Тень каменного ангела

Покинутый

Я родился в муках – не своих, а материных. Тридцать шесть часов схваток, крики, стиснутые зубы, и наконец – моя голова в луже чужой крови. Первое, что я услышал, был не облегченный вздох, а громкое, отчаянное: «Где он? Где Сергей?»

Акушерка перерезала пуповину слишком резко, будто спешила избавиться от чего-то неприятного. «Мужчин тут не было, Катя. Никто не ждал».

Мать не прижала меня к груди. Она отвернулась к стене и затихла, а меня унесли мыть. Так началась моя жизнь – с двойного отказа. От отца, который сбежал из роддома, едва узнав о начале схваток, будто боялся быть привязанным. И от матери, которая в тот день потеряла не только мужа, но и последние силы любить.

Нас привезли в частный домик на самой окраине города, где асфальт обрывался и начиналось поле с ржавыми тыквами. Дом был старым, доставшимся матери от бабушки. Он пах сыростью, старыми досками и тоской. Сквозь щели в полу дул ветер, а по ночам в стенах что-то скреблось. Не мыши – что-то крупнее.

Мать не плакала. Она замерла в своем горе, как муха в янтаре. Она кормила меня, пеленала, но делала это молча, механически, глядя куда-то сквозь меня. Иногда она брала меня на руки и подходила к окну, всматриваясь в темноту, словно ждала, что из этой тьмы появится силуэт отца. Но там была только пустота.

Мой другой я начал формироваться в ту же ночь, когда я впервые остался один в своей кроватке. Мать, измотанная, заснула в своей комнате, а я лежал в темноте и слушал, как скрипят половицы. Не просто скрипят – будто кто-то ходит. Тяжелые, медленные шаги. Из угла в угол.

Я не плакал. Я замер, ощущая леденящий холод, ползущий по спине. И тогда во мне что-то щелкнуло. Родилась мысль, слишком взрослая для младенца: «Никто не придет. Ты один. Навсегда».

Это был он. Мой верный спутник.

В полтора года я пытался встать на ноги, держась за край стола. Мать в это время разогревала на плите суп. Я упал, ударился головой об пол и зашелся в крике. Она обернулась. На ее лице не было испуга или жалости. Только раздражение. «Опять ты… – прошептала она. – Вечно ты…» Она не договорила, но я понял. Я был ее вечным напоминанием о предательстве. О том, что ее бросили с ребенком на руках.

Другой я впитывал это молчаливое отвращение, как губка. «Ты – ее наказание. Ты – причина ее несчастья. Лучше бы тебя не было».

В три года я впервые увидел фотографию отца. Мать хранила один снимок в шкатулке на комоде. Красивый усатый мужчина в военной форме смотрел на меня с безразличным выражением лица. Я спросил: «Папа?» Мать выхватила у меня фотографию, словно я осквернил что-то священное. «Его больше нет, – сказала она резко. – Забудь». Но я не мог забыть. Я начал видеть его повсюду – тень в огороде, силуэт за занавеской. Мне казалось, он вернулся и наблюдает за нами. Другой я шептал: «Он смотрит на тебя и жалеет, что ты его сын. Он ушел, потому что почувствовал, каким ты станешь».

Наш дом жил своей жизнью. По ночам скрипели ступеньки на чердак, хотя дверь на него была заколочена. Из подпола доносилось шуршание, и однажды я увидел там пару тусклых, не моргающих глаз. Я рассказал матери. Она перекрестилась и сказала: «Это домовой. Он не любит, когда его тревожат. Сиди тихо».

Я и сидел тихо. Я научился ходить по дому бесшумно, как призрак. Я боялся потревожить не только домового, но и мать, чье настроение могло перемениться от апатии до вспышки ярости из-за разлитого стакана молока.

