- -
- 100%
- +
Остановил коня рядом с дедичем, покосился неприветливо.
Недоволен был.
– Чего смотришь косо, Колоча? – усмехнулся дедич. – Или зуб болит с утра?
Зуб, – пробурчал старшой злобно. – Ещё какой зуб. Забрались к упырячьей матери, в змеиные земли… того и гляди…
Он не договорил, но дедич понял.
Усмехнулся.
Открыто усмехнулся, с насмешкой глянул.
Степи он не боялся. Так, как боялись её на Оке и Днепре, на Волге. Его род издревле привык торговать со Степью, гонять караваны с товаром и в козарские пределы, и в булгарские, и в половецкие. И ему самому тоже в степи легче дышалось, чем в лесах. Привольнее. Не зря его Козарином прозвали, не за одну только память о козарских хаканах да нелюбовь к Святославу.
Увидев усмешку господина, Колоча только насупился и отвернулся, недовольно дёрнув усом – такой беззаботности он ни понять, ни принять не мог. Покосился на подъезжающих ближе воев. Те тоже косились по сторонам настороженно – хоть и навыкли за несколько лет с господином в Степи бывать, а только неуютно было всё равно. Даже те, кто по нескольку раз с ним в Степи бывал.
– Не кисни, Колоча… – начал было Вадим, но не договорил – старшой вдруг, приподымаясь на стременах, указал на что-то в степи, и тут же пронзительно свистнул. В дружине давно уговорено было, какой свист что означает. Чтобы времени не терять на объяснения.
Полохнулась дружина.
Ощетинилась калёным оцелом, вмиг собралась в кучу, укрылась за щитами. Тускло блеснули на солнце мечевые лёза, хищно высунулись из-за щитов жала стрел.
И только потом, после того, как вятичи изготовились к бою, донёсся до них дробный топот копыт – мчались десятки коней. Некованых коней. Десятки всадников.
Колоча сбледнул с лица, указал на восход – дрогнула рука, одним лишь этим да бледностью выдав страх. Но и без него уже все видели – рассыпавшись лавой по степному приволью, со свистом и гиканьем к ним мчатся два десятка конных.
Половцы.
Колоча обернулся к дедичу, словно спрашивая «Что теперь? Приказывай, господине!». А может сказать хотел: «Это с ними ты договариваться собирался?». Знала дружина, куда едет дедич, знала и поварчивала, убийцы, мол, вороги да грабители, чего и ехать-то к ним; поварчивала, но ехала – не ворчать порядились, а служить, вот и служи, делай, что господин велит.
Вадим Станиславич шевельнул рукой, утишая вновь поднявшийся ропот, тронул коня навстречь налетающей лаве, каждое мгновение ожидая стрелы в грудь или осила на горло. Но лава внезапно рассыпалась, разделилась на два ручья, обтекла горстку ощетиненных железом, взмокших от напряжения вятичей, закружилась вокруг них стремительным гикающим, свистящим, ржущим водоворотом. Мы здесь, мы здесь, жди, готовь руки под верёвку, а горло под нож! Дедич внезапно понял, что ещё мгновение или два, и он не выдержит – заорёт что есть горло от спирающего голову безумия и страха, рванёт меч из ножен и ринется навстречь этому кружащемуся потоку. И перебарывая удушливый страх и подступившую к горлу тошноту, он вскинул руку, привлекая внимание.
Сначала стихло гиканье. Потом свист. Потом начало замедляться кружение, и скоро степные кони уже не стелились над степными травами стремительным галопом, а бежали ходкой рысью. А потом и вовсе двое или трое степняков замедлили конский бег, и выехали к вятичам, которые уже и вовсе попрощались с белым светом или волей, даже запястья саднили заранее, ожидая колючий осил конского волоса.
Приблизились.
Неотрывно глядели («Вон, вон, гляди что у него!») на поднятую руку Вадима – с ней трепетал на ветру подаренный когда-то его отцу печенежским ханом чёрный бунчук конского волоса, знак власти. Половцы чтят те же знаки власти, что и печенеги, те же знатные роды. «Орус5 с тугом6, видали ли такое диво?!» А Вадим Станиславич морщился, слыша эти голоса – опять их принимают за клятую русь.
Наконец, всё стихло. Только фыркали кони, топотали, переступая с ноги на ногу, да звякало железо сбруи. Глядели в четыре десятка глаз половцы, столпясь вокруг вятичей. Глядели в шестнадцать глаз вятичи, каждый миг ожидая подвоха.
