Внук котриарха

Знамение

Шум из Египетского зала разносился по всему этажу. Возбужденные и радостные охи, вздохи, пришепетывания и восклики летали меж арочных сводов, удваивались, отталкиваясь от стен, сшибались друг с другом на пологих ступенях, словно споткнувшись о невидимую завесу, и взмывали ввысь к самому потолку. Взоры всего многочисленного и разноплеменного собрания были обращены в угол, откуда по всему залу огненными мухами разлетались жужжащие искры. Мумия, откинувшая крышку саркофага и присевшая, чтобы лучше созерцать происходящее, то и дело отмахивалась от огоньков, цепляющихся за облачение черными грязными лапками. Множество кошек, соскочивших со своих постаментов, барельефов, ваз и кувшинов, сгрудились на полу у ног огромной черной кошки, каждое движение которой порождало новый выплеск искр, закручивающихся в смерчи и разлетающихся по залу.

Мут-Сохмет, это была именно она, величественно и грозно оглядывала внимающее ей собрание, время от времени поглаживая рукой лицо, будто проверяя, на месте ли материализовавшийся нос, не исчез ли снова, то есть достаточно ли она хороша, не посмеет ли кто-нибудь усомниться в ее безусловной красоте и силе. Священная кобра на ее голове подняла голову и воинственно раздувала капюшон, демонстрируя немедленную готовность к нападению.

Только одна-единственная кошка, самая красивая и изящная, со сверкающим синим скарабеем во лбу, не склоняла головы и не прижимала ушей. Она даже не сошла со своего помоста и слушала Мут-Сохмет с внимательной и лукавой улыбкой. Впрочем, ее витрина находилась как раз за углом одного из сводов и в поле зрения Сохмет не попадала.

– Час настал, – звучный голос Мут-Сохмет, до краев налитый горячим металлом, на каждом выдохе и рождал те самые искры, заставляя внимавших пригибать головы, чтобы жар не опалил шерсти и не ожег глаз. – Я чувствую, как во мне прибывают силы. Завтра черное полнолуние, это мое время. Дворец будет наш. Чары кэльфов развеются, все они погибнут – в железе и воде, оставшихся на месте этих стен, они не способны жить. Останемся только мы, вечные великие и единственные хозяева этого мира и всех прочих миров. Слышите? – она внимательно оглядела разномастные склонившиеся перед ней затылки, – больше никто и никогда не сможет сходить с картин, создавать фантомов, перевоплощаться. Да и самих картин больше не будет! – Мут-Сохмет хохотнула, словно провела топором по камню, – эрмики – глупая стая – нам не помеха. Выжившие встанут в наши ряды, им все равно, кому служить за жратву. Потом они все равно передохнут – кастраты не могут оставлять потомства. И тогда я призову крысиного короля. О, это будет настоящий апокалипсис! Крысиный король – самая мощная технология извращения сознания. Не надо войн, не надо землетрясений. В мире людей исчезнут ориентиры, которые они называют смешным словом «мораль», свой начнет предавать своего, потом они просто пожрут друг друга! Как сошедшие с ума крысы. И тогда, наконец, мы сделаем то, что не удавалось триста лет. Хотя… что такое триста лет для вечности? Глоток крови, не более…

– А тот, кто должен прийти, он умрет? – Красивая кошка со скарабеем, наконец, спрыгнула с помоста и подошла ближе. Испуганная толпа расступилась, пропуская, и отодвинулась чуть дальше от трона, освободив просторный пятачок для красавицы.

– Ты опасаешься за него, Баст? – Мут-Сохмет засмеялась, и с вздрогнувших величественных сводов просыпалась белая пыль, припорашивая согбенные спины, промытые витрины, саркофаги, статуи. Черные и розовые шестиугольные плиты пола в главном проходе мгновенно сравнялись с цветом близлежащих серых. В приглушенно освещенном зале стало намного светлее, как после внезапного снегопада в городе хмурым осенним утром. Мут-Сохмет дождалась, когда перестанет обреченно звякать стекло, приосанилась. – Все предопределено. Он будет жить как обычный кот. Эрмики вполне разберутся с ним. О, это будет многосерийная драма, блокбастер, триллер, конец которого известен. И даже ты, Баст, уже ничем не можешь этому помешать. Тебе нужны доказательства? Вот, посмотри.

