то, чего она пока не могла расшифровать.

– Ничего страшного, я понимаю, – ответила она, удивляясь спокойствию собственного голоса. – Бизнес требует полной отдачи. Особенно такой масштабный.

Матвей чуть склонил голову набок, словно изучая её:

– Вы хорошо осведомлены о бизнесе моего отца?

Елизавета поняла, что допустила ошибку – проявила слишком много знаний о человеке, с которым предположительно только что познакомилась.

– Я просто читала статьи в прессе, – быстро ответила она. – Молочная империя Шмыгина – не такая уж тайна для москвичей.

Матвей кивнул, но по глазам было видно, что ответ его не вполне удовлетворил. Впрочем, развивать тему не стал.

– Так на чём мы остановились? Ах да, мои литературные предпочтения… – Он откинулся в кресле и посмотрел на неё с новым интересом. – Знаете, а вы действительно непохожи на других репетиторов, которых нанимал отец. В вас есть что-то необычное.

Елизавета улыбнулась, чувствуя, как первоначальное смятение уступает место холодной решимости. Равнодушие Савелия, его неспособность узнать женщину, которую он когда-то использовал и предал, только укрепили её уверенность: он заслуживает наказания.

А ключ к этому наказанию сидел сейчас напротив – в кресле из итальянской кожи, с чашкой дорогого кофе в руке. Глаза Матвея смотрели на неё с любопытством, и в них уже мелькало то, что ей было нужно: интерес. Первая трещина в броне избалованного мальчика из богатой семьи.

– Может, продолжим в моей комнате? – предложил он, поднимаясь. – Там мои конспекты и эссе – покажу, что именно не устраивает преподавателя. И книги нужные есть.

Елизавета кивнула, собирая вещи. Предложение было ожидаемым – первый шаг к сближению, к той особой доверительной атмосфере, которая необходима для её плана.

Они прошли по длинному коридору. Комната Матвея располагалась в дальнем крыле пентхауса, максимально удалённая от спальни отца – маленькое королевство в большой империи.

– Ольга на каком-то благотворительном вечере, – бросил Матвей, словно прочитав её мысли. – Так что никто не помешает.

В его голосе прозвучало плохо скрываемое облегчение. Елизавета отметила это про себя – отношения пасынка с мачехой явно оставляли желать лучшего.

Матвей открыл дверь и пропустил гостью вперёд, на мгновение коснувшись её спины – случайно или намеренно, она не могла сказать.

Комната поразила Елизавету смешением контрастов. Юношеский максимализм сталкивался здесь с роскошью наследника. В воздухе висела смесь дорогого парфюма и едва уловимого запаха сигарет. Центральное место занимала огромная кровать с постельным бельём глубокого синего цвета – того самого оттенка, что в логотипе молочной империи Шмыгиных. Даже здесь, в личном пространстве, Матвей был окружён тенью отца – хотя вряд ли сам это осознавал. Одна стена была полностью занята книжными полками, где классика соседствовала с коллекционными комиксами и глянцевыми журналами.

– Присаживайтесь, – Матвей указал на кресло у небольшого стола, заваленного книгами и тетрадями. – Здесь я обычно занимаюсь. Можно кое в чём признаться? Я ожидал увидеть строгую даму с пучком на голове и указкой в руке.

Елизавета улыбнулась, доставая из сумки книги.

– Разочарованы?

– Напротив. Приятно удивлён.

Она раскрыла потрёпанный том «Преступления и наказания». Специально выбрала старое издание – с загнутыми углами и пометками на полях, сделанными много лет назад. Книга, хранящая тепло её прикосновений. Книга, прошедшая через её собственную трагедию.

– Давайте начнём с того, что вызывает у вашего преподавателя наибольшие претензии, – Елизавета указала на открытую страницу. – Вот эта сцена допроса Порфирием Раскольникова. Ключевая для понимания всего романа. Скажите, Матвей, что, по-вашему, толкает героя к идее «праведного убийства»?

Матвей слегка нахмурился, глядя на страницу. Похоже, не ожидал такого прямого вопроса – без предварительных объяснений и вводных лекций.

Елизавета наблюдала за ним. Этот юноша был копией своего отца – те же черты лица, тот же разворот плеч, тот же взгляд. И в то же время – совершенно другой человек.