В шесть лет, перед школой, я нашел в сарае старую куклу. Тряпичную, с одной пуговицей вместо глаза и ртом, прошитым черными нитками. Я принес ее в дом. В ту же ночь мне приснилось, что кукла подошла к моей кровати и наклонилась над моим лицом. Единственный глаз сверкал в темноте. Я проснулся от того, что не мог дышать – на груди лежала та самая кукла.

Мать, услышав мой стон, зажгла свет. Увидев куклу на мне, она побледнела. «Это не я!» – закричал я. Она посмотрела на меня с странным выражением – смесью страха и вины. «Это домовой шутит, – прошептала она. – Он проверяет тебя. Не показывай, что боишься».

Другой я усмехнулся в тот вечер. «Это не домовой. Это сам дом нас ненавидит. Или мать подбросила куклу, чтобы ты помнил: ты здесь лишний».

Я перестал спать по ночам. Я лежал и слушал шаги на чердаке и смотрел в темноту, ожидая увидеть тусклый глаз куклы или силуэт отца в дверном проеме. Реальность и паранойя переплелись воедино. Я больше не мог отличить, где заканчиваются звуки старого дома и начинаются голоса в моей голове.

Школа стала не спасением, а новым адом. Дети чуяли мою странность, мою неотмирность. Меня дразнили «тихоней» и «призраком». Однажды, после уроков, старшеклассники заперли меня в школьном туалете. Я просидел там три часа, пока уборщица не услышала мои стуки. Сидя в темноте, в смрадной тесноте, я не плакал. Я разговаривал с другим мной. Он был единственным, кто оставался со мной в любой ситуации. «Видишь? – шептал он. – Весь мир – это туалетная кабинка. А ты в ней заперт. Навсегда».

В одиннадцать лет я окончательно понял: мать меня не любит. Она ухаживала за мной, как за комнатным растением – поливала, но не разговаривала. Ее единственной отдушиной был огород. Она могла часами копаться в земле, разговаривая с огурцами и помидорами тише, чем со мной.

Я начал искать отца в каждом мужчине на улице. Мне казалось, он вот-вот вернется. Другой я смеялся: «Он не вернется. Он счастлив, что избавился от нас. От тебя».

Однажды ночью я проснулся от явственного звука шагов в комнате. Я открыл глаза и увидел его. Силуэт отца у моей кровати. Он стоял и смотрел на меня. Я закричал. Вбежала мать с свечой. В комнате никого не было.

«Тебе показалось», – сказала она устало. Но я видел. Я знал.

Другой я прошептал то, что я боялся признать сам: «Ты сходишь с ума, Женя. Или этот дом сводит тебя с ума. Или мы уже сошли давно. Какая разница?»

К тринадцати годам грань между мной и другим мной стала призрачной. Он говорил моим голосом, думал моими мыслями. Он был мной, только сильнее, безжалостнее и… честнее. Он принимал этот мир таким, какой он есть – жестоким, безразличным местом, где ты всегда один.

А потом, в семнадцать, пришла Надя. С ее веснушками и смехом, который резал слух, как стекло. Она была живым воплощением всего, чего я был лишен. И другой я возненавидел ее с первой же секунды. Потому что он знал – она может разрушить нашу идеальную, выстроенную на боли вселенную. Она может заставить меня захотеть жить. А жить – больно.

Трещина в стене

Надя появилась в классе в середине октября, когда дожди уже затянули небо свинцовым одеялом, а наш дом пропитался сыростью до костей. Ее представили, как новенькую, и она, улыбнувшись, сказала: «Меня зовут Надя». Ее голос был похож на колокольчик, который вдруг зазвенел в гробовой тишине.

Другой я зашевелился мгновенно. «Смотри, как они на нее смотрят. Сейчас она увидит тебя и отвернется. Лучше отвернись первым».

Я опустил глаза, вжимаясь в стену, стараясь стать частью штукатурки. Но она села за соседнюю парту. И на перемене, когда я сидел, уставившись в учебник и видя лишь разводы плесени на стенах своей комнаты, она коснулась моего плеча.