Мут-Сохмет грациозно повела коленями, и на тугих складках ее обтягивающего черного платья мигнули красные искорки, крошечные, живые, похожие на капельки свежей горячей крови.

Красотка со скарабеем подошла еще ближе, принюхалась. Видно было, она совсем не боится грозной Мут-Сохмет. Длинным грациозным движением Баст взлетела на ее левое плечо, сдвинула лапой ленту трехчастного парика и принялась что-то шептать прямо ей в ухо. Остальные кошки отошли в середину зала и стали обсуждать только что услышанную речь. Черные, белые, серебристые, бронзовые, полосатые, черепаховые, пушистые и почти бесшерстные, длинноухие и гладкоголовые – вряд ли кому-нибудь и где-нибудь доводилось видеть такое количество разномастных и разновеликих кошек. Большинство из них были нарядно украшены бусами, диадемами, брошами, на некоторых сверкали богатые ошейники – символ принадлежности хозяину. Впрочем, для Египетского зала в таком количестве кошек как раз не было ничего удивительного.

Кошка в Древнем Египте слыла животным священным, почитаемым и уважаемым. Еще неутомимый Геродот удивлялся, что кошке не только принято уступать дорогу, но и при пожаре египтяне спасают в первую очередь ее, как самое ценное, а уж потом выносят, если успеют, домашний скарб. За убийство кошки, даже нечаянное, – смерть. Кошку холили, лелеяли, оберегали. Если же она умирала, в знак траура все домочадцы семьдесят дней обрезали волосы и выщипывали брови. Кошка считалась безусловным божеством – священным существом, отвечающим за плодородие и деторождение. Ни одно животное не имело столько храмов и мест для поклонения, как кошка. Флешмобы перед храмами с пением, музыкой, плясками в честь священных кошек собирали до миллиона человек! Поэтому жалкие сборища на Дворцовой с сотней-другой дрыгающихся и жеманничающих переростков вызывали у обитателей Египетского зала лишь саркастические ухмылки.

Один из воинов 28-й династии с разрисованной стелы как-то рассказывал соседям о поражении египетского войска исключительно из страха навредить кошкам.

В 525 году до новой эры персидский царь Камбиз с огромным войском двинулся на завоевание Египта. Возле укрепленных стен города Пелусия персы встали: сверху на них летели тучи стрел – ни укрыться, ни увернуться. Супостаты чуть было не повернули обратно, но тут Камбиз обратил внимание, что на левом фланге большой кусок земли не обстреливается – лучники стараются это место миновать. Пригляделся и увидел там несколько кошек. «Эврика»! – вскричал Камбиз и тут же, подлый безбожник, приказал своим бойцам отловить в округе всех кошек и в момент наступления держать этих невинных перед грудью как щиты. Египтяне, конечно, по кошкам стрелять не могли. Ну и… На сто двадцать лет попали. Камбиз стал владыкой долины Нила, основал 27-ю династию, творил что хотел. Хотя все равно поплатился: когда вконец оборзевшие оккупанты стали вершить надругательства над кошками и разрушать их храмы, народ восстал. Восстание Амиртея так с тех пор и зовется кошачьим.

Кошек увековечивали на барельефах, статуях, в украшениях, им посвящали баллады и песни. Боготворили! И конечно же кошки Египетского зала, прибывшие сюда из самых разных храмов, гробниц и святилищ, об этом своем исключительном положении знали и помнили, как и о том, кто такая Мут-Сохмет. Могущественная дочь Солнца, повелительница войны, огненных ветров и смертоносных стрел, властительница болезней, бедствий и эпидемий, насылающая их на людей в наказание за вероотступничество, ложь, предательство. Символ великих испытаний и вселенского ужаса.

Красотка со скарабеем все еще сидела на плече Мут-Сохмет, поглаживая лапой парик и что-то нашептывая в ухо. Сохмет слушала отстраненно, будто из вежливости, потом вдруг резко дернула плечом, однозначно указывая красавице, что аудиенция окончена, и снова обратилась к присутствующим.

– Надеюсь, большинство понимает, что бывает с теми, кто противится воле Сохмет? Сейчас каждый из вас должен вспомнить и рассказать присутствующим о каком-нибудь из моих подвигов. Писарь, – она кивнула на барельеф с застывшим в раболепном страхе мужчиной, – составит список желающих. Кто первый?

