Платиновая книга фанфиков

Дочь волшебников

Тьма в поместье Малфоев сгущалась не только в углах, затянутых паутиной, но и в самих душах его обитателей. Однако для Беллатрисы Лестрейндж эта тьма была родной стихией, воздухом, которым она дышала. И центром этой вселенной был он — Тёмный Лорд.

Иногда, когда ночь становилась особенно глухой, а дела Пожирателей Смерти на время затихали, Волан-де-Морт призывал её к себе. Это не были приказы или совещания. Это были тихие, почти интимные моменты, которых удостаивалась только она. Он мог часами молчать, глядя в огонь камина, а она сидела у его ног, словно верная гончая, готовая поймать любой его взгляд, любое движение. В эти мгновения она чувствовала не страх, а пьянящее единение. Он говорил с ней о силе, о чистоте крови, о вечности, и его шипящий голос проникал ей под кожу, становясь частью её самой. Для Беллатрисы эти приглашения были высшей наградой, доказательством её исключительности и безграничной преданности.

И однажды эта преданность принесла плоды.

Сначала она не поверила. Мысль была настолько кощунственной и одновременно восхитительной, что Беллатриса гнала её прочь. Но тело не обманешь. Внутри неё, в самом центре её существа, зародилась новая жизнь. Жизнь, несущая в себе кровь величайшего волшебника всех времён.

Её безумие обрело новую, светлую грань. Она ходила по мрачным коридорам поместья, и на её лице играла блаженная, пугающая улыбка. Она гладила свой живот, скрытый под складками тёмного платья, и шептала ему слова, которые никогда не произнесла бы вслух. Она говорила с наследником Тёмного Лорда. Нарцисса смотрела на сестру с тревогой и отвращением, но молчала. Никто не смел задавать вопросы.

Беллатриса гордилась. Эта тайна была её сокровищем, её главной победой. Она, именно она, была избрана, чтобы продолжить его род. Она подарит ему бессмертие не только через крестражи, но и через живую кровь. Радость её была дикой, первобытной, похожей на восторг хищника, загнавшего добычу.

Роды были тайными и тяжёлыми. В уединённой комнате, под присмотром верного Рудольфуса, который принял эту новость с мрачной покорностью, на свет появилась девочка. Крошечное создание с пушком серебристых волос и пронзительными глазами, в которых уже сейчас угадывалась недетская глубина.

Беллатриса назвала её Дельфини, в честь созвездия Дельфина — так же, как и многих в её роду Блэков. Но для неё это имя имело и другой смысл: Дельфийский оракул, пророчица. Она верила, что её дочь станет вестницей новой эры, которую установит её отец.

Самый страшный момент настал, когда она, дрожа от волнения и слабости, принесла дитя к нему. Волан-де-Морт сидел в своём кресле, похожий на изваяние из бледного мрамора. Его красные глаза безразлично скользнули по свёртку. На мгновение в сердце Беллатрисы застыл лёд. Что, если он отвергнет её?

Что, если сочтёт это слабостью, недостойной помехой на пути к власти?

Он не произнёс ни слова, лишь протянул длинную, белую руку. Беллатриса, затаив дыхание, вложила ему в руки драгоценную ношу. Тёмный Лорд опустил взгляд на крошечное личико. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Казалось, прошла вечность.

И вдруг произошло нечто невероятное. Маленькая Дельфи, не издав ни звука, не заплакав, открыла глаза и посмотрела прямо на него. Её взгляд был не младенчески-бессмысленным, а на удивление сфокусированным и осознанным. В этот самый миг на столе рядом с креслом Тёмного Лорда треснул и рассыпался в пыль хрустальный бокал. Сам по себе. Беззвучно.

Волан-де-Морт замер. Его алые глаза сузились, в них промелькнуло нечто похожее на удивление, а затем — на интерес. Он почувствовал это. Неконтролируемый, стихийный выброс магии. Чистой, необузданной силы, которая не подчинялась ни логике, ни обучению. Это была врождённая мощь, наследие Слизерина, текущее в его собственных венах. Он увидел в этом крошечном существе не просто ребёнка, а отражение самого себя — своего потенциала, своего величия.

На его тонких губах медленно проступило подобие улыбки — зрелище куда более пугающее, чем любой приступ ярости.