– Извини, у тебя нет ручки? Моя кончилась.

Ее пальцы были теплыми. Через куртку это тепло жгло кожу. Я молча протянул ей свою, старую, в царапинах.

– Спасибо, – она улыбнулась снова, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. – Я Надя.

– Женя, – прошептал я, и мой голос прозвучал как скрип ржавой двери.

«Она делает вид. Из вежливости. Скоро она поймет, кто ты, и перестанет тратить время», – бубнил другой я, но его голос впервые казался отдаленным, приглушенным этим внезапным теплом.

Она стала разговаривать со мной каждый день. Спрашивала про уроки, рассказывала смешные истории о своей предыдущей школе, делилась конфетами. Ее внимание было похоже на луч фонаря в темном подвале. Я слепился от него, не зная, как реагировать. Другой я строил теории: «Ее кто-то подослал. Она хочет посмеяться. Или ей просто скучно, и ты – диковинка, уродец, на которого можно поглазеть»

Но однажды она не пришла в школу. Я провел весь день в липком, холодном ужасе. Другой я торжествовал: «Вот и все. Она поняла. Надоело. Нашла кого-то получше». Я представлял, как она смеется где-то с другими, указывая в мою сторону. Головная боль сжала виски стальным обручем.

На следующий день она появилась, сияющая, с перевязанным запястьем.

—Сорвалась с велосипеда, – объяснила она. – Врач сказал, ничего страшного.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что я едва не задохнулся. Я понял: я боялся не ее насмешек. Я боялся ее исчезновения.

– Я… я думал, ты больше не придешь, – сорвалось у меня, и я тут же сжался внутри, ожидая насмешки.

Но она посмотрела на меня серьезно.

—Почему?

—Не знаю. Просто.

—Глупости, – она ткнула меня нежной рукой в плечо. – Я же обещала дать тебе ту книгу фантастики, помнишь?

В тот вечер я шел домой и не слышал шагов за спиной. Не видел теней в сумерках. Я чувствовал на плече легкое прикосновение ее пальцев. Дом встретил меня ледяным сквозняком. Мать молча помешивала кашу на плите. Но даже ее молчание не могло испортить этого странного, нового чувства. Оно было хрупким, как первый лед, и таким же опасным.

Другой я злился. «Она вьет из тебя веревки. Играет. Рано или поздно она дернет – и ты разобьешься».

Но я уже не мог остановиться. Я начал ждать этих разговоров. Ловил ее улыбки. Однажды она принесла мне свой плеер с наушниками.

—Послушай, это группа, о которой я тебе рассказывала.

Я надел наушники. Музыка обрушилась на меня водопадом из гитар и барабанов. Это был хаос. Но это был прекрасный хаос. Впервые звуки в моей голове не были моими. Они были чужими, живыми, и они заглушали шепот другого меня.

Мы начали гулять после школы. Сначала вокруг школы, потом в парке. Она говорила о звездах, о книгах, о том, как хочет уехать из этого города. Я молчал, боясь сболтнуть что-то не то, боясь спугнуть этот мираж.

– Ты какой-то очень тихий, Жень, – сказала она как-то, качаясь на скрипучих качелях. – Или я тебе надоела?

– Нет! – вырвалось у меня так громко, что она вздрогнула. – Просто… я не умею говорить так, как ты.

– А ты и не должен, – она спрыгнула с качелей и подошла ко мне. – Просто будь собой.

«СОБОЙ? – захохотал другой я. – А КТО ТЫ ЕСТЬ, ЖЕНЯ? ТЫ – Я. И БОЛЬШЕ НИКТО».

Но глядя в ее глаза, я почти мог поверить, что он ошибается.

Однажды мы забрели на заброшенную стройку на краю города. Залезли на самый верх недостроенного дома. С этой высоты город казался игрушечным, а наш частный сектор – скоплением спичечных коробков. Ветер трепал ее волосы.