После секундного замешательства кошки стали выстраиваться в очередь, демонстрируя готовность к исполнению приказа, но по тому, как настойчиво и упорно они пытались уступить место друг другу, толкаясь и расшаркиваясь, любой бы понял: первым быть не хочет никто.

В момент этой суматохи у лестницы, ведущей в верхние помещения дворца, едва заметно колыхнулся воздух, будто ветерок, возникший у нижней ступени, метнулся наверх невесомым кошачьим хвостом, крутнулся легким вихорьком на повороте и истаял в темноте длинного коридора. Через секунду тот же ветерок всколыхнул мелкие соринки другой лестницы, сквознячком втянулся в малый тронный зал, долетел до помоста и, собравшись в колкий воздушный пучок, превратился в крошечного человечка.

Каста прикасаемых

На лекторий в большой кошачий подвал собралось сегодня рекордное число желающих. Вряд ли из-за проснувшейся тяги к знаниям, скорее из-за непрекращающегося ливня за окном. Кому охота вымокнуть? Тут же всегда тепло, сухо и вполне комфортно. Начальство сюда заглядывало крайне редко, что радовало не столько самих котов, сколько эрмитажных кошатников: по приказу директора была установлена жесткая численность четвероногих – не более пятидесяти особей, находилось же их тут минимум раза в два больше. Разве уследишь? Сосчитать и то сложно: поди-ка, собери их всех в одном месте для переклички! К местным частенько посторонние в гости наведываются – сначала, вроде, просто отогреться или подхарчиться, потом приживаются, глядь – уже в доску свой, не выгнать. А то и добропорядочные горожане домашнего питомца – больного или просто надоевшего – подкинут.

С одной стороны, директор прав: территория хоть и большая, но ограниченная. А у котов в крови отстаивать свои права на место под солнцем, в данном случае – под дворцовой крышей. Летом понятие «территория» весьма условно, в подвал кошки возвращаются нехотя – на вольном воздухе да на мягкой травке куда приятнее время проводить, тут тебя и угостят, и погладят, и слово приветное скажут, но когда город накрывает непогода, деваться кроме подвала некуда. И тогда начинаются те самые войны за территорию. Результат – разодранные морды, порванные уши, исцарапанные бока. Кошатники, сами коты именуют их котофанами, обходя подопечных, собирают раненых и транспортируют к ветеринарам – на лечение.

Главная из котофанов, самая уважаемая – Галя, по должности – художник-реставратор, по жизни – кошачья мама. Видно, одну из прошлых жизней сама провела кошкой. За день по несколько раз обежит все подвалы. И приголубит, и приласкает, и вкусняшками угостит. Вторая по значимости – Ира, ветеринар. Приходит раз в неделю, если локальных войн не случилось, осматривает глаза, уши, зубы, мажет, капает, массирует. И хоть Ира тоже вполне уважаема, коты все равно доверяются ей с большой опаской: мало ли что! Каждый помнит, как закончился один из прошлых визитов к доброму доктору: явился на осмотр полноценным котом или вполне дееспособной кошкой, а тут – укол, беспамятство, и все! Вся кошачья радость отныне лишь в воспоминаниях. И тогда уже тем более деваться некуда: Эрмитаж – дом родной.

Хоть коты и любят котофанов, но все же с нетерпением ждут конца рабочего дня – свобода!

Сегодня кроме законных обитателей Большого Кошачьего подвала послушать лекторий явилась делегация из Кухонного двора. Образовательный вечер почтили своим редким присутствием и представители Старого Эрмитажа – обитатели Малых подвалов, прилегающих к Большому двору. Дворцовая элита с бельэтажа, как водится, мероприятие проигнорировала.

Пока Снотра готовилась к выступлению и создавала фантомы наглядных пособий, кошки лениво переговаривались, делясь немногочисленными по случаю непогоды новостями.

Мартин, Трофим и Василий жаловались друг другу, что третий день пропускают фотосессии, и, скорее всего, если дождь продлится еще несколько дней, в городе совершенно прекратятся свадьбы: кто ж захочет жениться, когда невозможно сделать ни одного приличного свадебного фото? Фотографы потеряют в заработке, молодожены – в счастье, ведь только последней мыши неизвестно, что для счастья на свадебной фотографии непременно должен присутствовать кот. Мартин. Или Трофим. Или Василий. Неважно, кто из троих, они все одинаково хорошо смотрятся – профессионалы! Котофанам, конечно, это не очень нравится, наверное, просто завидуют, кому нужны на фото незнакомые человеческие лица? Кот – другое дело. Он всегда кстати, потому что – на счастье.