«Она сильна», — прошипел он, и голос его был похож на шорох змеиной чешуи. Он не смотрел на Беллатрису, его взгляд был прикован к девочке. «В ней течёт моя кровь. Моя сила».

Сердце Беллатрисы забилось в бешеном, триумфальном ритме. Это было больше, чем признание. Это было утверждение. Он не просто принял дочь, он увидел в ней ценность, увидел продолжение своего наследия.

«Она будет великой», — выдохнула Беллатриса, и в её голосе смешались благоговение и фанатичная гордость.

«Она будет той, кем я прикажу ей быть», — холодно поправил Тёмный Лорд, но не отдал ребёнка. Он продолжал держать Дельфи, изучая её, словно редкий и могущественный артефакт. Он увидел в ней не только дочь, но и идеальное оружие, живой символ своего бессмертия, который однажды сможет служить ему.

Он поднял взгляд на Беллатрису, и в его красных глазах она впервые за долгое время увидела нечто, похожее на одобрение. Не за её преданность, не за её жестокость, а за этот дар. За то, что она смогла дать ему то, о чём он сам никогда не думал просить — наследницу его магии.

«Спрячьте её, — приказал он, наконец возвращая свёрток матери. — Никто не должен знать. Мир ещё не готов к пророчеству, которое она несёт. Её время придёт».

Беллатриса прижала дочь к себе, чувствуя, как её сердце переполняет неистовая, почти болезненная радость. Слова Тёмного Лорда были для неё священным заветом. "Никто не должен знать". Эта тайна стала ещё одним звеном, связывающим её с ним, делая её хранительницей его самого сокровенного сокровища.

Дельфи была спрятана. Её детство прошло вдали от глаз Пожирателей Смерти, вдали от любопытных взглядов, которые могли бы разгадать её происхождение. Беллатриса лично следила за каждым её шагом, за каждым вздохом. Она обучала Дельфи не только основам магии, но и философии Тёмного Лорда, его видению мира, его величию. Девочка росла в атмосфере абсолютного поклонения своему невидимому отцу, чьё имя произносилось с благоговением и трепетом.

Дельфи была необычным ребёнком. Она не плакала, как другие дети, не капризничала. Её глаза, цвета расплавленного серебра, всегда казались слишком взрослыми, слишком проницательными. Магия струилась в ней свободно, проявляясь в самых неожиданных моментах: предметы левитировали, когда она была рассержена, цветы распускались по её желанию, а животные, даже самые дикие, подчинялись её безмолвному зову. Беллатриса видела в этом подтверждение слов Милорда – фамильная сила, чистая и нетронутая.

Она рассказывала Дельфи истории о великом волшебнике, который однажды вернётся, чтобы править миром, и о том, что Дельфи – его единственная наследница, рождённая, чтобы помочь ему в этом. Девочка впитывала эти слова, как губка, и в её маленьком сердце росла не только любовь к матери, но и фанатичная преданность отцу, которого она никогда не видела, но чьё присутствие ощущала в каждой клеточке своего существа.

Когда Тёмный Лорд пал, Беллатриса была в отчаянии. Мир рухнул. Но даже в этот момент, когда её собственная жизнь висела на волоске, она думала о Дельфи. Она должна была защитить её, сохранить её для будущего, которое, как она верила, всё равно наступит. Она знала, что Дельфи – это не просто её дочь, это живое воплощение надежды на возрождение Тёмного Лорда.

И даже после её собственной смерти, когда Дельфи осталась одна, она несла в себе это наследие. Она была живым доказательством того, что Волан-де-Морт не просто существовал, но и оставил после себя нечто большее, чем крестражи и разрушения. Он оставил дочь, в которой текла его кровь, его сила, его амбиции. Дельфи, дитя тьмы и безумной любви, была его последним, самым неожиданным и самым личным творением. И она, как и предсказывал её отец, ждала своего часа, чтобы исполнить пророчество, которое несла в себе с самого рождения.

И вот, годы спустя, когда мир, казалось, забыл о Тёмном Лорде, а его имя стало лишь мрачной легендой, Дельфини Рэддл, или просто Дельфи, как она себя называла, вышла из тени. Она была воплощением той самой фамильной силы, которую Милорд разглядел в ней ещё младенцем. Её серебристые волосы, пронзительные глаза и врождённая, необузданная магия были живым свидетельством её происхождения.