– Красиво, – сказала она, вдыхая полной грудью.

—Да, – согласился я, глядя не на город, а на нее.

Она обернулась, и наш взгляды встретились. И тут случилось нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Она взяла мою руку. Ее пальцы мягко сплелись с моими. Ладонь была теплой, живой, настоящей.

– Ты мне нравишься, Женя, – тихо сказала она.

Мир остановился. Шепот другого меня превратился в оглушительный визг. «ЛЖЕТ! ОНА ЛЖЕТ! НЕ ВЕРЬ! ЭТО ЛОВУШКА!»

Но я видел ее глаза. В них не было лжи. Была лишь тихая решимость и какая-то печаль. Впервые за много лет я почувствовал что-то, что принадлежало только мне, а не другому мне. Хрупкую, дрожащую надежду.

– Я… ты тоже, – выдавил я.

Она улыбнулась, и ее улыбка была похожа на солнце, пробивающееся сквозь грозовые тучи. В тот миг я готов был поверить, что можно быть счастливым. Что можно вылезти из скорлупы собственного страха.

Мы спустились с той стройки, все еще держась за руки. Я провожал ее до дома, и она на прощание быстро, нежно, поцеловала меня в щеку.

Весь путь до своего дома я летел. Внутри пело. Другой я был тих, придавлен, побежден этим внезапным счастьем.

Но дом ждал. Как только я переступил порог, сырость и тишина обрушились на меня с новой силой. Мать сидела за столом и чистила картошку. Она подняла на меня глаза.

– Где пропадал? – ее голос был ровным, пустым.

—Гулял.

—С кем?

—С… с одноклассницей. С Надей.

Она отложила нож и внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым, пронизывающим.

—Не заводи себе глупых надежд, Женя. Все они в конце концов бросают. Помни, чья ты кровь.

Ее слова впились в меня, как ледяные иглы. Пение внутри стихло. Другой я медленно поднял голову и прошептал единственное слово, полное горького торжества:

«Видишь?»

Я поднялся в свою комнату, лег на кровать и уставился в потолок. Призрачное тепло ее прикосновения еще жило на моей коже, но его уже затягивало ледяной коркой материнских слов. Я был разорван надвое. Между светом, который сулила Надя, и тьмой, которая была моим домом. Моей судьбой.

И я с ужасом понимал, что тьма знала меня гораздо лучше. Она вырастила меня. Она была моей колыбелью. И, возможно, моей могилой.

Расщелина

Слова матери повисли в воздухе, густые и тягучие, как смола. «Помни, чья ты кровь». Они пропитали стены, смешались с запахом сырости и старого дерева. Я лежал, не в силах пошевелиться, пригвожденный к кровати этим двойным грузом – надеждой и проклятием.

Другой я не просто поднял голову. Он встал во весь рост, заполнив собой всю тишину комнаты. Его шепот был уже не едким шипением, а холодным, размеренным потоком, точившим камень моей воли.

«Она права. Ты думал, что одна улыбка, одно прикосновение могут стереть семнадцать лет? Это не грязь, которую можно смыть. Это шрамы. Это твоя плоть. Ты – сын человека, который сбежал. Ты – сын женщины, которая не может любить. Что ты можешь дать Наде? Свой страх? Своих призраков? Ты принесешь их в ее дом, в ее светлый мир, и они зарастят все, к чему прикоснутся. Ты уничтожишь ее улыбку. Превратишь ее в другую мать – уставшую, разочарованную, сидящую у окна в ожидании того, кто никогда не вернется».

Я зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить этот голос, удержать на щеке призрачное тепло ее поцелуя. Но он был сильнее. Он был прав.

На следующий день в школе я избегал Нади. Отводил взгляд, когда она пыталась поймать мой, делал вид, что погружен в учебник. Она подошла на перемене.

– Жень, ты чего вчера сбежал? Я хотела тебе еще кое-что показать.