– Думаю, дело не столько в бедности, как считают многие, – неожиданно уверенно начал Матвей, – хотя и в ней тоже. Раскольникова толкает убеждённость в собственной исключительности. Его теория о праве сильных личностей преступать закон – не просто оправдание для убийства. Это отчаянная попытка доказать самому себе, что он принадлежит к избранным, к тем, кому позволено больше, чем обычным людям.

Елизавета удивлённо приподняла бровь. Ответ был неожиданно глубоким для якобы поверхностного студента.

– А разве не проще считать, что им двигала банальная жадность? – спросила она, проверяя его. – Желание разбогатеть за чужой счёт?

Пока Матвей формулировал ответ, в памяти Елизаветы вспыхнула картина из прошлого. Двадцать лет назад. Университетская библиотека. Она, молодая студентка, склонившаяся над стопкой книг. И он – Савелий, подошедший с просьбой помочь с рефератом по литературе. Голубые глаза смотрели так искренне, так заинтересованно. Она поверила этому взгляду.

– Если бы им двигала только жадность, он не мучился бы так после убийства, – голос Матвея вернул её в настоящее. – Деньги старухи-процентщицы он даже не использовал. Они буквально гнили под камнем. Это ключевая деталь – убийство ради идеи, а не ради наживы. Вот что делает Раскольникова по-настоящему страшным: он убивает, чтобы доказать теорию, а не из примитивной корысти.

Елизавета кивнула. За внешней небрежностью скрывался острый ум. Она перевернула страницу, указывая на другой отрывок.

– А как вы понимаете эту фразу: «Я не старушонку убил, я принцип убил»?

Разговор тёк свободно, интеллектуально. Но, пока они обсуждали моральные дилеммы Раскольникова, в голове Елизаветы проносились собственные воспоминания.

Савелий тогда учился на экономическом. Подающий надежды, но абсолютно посредственный студент. Она помогала ему с гуманитарными предметами, чувствуя себя старшей и мудрой. Как быстро помощь переросла в дружбу, а дружба – в нечто большее! Встречи в библиотеке сменились прогулками по вечерней Москве, обсуждениями книг в маленьких кафе, долгими разговорами по телефону.

А потом было то памятное утро на съёмной квартире Савелия. Солнечные лучи падали на раскрытый томик Ахматовой, который она привезла с собой – привычка студентки филфака всегда иметь книгу под рукой.

Когда Савелий принёс кофе, Елизавета сидела в его футболке, делая пометки карандашом на полях. Он поцеловал её в затылок, и она вздрогнула от неожиданности, оставив след на странице. Елизавета не планировала влюбляться – впереди был диплом о серебряном веке русской поэзии, возможно, работа на кафедре, о которой говорил научный руководитель. Но карандаш выпал из пальцев, когда его руки обняли её плечи.

– Елизавета Андреевна? – голос Матвея вернул её в реальность. – Вы не согласны с моей интерпретацией?

Она моргнула, осознавая, что на несколько секунд выпала из разговора.

– Напротив, ваша мысль о том, что Раскольников страдает из-за несоответствия теории и практики, очень точна. Но скажите, можно ли, по-вашему, оправдать преступление высокой идеей?

Матвей откинулся на спинку кресла, взгляд стал задумчивым. За окном начинало темнеть – осенние дни в Москве коротки, – и комнату постепенно заполнял мягкий полумрак.

– Это сложный вопрос, – наконец сказал он. – История полна примеров, когда во имя «высоких идей» совершались чудовищные преступления. Но также верно и обратное: иногда нарушение закона – единственный способ восстановить справедливость.

Слова невольно отозвались болью в сердце Елизаветы. Разве не о восстановлении справедливости она мечтала все эти годы?

Их роман с Савелием продлился всего несколько месяцев, но это было время такой интенсивности чувств, какой она больше никогда не испытывала. Они были неразлучны. Она помогала ему с учёбой, а он заставлял её смеяться, открывать в себе новые грани, смотреть на мир проще и радостнее. Она любила его целеустремлённость, его мечты о большом бизнесе, рассказы о том, как однажды он создаст что-то значительное. Тогда она верила каждому его слову.

– А вы сами как считаете, Елизавета Андреевна? – неожиданно спросил Матвей, глядя ей прямо в глаза. – Может ли преступление быть оправданным?