– Кто таковы? – крикнул, наконец, шевельнувшись в седле молодой смуглый степняк с тонкими усиками и едва заметной бородкой. Сидел в седле так, словно в нём и родился, и гибок был, словно рысь или дикий степной кот. На поясе у него единственного поблёскивали золотые бляшки. Ханский сын, небось, или ещё какой родич, подумал Колоча, неотрывно глядя на сабли и осилы в руках половцев. Кричал половец по-словенски, хоть и по иному выговаривая слова, но чисто кричал. – Чего надо здесь, в этой земле? Смерти ищете или неволи?
– Ни смерти, ни неволи, светлый хан, – спокойно, хоть и подрагивал голос, ответил Вадим, опуская бунчук, чтобы никто не увидел, как дрогнет его уставшая рука. Тряхнул рукой, повёл плечом и убрал бунчук в седельную перемётную сумку. – Дружбы твоей ищем. Нам бы к хану Шарукану добраться…
– К Шахрухууу? – протянул молодой недоверчиво. – А чего это вам у него понадобилось?
– Про то, не обессудь, къарыулу, я только ему самому могу сказать.
– А если я и есть хан Шахрух? – весело прищурился молодой половец. – А?
Остальные заухмылялись, так что и дурак бы понял подвох.
– Нет, – тоже усмехнулся Козарин. – Хан Шарукан мне в лицо ведом. Да и молод ты, прости, если обиду в том увидишь. Шарукану сейчас лет с полсотни, а тебе и двух десятков-то должно быть, нет…
Половец тронул коня, подъехал вплоть, глянул зло, раздувая ноздри.
– Меня Атраком прозвали, – бросил он отрывисто. – Гурхан Шахрух – мой отец. И либо ты мне скажешь, зачем он вам, суркам лесным, понадобился…
– А гнева отцова не боишься, княжич? – вкрадчиво спросил дедич, не шелохнувшись, хотя спину уже начал обморочно заливать холодный пот. Даже в жару – холодный. Вадим сглотнул и продолжил, обмирая от собственной дерзости. – Не уйдёт эта тайна от тебя, всё равно отец с тобой посоветуется… а мне свой приказ исполнить надо.
Атрак несколько мгновений пристально смотрел на мёртво сомкнувшего губы вятича, потом губы его дрогнули, словно обозначив улыбку, он опять протянул словенской молвью:
– Добро. Пусть так будет. Едем к отцу.
И только тут Вадим Станиславич Козарин перевёл дух, стараясь, чтобы этого не заметили ни его собственные вои («Хоробор Вадим Станиславич, хоробор! Целой рати половецкой не забоялся!»), ни половцы Атрака («Корош, орус-къарыулу7!»).
Опять орус!
Кажется, дело слаживалось.
4
Степь пахла полынью.
Сухой и горьковатый запах ясно тянул со стороны степи, мешаясь с дымом горящего кизяка от половецкого стана, где многоголосо ржали кони и гомонили люди.
Половцев было много. На первый взгляд – не меньше шести-восьми тысяч. А то и больше.
Великий князь тихо выругался сквозь зубы, по-прежнему разглядывая вражий стан, глянул наконец в сторону своих.
Полки подходили. Медленно, но верно.
Всеволожи переяславцы подошли ещё вчера днём, благо им и идти-то – только из города выйти. Потому половцы и не решились перелезть через Альту, чтобы разом обложить Переяславль. А сегодня стало уже поздно – перевезясь вчера через Днепр, подошёл передовой киевский полк – восемь сотен конных – подкрепил переяславцев кольчужной силой, а пуще того – вестью, что на подходе пять иных полков. Хоть и не в такой же силе каждый, а всё равно. А ещё через несколько времени прискакал гонец и от черниговского князя – Святослав спешил в тяжёлой бронной силе.
Так и не решились половцы перейти Альту, застряли меж ней и Трубежем, хоть и переходить-то было… вплавь перебрались бы, одними только конями запрудили бы речку. Уж через Трубеж-то да и иные реки межевые перейдя…
Сейчас подходили черниговцы – северские полки шли в силе, мало не равной силе великого князя, и Изяслав Ярославич почувствовал, как на челюсти сами собой вспухают желваки. Неужели и на этой войне Святослав опять наложит лапу на вождение всей ратью? До зела, до скрипа зубовного великому князю нужен был ратный успех, который присудили бы именно ему, а не Святославу, как то случилось и в торческом походе, и на Немиге.
Хотя на Немиге-то… хоть перед собой не криви душой, Изяславе, – великий князь стиснул рукой поводья, и конь невольно заплясал под седлом, почуя гнев господина. – Какая там победа… столько крови пролили, и всё – впусте! Ни Всеслава взять не смогли, ни силу кривской земли сломить!