Ее голос звенел, как колокольчик, но теперь он резал слух, напоминая о недосягаемости того мира, из которого он доносился.

– У меня дела, – пробормотал я, глядя на свои стоптанные кеды.

– Какие дела? – она наклонилась, пытаясь заглянуть мне в лицо. – Ты какой-то странный.

– Отстань, Надь! – вырвалось у меня с такой внезапной яростью, что она отшатнулась. Ее глаза расширились от удивления и боли.

Я видел, как по ее лицу проползла тень. Тень, которую я и бросил ей в лицо. Другой я с удовлетворением хмыкнул.

«Вот и все. Ты сделал ей больно. Быстрее, чем я думал. Это твоя природа. Ранить тех, кто подходит слишком близко».

Она не подходила ко мне до конца дня. Я видел, как она перешептывалась с другими девочками, бросая в мою сторону короткие, недоуменные взгляды. «Вот и началось, – бубнил другой я. – Скоро она расскажет всем, какой ты ненормальный. И они будут правы».

Но вечером, когда я, сгорбившись, шел домой, загребая ногами пожухлую листву, позади раздались быстрые шаги. Она догнала меня и встала на пути. Глаза ее горели.

– Что случилось? – спросила она без предисловий. – Вчера все было хорошо. А сегодня ты смотришь на меня, как на прокаженную.

Я попытался обойти ее, но она переступила, блокируя дорогу.

– Говори!

– Оставь меня, – просипел я. – Тебе же лучше будет.

– Это мне решать, что для меня лучше!

– Ты не понимаешь! – голос мой сорвался, в нем зазвенели давно копившиеся слезы. – Со мной что-то не так. Я… я не такой, как все. Мой дом… я… я приношу несчастье.

Она смотрела на меня, и гнев в ее глазах постепенно сменился чем-то другим. Не жалостью. Пониманием?

– Ты про свою маму? – тихо спросила она. – Или про то, что ребята в школе говорят?

Я молчал, сжимая кулаки. Сказать ей про другого себя? Она подумает, что я сумасшедший. Окончательно и бесповоротно.

– Жень, – она осторожно коснулась моего рукава. – Я не знаю, что там у тебя дома творится. Но вчера, на стройке… это был ты. Настоящий. И он мне нравится.

«ЛЖЕТ!» – завопил другой я, но его крик был слабее, приглушенный упрямством в ее глазах.

– Он ненадолго, – честно сказал я. – Его почти никогда не бывает.

– Тогда я подожду, – она пожала плечами. – Пока он снова не появится.

Она развернулась и ушла, оставив меня стоять на тротуаре в состоянии полного смятения. Она не отступила. Она не испугалась. Она сказала, что будет ждать. Другой я яростно рылся в своем арсенале, пытаясь найти новые аргументы, но я впервые за долгие годы позволил себе усомниться в его непогрешимости.

Эта маленькая трещина в его власти дала мне сил продержаться несколько дней. Я снова начал разговаривать с Надей, хотя делал это осторожно, с оглядкой, как бык на привязи, чувствующий колючую проволоку. Мы больше не гуляли на заброшенных стройках, а просто сидели на скамейке в школьном дворе после уроков. Иногда она брала мою руку в свою, и на несколько минут шепот умолкал, вытесненный простым, теплым молчанием.

Однажды она сказала:

– Знаешь, а у нас дома тоже не все гладко. Родители вечно ссорятся. Папа пьет. Иногда мне кажется, я сойду с ума, если еще одну ночь послушаю, как они орут на кухне.

Она говорила это без драмы, просто как о факте. И это поразило меня сильнее всяких признаний. У нее, у этого солнечного человека, тоже был свой темный угол. Своя трещина в стене.

Я посмотрел на нее, и впервые не как на спасительницу, сошедшую с небес, а как на такого же, как я, запутавшегося и напуганного человека, который просто ищет немного тепла.

«– Я понимаю», – сказал я. И это была правда.