Ветеран Большого Кошачьего, Тихон, вечно улыбающийся ввиду полного отсутствия зубов, любовно вылизывал вяленый рыбий хвост.

Поутру, когда большинство соплеменников еще дрыхли, он интуитивно улучил крошечный сухой промежуток меж порциями ливня и выскочил во двор. Вернее, вышел. Бегать Тихон не очень горазд – старые раны. Четырнадцать лет назад котофанка Галя нашла его без сознания, с перебитым хребтом, у эрмитажного шлагбаума. После серьезной операции и не менее серьезного лечения страдалец вполне оклемался и даже попробовал верховодить. Особого сопротивления не встретил, как и особого поклонения, на том и успокоился. Котофанку Галю с тех пор обожал и справедливо считал в дворцовой иерархии самой главной, уж во всяком случае, куда главнее директора.

Поскольку сегодня он оказался возле рабочего места Гали единственным, она, погладив крестника, одарила его целой вяленой рыбкой, невероятного вкуса и запаха. Голову деликатесу Тихон отгрыз сразу, хребет и пузо решил откушать подальше от подвала: мало ли, из своих кто выйдет, тогда что, делись? Залез под портик Атлантов, присел за ступню и позволил себе огромное удовольствие. Хвостик же специально оставил для Сони – кошки болезненной и чувствительной, то есть духовно близкой. Конечно, для Сони он не пожалел бы и большего кусочка, но ей нельзя – после чумки бедняжка мучается печенью. Сейчас, он видел, Соня очень хочет к нему пробраться, но боится по пути оказаться между вновь что-то выясняющими Бихаром и Гоа.

Чего два этих драчуна поделить не могут, никому не ведомо. Котофаны уже их и по разным подвалам разводили, и строжили, и наказывали, Гоа даже к элите как-то отправили – бесполезно. Бихар тут же прискакал: соскучился! Вместе тесно, врозь – никак. С утра не подрались – день насмарку. Шрамы не успевают залечивать.

Пуша из Собачьего двора явился в одиночку. Васька остался сторожить унитазы. В Собачьем тупике котов всего двое и живет, места маловато, да и не пускают они чужаков. Унитазы – числом три – собственный Васькин и Пушин музей. Местный сантехник притащил сюда отслужившие гигиенические изделия и придал им вид современных произведений искусства – недавней Манифесты насмотрелся: унитаз-фонтанчик, унитаз-клумба, унитаз-телевизор. Получилось «реди-мейд» и инсталляция в одном флаконе. Наисовременнейший уголок Эрмитажа. Посетители тут бывают исключительно просвещенные, способные оценить талант и креативность автора. Вход бесплатный. Но Пуша с Васей, как хранители и, что важно, сопутствующие главной экспозиции арт-объекты, всегда могут рассчитывать на внимание и ласку. С пояснениями не лезут, платные экскурсии втюхать не пытаются: ходи, смотри, наслаждайся, вникай. Ну а в качестве благодарности за приобщение к прекрасному можешь хранителей угостить. Кусочком сыра, колбаской, йогуртом. Что имеешь, то и отдай. Не жадись.

В углу под теплой трубой у лежанки инсультницы Пуськи сгрудились главные дворовые сплетницы – Катька, Гюльчатай, Мадонна, Принцесса и Синеглазка. Их квартиры в подвале Старого Эрмитажа, вход через Большой двор, мимо местного секс-символа – статуи лучника. Девчат там живет много, иногда даже они вполне мирно сосуществуют. Пока Рубик не явится. Этот Рубик – исчадие ада, ревнивец, каких свет не видал. Стоит какой из кошек потереться о лучника или мяукнуть ему в ухо, забравшись на плечо, Рубик неистовствует. Принимается гонять всех наличествующих. Бьет лапами, кусает за хвосты, теребит за холки. Ощущает себя владыкой гарема, не иначе. На лекторий Рубик не явился, оставшись дома присматривать за распутницами и составлять план мести сбежавшей без его вельможного дозволения пятерке. Об этом как раз кошки и рассказывали Пуське, испрашивая у нее совета, как сжить со свету распоясавшегося котяру.

Словом, дворовые собрались не все, но в изрядном количестве.

Снотра строго оглядела присутствующих, постучала хвостом, призывая к тишине.