На миг перед Изяславом снова встали прошлогодние события – густой снег валит с низкого серого неба, пешцы вязнут в сугробах, кони несутся, высоко взрывая пушистый снег, звенит оцел, проливая на зимнюю белизну алую кровь…
Да… так оно и было.
Всеслава они хоть и взяли, а только до полного подчинения Полоцка ещё… как до Царьграда ползком! И у Мстислава в Новгороде опасность никуда не делась. Вот и теперь дяде Всеволоду на помощь Мстислав прийти не обещал – опасно город оставить, как бы полочане опять не подступили, без князя-то… Да и Мономах из своего Залесья навряд ли успеет, нечего и ждать даже.
А Всеволод и не ждёт.
Переяславский князь словно этой мысли только и ожидал. Послышался приближающийся конский топот – Всеволожа дружина вмиг вынырнула откуда-то из балки, подскакала ближе. Старшой Изяславлей дружины невольно кинул руку к рукояти меча – очень уж внезапно появились переяславцы. Под укоризненным взглядом князя Тука разжал кулак, отпустив серебрёный черен, но руку с пояса не убрал – не любил чудин разного рода внезапностей. И не верил никому, даже княжьим братьям.
Всеволод отделился от замедлившей ход дружины, подскакал вплоть, бросил весёлый взгляд на Изяславичей, отметив и настороженность Туки, и его руку в близости меча, коротко усмехнулся. Зашлось Изяславле сердце от мгновенного прилива вроде бы беспричинной злобы – в усмешке Всеволожей было всё: и удивление, и оторопь даже лёгкая; и какое-то странное удовлетворение, вроде хотел младший брать проверить старшего, а то и пугнуть даже; и лёгкое презрение – тоже было.
Однако Всеволод уже глядел на великого князя своим обычным немигающим взглядом, и злоба у Изяслава пропала – не было на лице Всеволода уже никоторой усмешки, глядел он тревожно и чуть испуганно. Понять переяславского князя было можно – половецкая рать оказалась неожиданно больше, чем они рассчитывали.
– Святослав приехал! – опережая вопрос старшего брата, сказал младший Ярославич, улыбнулся открыто. Но тревога и оторопь в глазах остались, и улыбка вышла какой-то испуганной и неискренней.
Или мне всё это кажется? – подумал вдруг Изяслав и выругал себя за излишнюю подозрительность. – Скоро, как пуганая ворона, каждого куста шарахаться будешь, ей-ей! Ве-ли-кий князь ки-ев-ский! – издевательски протянул он про себя.
– Что, и вся рать северская с ним?
– Рать на подходе! – возразил Всеволод. – Святослав вборзе прискакал, с младшей дружиной!
– Где он? – нетерпеливо бросил великий князь. Скажи сейчас Всеволод, что Святослав, мол, стан раскинул и их к себе ждёт – не поехал бы Изяслав, невзирая на всё нетерпение. Он – великий князь киевский, он, а не Святослав! И не он к среднему брату должен ехать, а – братья к нему!
– На твоём стану, – чуть удивлённо ответил младший. Не понимает сквозящего в словах старшего недоброжелательства. Или – притворяется? Всё он понимает?!
– Поехали, – раздражённо сказал Изяслав, кивнул Туке – гони, мол, следом. Всадники сорвались с места, вздымая копытами пыль.
– Чего ещё ждать?! – яростно бросил Всеволод Ярославич, чуть приподымаясь даже со складного походного стольца. – Чего?! Пока они нас обойдут и в зажитье пустятся по Руси?!
Изяслав с трудом сдержал усмешку – ишь ты, у молчальника нашего голос прорезался. О Руси обрадел… о вотчине своей скорее! Половцы уже обошли Переяславль с восхода, и перелезли Трубеж. Альта же – преграда для них не страшная. И первой на пути половцев – его вотчина будет, Всеволожа!
А после – твоя, княже Изяслав! – тут же одёрнул он сам себя, укрощая восставшее вдруг откуда-то изнутри ненужное ехидство. – И Святославля!
И правда – не время язвить – для всех троих гроза пришла.
Новый, почти неведомый прежде враг – половцы.
Впервой половцы на Русь пришли тринадцать лет тому, едва только великий князь Ярослав Владимирич умер. До самой русской межи хан Болуш не дошёл, с князем Всеволодом мира поделил. Не довелось в тот раз степнякам Русь пощипать. Зато вдругорядь когда пришли – тут уж Искал-хан и Всеволода разбил, и землю его изрядно разорил. Это уже восемь лет тому, сразу после того, как Ярославичи с торками покончили.