В ту ночь дом казался чуть менее враждебным. Скрипы половиц были просто скрипами. Тени – просто тенями. Другой я сидел в углу моей комнаты, сгорбленный и тихий. Он не шептал, а лишь изредка бормотал себе под нос обрывки старых проклятий. Он терял силу. И он это знал.

Но тьма никогда не сдается без боя.

Как-то раз мать уехала на сутки в соседний город, за какими-то документами. Я остался один. Впервые в жизни – совершенно один в этом старом, дышащем скрипами доме. Первые часы были райскими. Я ходил из комнаты в комнату, включал свет везде, где хотел, даже на кухне слушал музыку с Надиного плеера. Тишина была не гнетущей, а мирной.

Но с наступлением ночи все изменилось.

Я лег спать, но заснуть не мог. Без привычного звука материнского дыхания за стеной дом будто ожил. Скрипы на чердаке стали громче, настойчивее. Шуршание в подполе – злее. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по мне ползут мурашки.

И тогда я услышал новый звук. Не скрип. Не шорох. А тихий, мерный стук. Словно кто-то осторожно, но настойчиво стучит костяшками пальцев по дереву. Стучали в мою дверь.

Сердце ушло в пятки. Я не дышал.

– Мама? – прошептал я, зная, что это не она.

Стук повторился. Терпеливый, настойчивый.

Я медленно, крадучись, поднялся с кровати и подошел к двери. Рука дрожала, когда я взялся за холодную ручку.

«Не открывай, – взмолился другой я, и в его голосе впервые послышался страх. – Не открывай, Женя. Это ОН».

Но любопытство, тот самый древний, самоубийственный инстинкт, оказался сильнее. Я повернул ручку и рывком распахнул дверь.

В коридоре никого не было. Только густая, непроглядная тьма, пахнущая пылью и холодом. Я сделал шаг вперед, всматриваясь.

И тут из темноты прямо передо мной выплыло бледное, расплывчатое лицо. Без глаз. Без рта. Просто белесое пятно, искаженное немым ужасом. Оно повисло в воздухе, в сантиметре от моего носа.

Я отшатнулся с такой силой, что ударился спиной о косяк двери. Крик застрял в горле. Я захлопнул дверь и бросился на кровать, натянув одеяло с головой. Сердце колотилось, выпрыгнуть из груди.

Стук повторился. Прямо над изголовьем, по стене.

Тук. Тук. Тук.

А потом голос. Тот самый, что я слышал лишь в кошмарах. Тихий, сиплый, без интонации.

– Сынок…

Это был голос отца.

Я не спал до самого утра. Сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на дверь, сжимая в руке старый перочинный нож, найденный в столе отца. Стук и тот голос больше не повторялись, но я чувствовал Присутствие. Оно стояло за дверью. Ждало.

С рассветом оно исчезло. Но я знал – оно вернется.

Когда мать вернулась, я, бледный и трясущийся, попытался рассказать ей.

– Папа… он был здесь. Вчера ночью. Он стучал в дверь. Он назвал меня сынком.

Она остановилась на пороге своей комнаты и медленно обернулась. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Лишь странная, почти что удовлетворенная усталость.

– Домовой, – сказала она, как отрезала. – Не выдумывай. И не зли его понапрасну.

И она ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Но я видел. Я видел мимолетную искру в ее глазах, когда я произнес «сынок». Не страх. Не сочувствие. А что-то иное. Почти… признание.

Другой я, который всю ночь дрожал от ужаса, теперь медленно поднялся с колен. Его шепот был тихим, но полным новой, страшной уверенности.

«Она знает, Женя. Она всегда знала. Это не домовой. Это не призрак. Это сам дом… или то, что он в себе хранит. И она вступила с ним в сговор. Она позволила ему остаться. Она позволила ему расти в тебе. Потому что ты – его единственная пища. Его единственная связь с этим миром. Ты не сын Сергея. Ты сын этого дома. И он пришел за своим наследством».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.