Она не знала своего отца лично, но его образ был вплетён в саму ткань её существа. Мать, Беллатриса, в своих безумных, но искренних рассказах, создала для Дельфини миф о величайшем волшебнике, несправедливо поверженном, о его благородной цели и о её собственной роли в его возрождении. Дельфи росла с этой миссией, как с единственным смыслом жизни. Она была его наследницей, его последней надеждой, его живым крестражем, если угодно.

Её магия была дикой и непредсказуемой, как у самого Волан-де-Морта в юности, но в то же время она обладала той же хитростью и манипулятивной натурой, что и её мать. Дельфини не искала власти ради власти, как многие Пожиратели Смерти. Она искала справедливости – справедливости для своего отца, для его дела, для того мира, который, по её убеждению, был несправедливо лишён его правления.

Она изучала древние пророчества, искала скрытые знания, которые могли бы помочь ей вернуть отца. Её путь был одиноким, но она никогда не чувствовала себя по-настоящему одной. В её венах текла кровь двух величайших тёмных волшебников своего времени, и это давало ей неиссякаемый источник силы и решимости.

Когда она наконец нашла способ, когда пророчество о "ребёнке, рождённом в полночь, который поможет Тёмному Лорду вернуться", стало для неё не просто словами, а руководством к действию, Дельфини не колебалась. Она была готова на всё. Её любовь к отцу, которого она никогда не видела, была столь же сильна и фанатична, как любовь Беллатрисы. Она была готова пожертвовать всем, чтобы исполнить его волю, чтобы вернуть его в мир, который, по её мнению, отчаянно нуждался в его руководстве.

И когда она столкнулась с Гарри Поттером, с тем, кто был причиной падения её отца, в её глазах не было ненависти, лишь холодная, расчётливая решимость. Она была не просто мстительницей, она была исполнителем воли, которую считала священной. В каждом её движении, в каждом заклинании чувствовалась та самая фамильная сила, которую Волан-де-Морт когда-то признал в ней. Она была его дочерью, его последним шансом, и она была готова доказать, что его величие не умерло, а лишь ждало своего часа, чтобы возродиться через неё.

Её план был дерзок, почти безумен, но Дельфи верила в него с фанатичной убеждённостью. Она манипулировала, обманывала, использовала чужие слабости, чтобы приблизиться к своей цели – изменить прошлое, предотвратить падение отца. В её сознании это было не злодейство, а исправление чудовищной ошибки, восстановление естественного порядка вещей. Она была орудием судьбы, призванным вернуть миру его истинного правителя.

Встреча с Гарри Поттером и его друзьями в Запретной секции Министерства Магии стала кульминацией её усилий. Дельфини стояла перед ними, воплощение всего, что они ненавидели и боялись, но в то же время – нечто новое, неожиданное. Она не была просто ещё одним Пожирателем Смерти; она была их наследницей, их продолжением. В её глазах горел тот же огонь, что и в глазах её отца, та же безжалостная решимость, та же вера в собственное превосходство.

Когда она произносила заклинания, её движения были грациозны и смертоносны, а голос, несмотря на юность, звучал с властной интонацией, напоминающей шипение. Она не просто сражалась – она танцевала со смертью, уверенная в своей правоте. В каждом её жесте чувствовалась мощь, которую она унаследовала, необузданная магия, которая не знала границ. Она была живым доказательством того, что кровь Тёмного Лорда не была уничтожена, что его наследие продолжало жить и дышать.

Но даже самая чистая кровь и самая сильная магия не могли изменить того, что уже произошло. Судьба, или, возможно, просто стечение обстоятельств, оказалась сильнее её воли. В тот момент, когда она почти достигла своей цели, когда казалось, что прошлое вот-вот поддастся её влиянию, она столкнулась с непреодолимой преградой. Не с Гарри Поттером, не с Гермионой или Роном, а с самим временем, которое не желало быть изменённым.

Её поражение было горьким, но даже в нём Дельфини сохранила свою гордость. Она не молила о пощаде, не раскаивалась. Когда Гарри Поттер, принявший облик её отца, произнёс слова, которые должны были сломить её, она лишь посмотрела на него с отчаянием и мольбой. Не о жизни, а о признании. Она хотела, чтобы он, её отец, принял её, увидел её усилия, её преданность.