Покончили, да не совсем.
Торки после разорения от Ярославичей откочевали к ромейской меже. Только там место было уже занято печенегами – давняя вражда меж двумя степными народами вспыхнула с новой силой. Печенеги не пустили торков через Дунай, в племени открылся мор, и бек-ханы на общем совете решили воротиться к Днепру и просить земли и покровительства у Руси – показанная русскими князьями сила говорила сама за себя.
Ярославичи согласились, отведя торкам земли на меже в Поросье и в Посулье – посчитали полезным иметь «своих» степняков, благо опыт уже имелся – с теми же торками Владимир Святославич ходил и на булгар, и на козар, и на печенегов. Только вот благая затея обернулась войной – не только печенеги, но половцы были лютыми врагами торков. Вот и ходили половецкие ханы к русской меже помстить своим врагам да заодно и русичей пограбить.
Так уж свелось, что из всех троих Ярославичей до сих пор оружие с половцами скрещивал только Всеволод. Да и половцы ныне опять в его вотчине, не под Киевом, не под Черниговом стоят.
Даст бог, и не будут стоять, – отмахнулся Изяслав от жутковатой мысли. Давно уже не ведал Киев вражьего нахождения, больше тридцати лет, как отец печенегов у самых ворот киевских разбил.
Братья, меж тем, продолжали спорить.
– Ты вот, Всеволоде, что про тех половцев знаешь? – хмуро бросил Святослав, теребя длинный ус. – Хотя бы сколько их, знаешь?
Младший брат ненадолго примолк. Досадливо глядя в сторону. Численности половецкой рати он и впрямь не знал. Как не знал и никто в войске Ярославичей – так, на глаз определяли, что около шести тысяч.
И того – много. У Ярославичей, если черниговская рать подойдёт, так и то меньше четырёх тысяч будет.
А сейчас?
– Ждать надо. И не только мои полки, – Изяслав при этих словах чуть поморщился, – но смоленских воев бы тоже надо дождаться, Ярополка!
Всеволод вскинул голову, ожёг Святослава бешеным взглядом серых глаз:
– Добро тебе говорить, – процедил он. – Не твою землю они зорить будут. Да и где те твои полки-то?! Почему не здесь?!
Святослав поморщился:
– Они бы были здесь. Но когда мы выступали из Чернигова, донеслось, что вятичи идут. Всеславль зять, Ходимир из Корьдна. Вот и пришлось полк ему навстречь отрядить. Потому и промешкали.
– Вот как? – удивился великий князь. – Так он заодно с половцами никак?!
Снова пало тяжёлое, неподъёмное молчание. Изяслав лихорадочно думал.
Недолго.
Вскинул голову.
– Бой примем нынче же, – твёрдо сказал он. – Твоя рать, брате Святослав, подойдёт – и сразу в бой.
Черниговский князь несколько мгновений глядел на братьев, потом криво усмехнулся:
– Ин ладно. Так и быть. Я с ближними тоже в бой пойду с вами вместе, полки Роман с Давыдом и доведут до места, и в бой повести смогут. Гонца к ним я отошлю сейчас же.
Дёрнул себя за ус и стремительно вышел, откинув полу шатра, и забыв завесить проём снова.
Русская рать выстраивалась в перестреле от Альты – середину занимали пешие полки киевского князя, сам Изяслав с конницей стал на правом крыле, там же стоял и черниговский князь с младшей дружиной. На левом крыле, в двух верстах от Переяславля – Всеволод. Тоже с конными полками.
Имени половецкого хана, своего противника, Ярославичи не знали тоже.
Гурхан Шахрух отнял от глаз ладонь, поворотился к младшему сыну, чуть усмехнулся:
– Кажется, орусы сошли с ума. Они хотят принимать бой.
Атрак насмешливо оскалился, блеснув белыми зубами на загорелом светлом лице, тряхнул заплетёнными в косичку длинными волосами. Он верил в удачу своего отца – в шестнадцать лет легко верится в победу, особенно если у отца до сих пор не случалось неудачных войн.
И в долгом пути от Гейха и Узу8 именно он, хан Шахрух, меньше всего потерял людей, и старшим военным вождём в войне с гузами выбрали именно его. Гузов побили легко – разорённые орусами кочевья не смогли сопротивляться быстрым отрядам Шахруха и Асена.