– Начинаем. Все ли выполнили домашнее задание?

– Какое? – искренне удивился Трофим, прогулявший прошлый урок ввиду крайне уважительной причины.

Свадебная компания, уже вдоволь нафотографировавшаяся днем, решила пойти на ночные съемки, и счастливый жених на всю набережную требовал подать к столу (походную самобранку умело накрыли прямо на парапете) ТОГО САМОГО кота. Тем самым был Трофим. Услышав зазывные вопли, он не преминул явиться – работа есть работа. Невеста нацепила на него надоевшую фату, жених взял на руки, предварительно отогнав новоявленную супругу: куда лезешь? Не видишь, я уже с невестой!

Фотосессия проходила бурно и эффективно. Трофим вдоволь накушался икры, слизывая ее с бутербродов, отведал ветчинки и буженинки, от настойчиво предлагаемого вискаря наотрез отказался: на работе не пью – и залакировал дружеский ужин солидным ломтем малосольной семги. Домой едва дошел – тяжеловато, зато вернулся, как и был на празднестве, в фате. Благо вечер к тому времени серьезно перешел в ночь, и на волочащийся по асфальту аксессуар никто из редких прохожих не наступил.

После столь тяжелого рабочего дня было не до искусства. Трофим зарылся в белую пену фаты и уснул. Утром, пробудившись, понес фату в подарок своей давней симпатии – рыженькой Морковке, но по пути был перехвачен разгневанным Рубиком.

Вступать в бой Рубик не рискнул, субординацию понимал: Трофим – не кошка, можно огрести по полной программе, а если еще и Василий с Мартином на подмогу явятся… Да, драться не стал, но от собственной подлой натуры куда денешься? Прыгнул, выхватил фату – и деру. Трофим рванул за ним, догнал, сцепились. Беспризорная фата немножко поскучала рядом, а потом раз – и взлетела. И не куда-нибудь, на самую крышу, полетала, выбирая, куда приткнуться. И пристроилась на самую красивую голову – к Афродите. Афродита обрадовалась нечаянному подарку, за пальцы зацепила, чтоб ветер не отнял.

Через пару часов вокруг Эрмитажа образовалась толпа, на набережной даже движение встало: «Чудо! Чудо! Смотрите! Афродита в фате! Это знак!»

К чему этот знак, что несет, никто почему-то даже предположить не попытался. Просто радовались. Любовались. Пока полиция не разогнала.

Директор целое расследование учинил: как фата на скульптуре оказалась? Неужели снова руферы? Охране влетело, крышу несколько часов на предмет повреждений обследовали.

А к вечеру в «Инстаграме» появились свадебные фотки. И на них – Трофим в той самой фате. Во-первых, стыдно: все-таки кот, не кошка. Во-вторых, свадьба с мужчиной, еще более неприятное событие – несмотря на давнее членосечение, Трофим считал себя натуралом. В-третьих, фотографии увидела котофанка Галя и все поняла. Вытащила Трофима за шкирку из подвала, заперла у себя: никаких фотосессий целую неделю. Наказан.

Потому Трофим о домашнем задании и не знал. Зато Снотра хорошо знала историю про фату и не удержалась:

– Даже некоторым молодоженам не помешает небольшая толика знаний, чтобы было что детям передать.

Ляпнула, конечно, про детей – не подумав. Трофим же был уязвлен в самое нутро…

Кошки завертели головами: о каких молодоженах речь? У кого это тут могут быть дети? Трофим оскорбление стерпел, сделал вид, что тоже не понял. Хорошо, шерсть пока не подводит, густющая, не то все бы увидали, как в краске зашелся.

– Ну так что? – еще строже поинтересовалась Снотра.

Домашнее задание на этот раз было предельно простым: всего-то и требовалось – навестить котофанку Галю и взглянуть на картину, висевшую на стене. Матисс. «Танец». В отличие от громадной эрмитажной, эта репродукция раскрывала истинную суть картины, доступную лишь самому художнику да немногим посвященным: вместо мускулистых мальчиков на ней танцевали плотоядные коты.

– Мы ходили! – крикнули Гюльчатай и Синеглазка.

– Я уже сто раз видал, – сообщил Мартин.

– А я двести, – хвастанул Бихар.

– Врет, – радостно заложил Гоа. – Его Галя к себе не пускает.