Вопрос застал её врасплох своей личной актуальностью. Разве не преступление она планировала – разрушить семью, использовать этого мальчика как орудие мести?

– Я думаю, что любой, кто берёт на себя право судить и карать, должен быть готов к последствиям, – медленно ответила она. – К ответственности за свой выбор. Раскольников не выдержал этой ответственности.

Матвей кивнул, словно нашёл в её словах особый смысл.

– А вы бы выдержали?

Елизавета посмотрела на юношу с новым интересом. В вопросе чувствовался вызов, словно он что-то подозревал или проверял её.

– Надеюсь, мне никогда не придётся это узнать, – уклончиво ответила она.

А в памяти снова всплыл тот весенний день. Маленькое кафе недалеко от университета. Белая фарфоровая чашка в руках слегка дрожит. «Савелий, я беременна», – говорит она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. А в глазах – надежда. Ждёт радости, ответных признаний, планов на будущее. Но лицо Савелия каменеет. «Ты уверена, что от меня?» – первое, что он спрашивает. И от этих слов внутри что-то обрывается, что-то непоправимо ломается.

После того разговора Савелий просто исчез. Не отвечал на звонки, не появлялся в обычных местах. Елизавета пыталась найти его в университете, но каждый раз опаздывала – он словно чувствовал её приближение и ускользал. Она не могла поверить, что человек, клявшийся в любви, способен так поступить. Искала объяснений, причин, оправданий.

А потом начался настоящий кошмар. Анонимные письма декану с намёками на её «недостойное поведение». Надписи на дверях туалета с её телефоном. Шёпот за спиной. Косые взгляды профессоров. Безупречная репутация трещала по швам, а беременность становилась всё более очевидной.

– А если Раскольников всё-таки был прав? – вдруг спросил Матвей, нарушая затянувшееся молчание. – Может быть, некоторые люди действительно имеют право на преступление? Те, кого жизнь уже наказала несправедливостью?

Елизавета посмотрела на сына человека, который когда-то разрушил её жизнь. В голубых глазах Матвея читался неподдельный интерес, искренний вопрос. Он не знал, что разговор о литературном герое бил прямо в сердце, касался самой болезненной темы.

– Достоевский даёт однозначный ответ, – сказала Елизавета. – Никто не имеет права брать на себя роль высшего судьи. Но знаете, что самое интересное? Даже понимая это умом, мы продолжаем сочувствовать Раскольникову. В этом гениальность Достоевского – мы видим человека, совершившего чудовищный поступок, но не перестаём видеть в нём именно человека.

Она стояла перед столом декана, сжимая в руках приказ об отчислении. Из-за двери доносились голоса – профессор Климов и ещё кто-то. «Да, я получил анонимное письмо о Морозовой… Нет, конечно, не только поэтому, но…» Елизавета замерла. Через неделю после отчисления она увидела это письмо – Климов оставил папку открытой, когда вышел за чаем, позволив ей забрать вещи. «Ваша студентка Морозова – девица лёгкого поведения». Она сразу узнала почерк с характерными завитками в букве «М», с «о» чуть меньше остальных. Савелий. Не просто бросил – методично уничтожил её репутацию, карьеру, будущее.

Почему? Испугался ответственности? Боялся требований о деньгах, признании отцовства? Или просто развлекался, упиваясь властью над чужой судьбой? Стоя там, с животом, который уже нельзя было скрыть под свободной одеждой, с клеймом позора и без средств к существованию, она поклялась: однажды он заплатит. Не деньгами – болью, унижением, потерей всего дорогого.

– Мне кажется, мы нашли правильный подход, – сказала Елизавета, закрывая книгу. – Вы не поверхностны, Матвей. У вас есть глубина понимания и способность к анализу. Просто нужно научиться оформлять мысли так, чтобы преподаватели видели эту глубину.

– А вы умеете видеть в людях больше, чем они показывают, – неожиданно серьёзно ответил Матвей. – Это редкий дар.

Елизавета улыбнулась, испытывая странное смешение чувств. Этот юноша был умён, проницателен, в нём было то, чего никогда не было в его отце – способность смотреть глубже поверхности, задавать правильные вопросы. И всё же он оставался сыном Савелия, наследником империи, выросшим в мире, где всё доставалось легко.