«Убей меня!» — крикнула она, когда её план рухнул. Это был не призыв к смерти, а последнее, отчаянное требование внимания, признания от того, кого она боготворила. Она хотела умереть, зная, что её отец, пусть и в обличье врага, видел её, слышал её, понимал её.

Её арест и заключение в Азкабан не сломили её дух. В мрачных стенах тюрьмы, среди дементоров и отчаяния, Дельфини оставалась Дельфини. Она была дочерью Тёмного Лорда, и это знание было её щитом, её утешением. Она верила, что её время ещё придёт, что пророчество, которое она несла в себе, рано или поздно исполнится. Она была живым напоминанием о том, что даже после самого страшного поражения, семена зла могут быть посеяны вновь, и что фамильная сила, однажды признанная, никогда не исчезает бесследно. Её история была не концом, а лишь началом новой, тёмной главы, которая ждала своего часа, чтобы быть написанной.

Её слова, полные отчаяния и невысказанной любви, повисли в воздухе, словно эхо давно забытой песни. Гарри, поражённый глубиной её боли и фанатичной преданности, не мог ответить ей тем же. Он видел в ней не дочь Тёмного Лорда, а жертву, искалеченную безумием и ложными идеалами. Он видел лишь отголоски той силы, которую Волан-де-Морт когда-то признал, но теперь эта сила была направлена против всего, что он защищал.

Когда Дельфини оказалась за решёткой Азкабана, её мир сузился до холодных стен и вечного сумрака. Но даже там, среди шепота дементоров и отчаяния других заключённых, она не была сломлена. Её разум, закалённый годами фанатичной веры и материнскими наставлениями, оставался незыблемым. Она перебирала в памяти слова матери, образы отца, которые она никогда не видела, но которые были для неё реальнее всего на свете. Она верила, что её время ещё придёт. Что пророчество, которое она несла в себе с самого рождения, не могло быть просто так оборвано.

В глубине её сознания, словно тлеющий уголёк, жила надежда. Надежда на то, что однажды, когда мир снова погрузится в хаос, когда тень Тёмного Лорда вновь начнёт сгущаться, она будет готова. Готова исполнить свою роль, доказать, что фамильная сила, признанная когда-то Милордом, не исчезла бесследно. Она была его последним шансом, его живым наследием, и даже в самой глубокой тьме она оставалась его дочерью.

Иногда, в редкие моменты просветления, когда холод Азкабана казался невыносимым, Дельфини представляла себе тот момент, когда Волан-де-Морт впервые увидел её. Он увидел в ней не просто ребёнка, а отражение себя, свою силу, своё величие. Это было признание, которое она хранила как величайшую драгоценность. И это признание давало ей силы жить, ждать, верить.

Она знала, что её история не закончилась. Что где-то там, в мире, который её отверг, её ждёт её судьба. И когда этот час настанет, она будет готова. Готова вновь показать миру, что кровь Тёмного Лорда течёт в её жилах, и что фамильная сила, однажды признанная, никогда не умирает. Она была Дельфини, дочь Волан-де-Морта, и её история была лишь началом.

Рождение Дельфи

Тёмные коридоры поместья Малфоев хранили множество тайн, и одна из них касалась встреч Волан‑де‑Морта с Беллатрисой Лестрейндж. Время от времени Тёмный Лорд, вопреки своей привычке держать последователей на расстоянии, приглашал Беллатрису к себе — не для приказов и не для наказаний, а для долгих бесед в полумраке кабинета.

Беллатриса, преданная ему до последнего вздоха, воспринимала эти приглашения как высшую милость. Она приходила, распрямляя плечи, с горделивым блеском в глазах, готовая выслушать, исполнить, угодить. Волан‑де‑Морт редко проявлял интерес к кому‑либо, но Беллатриса была исключением — её фанатичная верность и магическая сила вызывали у него если не уважение, то хотя бы признание.

Шли месяцы. Однажды Беллатриса заметила перемены в себе. Сначала она не придала им значения, но вскоре сомнения развеялись: она была беременна. Новость потрясла её до глубины души. Вместо страха или растерянности Беллатриса ощутила небывалую гордость. В ней рос ребёнок — дитя самого Волан‑де‑Морта, продолжение его рода, носитель его крови и, возможно, его силы.