Бихар тут же вломил доносчику лапой, тот в долгу не остался. Однако привычной драки не случилось: хвост Снотры прочертил в воздухе резкую черту, и коты мячиками разлетелись по разным сторонам прохода.

– Еще один такой случай – превращу в мышей, – пригрозила Снотра.

– Уж и пошутить нельзя, – немедленно сдался Бихар. – Мы же играем.

– Мне очень, очень понравилось это произведение, – проникновенно проговорил Гоа. – Я бы сказал, это величайшее творение мастера.

– Отлично, Гоа, – похвалила Снотра. – Скажи, дружок, сколько котов там танцует?

Кошки захихикали, Гоа смутился, занервничал.

– Да он же считать не умеет! – выкрикнул Бихар. – Это все знают!

– Вот как? – поразилась Снотра. – Значит, следующий урок посвятим арифметике. А сегодня поговорим о современной живописи, – развернула к кошкам один за другим три живописных фантома. – Начнем.

– Извините, – возник в дверях встревоженный кот необычного камуфляжного окраса, в просторечье именуемого черепаховым. – Снотра, тебя срочно вызывают в Тронный зал.

– Что за спешка? У меня урок. Позже. – Снотра недовольно взглянула на нарушителя, немедленно признала в нем кэльфа Богарди из службы безопасности. – Что-то случилось?

– Да… Нет… – тот смешался. – Скорей, все уже собрались.

– Я отлучусь ненадолго, – Снотра оглядела умирающих от любопытства котов и кошек. – Но это совершенно не значит, что вы можете проводить время в праздности. Прошу внимательно изучить представленные работы. Матисс, Шагал, Сезанн.

Военный совет

– Ну что? – накинулись на запыхавшегося малютку присутствующие, занявшие все пространство тронного возвышения. На первый ошарашенный взгляд могло показаться, что кто-то вывалил на помост склад отдела кукол игрушечного магазина. На самом же деле это были вполне живые люди, только очень маленькие, ну примерно такие, если б смотреть на обычную толпу сквозь уменьшающие окуляры бинокля. Впрочем, если приглядеться совсем уж пристально, то можно было заметить, что полностью людской внешностью обладали не все. У некоторых человеческие тела венчали красивые кошачьи головы, у других, наоборот, переведи взгляд с чудной красоты лиц, не поверишь глазам: все остальное – кошачье, грациозное, изящное, но – кошачье. Третьи же вообще – совершеннейшие кошки.

На алом бархатном троне, поставив ноги на перекладину и подперев щеку кулачком, в темно-синем строгом костюме сидела женщина. Шонхайд, главная кэльфиня.

– Снотра? Позвал?

– Я уже здесь, – отозвалась от двери вошедшая в этот момент Снотра, уже совсем не кошка, как недавно в подвале, а золотоволосая крошечная кэльфиня, ростом меньше большинства присутствующих, в черных брюках и черном же свитере.

– Друзья, – обратилась к собранию Шонхайд, одним своим словом гася искры вопросов, которые уже достаточно накалили воздух в зале. – Прежде чем мы начнем наш совет, определимся: в каком виде проводим собрание. Как помните, закон предписывает кэльфам во время серьезных обсуждений иметь единый вид, чтобы не отвлекаться на частности. Итак, – она улыбнулась, – снимаем шубы и шапки, жарко.

Несколько секунд в зале раздавалось легкое шуршание, словно ветерок играл конфетными фантиками, над некоторыми ступенями помоста появился серебристый дымок. Когда же все стихло и рассеялось, оказалось, что кошачьи головы и тела исчезли, и теперь все пространство помоста занимают светловолосые, синеглазые, красивые и очень молодые на вид крошечные люди. Жесты, повадки, выражения их лиц однозначно говорили – это вовсе не дети. Джинсы, свитера, платья, юбки – привычная городская одежда, только очень хорошего качества, явно не из китайско-турецких бутиков. Общим у присутствующих было одно – обмотанные вокруг шеи шарфы – дымчатые, переливающиеся, меняющие цвет в зависимости от настроения хозяев. Сейчас все они мерцали приглушенно-серым в черный отлив траурным светом.

– Отлично, – оглядела зал красавица с трона и кивнула взволнованному человечку: – Продолжай, Роб.

– Ее колени, – кэльф все еще задыхался от бега, – они краснеют… Беды не миновать.

– Надо идти к котрифею. Другого выхода, похоже, нет.