Она не стала скрывать правду. В один из дней, стоя перед Тёмным Лордом, Беллатриса с трепетом и торжеством объявила о своей беременности. Волан‑де‑Морт замер, его красные глаза на мгновение вспыхнули ярче. Он не произнёс ни слова одобрения, но и гнева не последовало. Этого было достаточно, чтобы Беллатриса уверилась: он знает, что это важно.

Беременность протекала непросто, но Беллатриса держалась с несгибаемой стойкостью. Она представляла, каким вырастет её ребёнок — сильным, могущественным, достойным своего отца. В мечтах она видела, как Тёмный Лорд однажды признает дитя, передаст ему свои знания, сделает частью своего великого замысла.

И вот настал день, когда на свет появилась девочка. Её назвали Дельфи. Беллатриса, измученная, но счастливая, держала на руках крошечное создание и шептала:

— Ты — дочь Волан‑де‑Морта. Ты унаследуешь его силу.

Когда Волан‑де‑Морт впервые увидел ребёнка, он долго молчал, изучая её. Дельфи открыла глаза — тёмные, пронзительные, с отблеском чего‑то древнего и могущественного. В этот момент он почувствовал то, чего не испытывал давно: в девочке действительно была его кровь, его магия, фамильная сила рода Реддлов.

— Она… достойна, — наконец произнёс он, и эти слова прозвучали как признание.

Беллатриса улыбнулась, слёзы гордости выступили на её глазах. Её дочь была признана самим Тёмным Лордом. В этот миг она знала: будущее Дельфи будет великим, а её собственная жертва — не напрасной.

Соперничество (по мотивам х/ф «Асса»)

Зимний берег Ялты дышал промозглой тишиной. Море, свинцовое и угрюмое, накатывало на берег тяжёлые волны. Волан-де-Морт стоял на пирсе, закутавшись в длинный чёрный плащ. Его бледное лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза, холодные и пронзительные, следили за фигурой молодого музыканта, который сидел на краю причала и перебирал струны гитары.

— Ты думаешь, она выберет тебя? — голос Волан-де-Морта прозвучал резко, как удар хлыста. — Она принадлежит мне. И чтобы ты это понял… — он усмехнулся, — я докажу тебе своё превосходство.

Он сбросил плащ, оставшись в облегающем водолазном костюме, и, не дожидаясь ответа, прыгнул в ледяную воду.

Музыкант замер, потом вскочил на ноги. Беллатриса, стоявшая неподалёку, ахнула:

— Он же замёрзнет!

— Или утонет, — тихо добавил парень, но в глазах у него вспыхнул вызов.

Не раздумывая, он стянул куртку, бросил гитару на пирс и бросился следом.

Волан-де-Морт плыл мощно и уверенно, рассекая волны, будто морской хищник. Он явно рассчитывал на эффект: показать, что он сильнее, выносливее, что он — хозяин положения. Но музыкант не отставал. Он двигался легко, почти играючи, словно вода была его родной стихией.

Они плыли вдоль берега, огибая скалы, пока Волан-де-Морт вдруг не почувствовал, как холод сковывает мышцы. Он обернулся — соперник был совсем рядом, улыбался и махал рукой.

— Довольно! — прошипел Волан-де-Морт и развернулся к берегу.

Когда они выбрались на сушу, музыкант, дрожа от холода, рассмеялся:

— Ну что, милорд, кто тут главный?

Беллатриса подбежала к ним, накинула на плечи парня свою шаль:

— Вы оба сумасшедшие! Но… — она посмотрела на музыканта, — ты был великолепен.

Волан-де-Морт промолчал. Его план провалился — вместо демонстрации силы он лишь показал, что соперник ему не уступает.

***

Позже, когда солнце начало клониться к закату, Беллатриса и музыкант бродили по набережной.

— Давай сфотографируемся, — предложила Беллатриса, доставая из сумки старый полароид. — На память.

Они встали у перил, с которых открывался вид на море. Фотограф, местный старик с хитрыми глазами, щёлкнул затвором.

— А теперь… — Беллатриса порылась в кармане и достала крошечную фотографию, на которой была запечатлена она сама — смеющаяся, с развевающимися волосами. — Прикрепи её сюда.

Она протянула снимок музыканту. Тот, улыбнувшись, продел нитку сквозь маленькое отверстие в уголке фото и повесил его на ухо, как серьгу.

— Идеально, — засмеялась Беллатриса. — Теперь ты точно не забудешь меня.

Они направились к канатной дороге. Кабинка, выкрашенная в ярко‑красный цвет, медленно поднималась над городом. Внизу остались серые улицы, старые дома с облупившейся штукатуркой и море, которое теперь казалось не таким уж и мрачным.

Беллатриса прижалась к плечу музыканта.

— Знаешь, — прошептала она, — мне кажется, я впервые чувствую себя свободной.

Он обнял её за плечи, и они молча смотрели, как город остаётся позади, а впереди — только синее небо и ветер, который, казалось, шептал: «Перемен требуют наши сердца…»

… Беллатриса стояла, словно окаменев. Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжёлым и колючим — каждый вдох давался с трудом. Она смотрела на безжизненное тело Музыканта, и мир вокруг терял краски: море из свинцового превращалось в пепельно‑серое, небо над головой — в сплошную серую пелену.

В груди разрасталась пустота — не просто горе, а ощущение, будто из неё вырвали что‑то жизненно важное. Она вспомнила его улыбку — ту самую, когда он повесил на ухо серьгу с её фотографией. Вспомнила, как он смеялся, когда они поднимались на канатной дороге, как ветер трепал его волосы… И теперь этого смеха больше не будет. Никогда.

Беллатриса медленно подняла взгляд на Волан‑де‑Морта. Он стоял прямо, с привычным ледяным спокойствием, чуть приподняв подбородок, будто только что совершил нечто само собой разумеющееся. В его глазах не было ни раскаяния, ни тени сомнения — лишь холодная уверенность в собственной правоте.

Ошеломление накрыло её волной. Она знала, что Милорд жесток, но никогда не представляла, что эта жестокость может быть такой… бессмысленной. Что он способен убить просто так — чтобы доказать своё превосходство, чтобы стереть с лица земли того, кто посмел бросить ему вызов.

Внутри неё боролись противоречивые чувства:

Шок — она всё ещё не могла до конца осознать, что произошло. Мозг отказывался принимать реальность.

Боль — острая, разрывающая, от которой хотелось согнуться пополам и закричать.

Гнев — тихий, но жгучий, поднимающийся откуда‑то из глубины души. Не на Музыканта — на того, кто отнял его.

Вина — странная, иррациональная мысль: «Может, если бы я что‑то сказала, если бы остановила его…»

Отчуждение — вдруг она отчётливо поняла, что больше не узнаёт того, кто стоял перед ней. Человек, которого она когда‑то считала своим покровителем, наставником, почти семьёй, вдруг предстал перед ней как совершенно чужой, пугающий незнакомец.

Она сделала шаг назад. Волан‑де‑Морт заметил это движение и слегка нахмурился:

— Ты что, оплакиваешь этого мальчишку? — его голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Он был ничтожеством.

Беллатриса не ответила. Слова застряли в горле. Вместо этого она почувствовала, как внутри что‑то окончательно надломилось. То, что когда‑то привязывало её к Милорду, рухнуло в одно мгновение.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ноги сами несли её вдоль набережной, мимо знакомых мест, где ещё недавно они смеялись и мечтали. Ветер трепал её волосы, но она не замечала холода. В голове билась единственная мысль: «Всё изменилось. Теперь всё будет по‑другому».

Где‑то в глубине души она понимала, что этот день разделил её жизнь на «до» и «после». И в «после» не было места тому страху и слепой преданности, которые когда‑то управляли ею. Оставались только боль, память о Музыканте — и странное, пока ещё робкое ощущение свободы, смешанное с горечью утраты.

Асса. Темная Симфония.

Ялта дышала зноем, пропитанным запахом соленого моря и цветущих роз. Но в этом солнечном мареве витала иная, более зловещая энергия. Сам Лорд Волан-де-Морт, облаченный в строгий, но от этого не менее угрожающий черный костюм, прибыл на берег. Его цель была не просто в том, чтобы насладиться южным колоритом, а в том, чтобы продемонстрировать свое абсолютное превосходство. И его соперником был не какой-то там могущественный маг, а простой ялтинский паренек, чья музыка, казалось, проникала в самые темные уголки души, и чья дерзость бросала вызов самому порядку.