Потому и после, когда делили захваченные земли, родам Асена и Шахруха достались самые удобные кочевья: Асену – у Дуная, а ему, Шахруху – у Тына9. Самые удобные, но и самые опасные – и там, и там – неуживчивый сосед, степные полукочевые орусы, вольница, не признающая князей и княжьей власти. Тех, что на Тыне, сейчас вся Степь зовёт «козарами», а тех, на Дунае – как? Шахрух не знал.
И теперь, в этом походе удача тоже будет с ним. По-другому Шахрух даже и думать не хотел.
Хотя с орусами гурхан до сих пор не сталкивался. Да не особенно и хотел.
– Дозволишь, отец в первый приступ идти? – Атрак, прищурясь, разглядывал орусские полки, теребил короткую бородку – сын в шестнадцать лет был уже женат, и сына на свет народил. – Приволоку тебе орус-коназа на аркане.
– Не хвались, сын, – хан коротко усмехнулся. – В первый приступ иди, но осторожнее будь…
– Орусы – хорошие воины, – хрипло сказал за спиной хан Искал. Шахрух косо глянул через плечо – невысокий и коренастый, Искал поигрывал длинной звончатой камчой, тоже пристально глядя на отсвечивающие нагим железом орусские ряды. На смуглом лице хана словно лежала печать недвижности – никто и никогда из всего степного народа не видел, чтобы хан Искал злился или смеялся.
Восемь лет тому Искал попытал остроты орусского железа здесь же под Пуреслябом. Искаловы кипчаки тогда орусов побили, хоть и добыли победу большой кровью. Так и орусов тогда было не в пример меньше, чем сегодня.
– Против меня стоял только один орусский коназ, – всё так же невозмутимо сказал Искал (словно мысли прочёл!), по-прежнему не отрывая взгляда от поля и не поворачивая головы в сторону Шахруха и Атрака. На челюсти Атрака вспухли желваки, вздыбилась бородка – это со стороны Искала было уже невежливо. – Хозяин Пуресляба, Всеволод-коназ. Теперь их там трое.
– Так и ты сегодня не один, брат Искал, – коротко и недобро усмехнулся Шахрух. Спина Искала чуть дрогнула, он наконец, оборотился, и его губы чуть дрогнули в такой же недоброй усмешке.
– Да, – прохрипел он. – И ныне орусским князьям тоже не унести ног отсюда.
Половцы двинулись в наступ первыми, не дожидаясь вечера, когда закатное солнце будет светить им в глаза.
Перетекли Альту через брод – единственный в этом месте! – нестройной толпой, рассыпались по широкой луговине, ринулись, выбросил тучу стрел, прихлынули к русскому строю.
Заплясали кони, ломая копейные древки и окрашивая кровью иссохшую за лето траву, в треске и грохоте боя потонули одиночные крики гибнущих людей.
Половецкая конница так же нестройно отхлынула назад, к Альте, на скаку вновь собираясь в кулак.
Помялась на месте и снова потекла в наступ, получив с другого берега весомое подкрепление – мало не две тысячи конных.
Гурхан Шахрух наносил решающий удар.
Первый натиск половцев пешие русичи отбили легко – Туке, которого великий князь поставил началовать пешей ратью, даже не довелось окровавить меча. Половецкая конница не смогла даже прорвать первого ряда, её удар захлебнулся на высоко вздетых копейных рожнах.
Теперь – иное.
Сейчас степняки неслись всё ближе к пешему строю, вырастая в размерах. Это в любом бою бывает, Тука знал, хоть и видел их не так уж и много, а вот так, чтобы в пешем строю конный наступ отражать – такое и вовсе впервой. Но строй половцев на скаку густел, растягивался в ширину, а в его голове сбивались в единый кулак окольчуженные и латные всадники в небедных доспехах.
На сей раз так легко не отделаемся, – мелькнуло в голове у чудина, он перехватил покрепче меч и изготовился. Всё стороннее вылетело куда-то прочь из головы, когда половецкая конница с лязгом, хрустом и конским ржанием вломилась в середину пешего киевского полка.
Вломилась и застряла.
Половцы растеклись вдоль русского строя, нахлынули волной, надавили.
Отхлынули вновь, теперь уже недалеко – вёл их кто-то, кто очень рвался к победе. Русичам было неведомо, кто, только Тука, на сей раз окровавивший меч, понимал – это кто-то из ханов.
А вот гурхан Шахрух – знал. Потому и кивнул стоящим поблизости гонцам, которые только и ждали, пока господин хоть что-то им прикажет:
– Прикажи подкрепить Атрака. И передай ему – пусть не горячится.
Гонец умчался, а хан снова впился взглядом в толпу своих конных. Он ждал.
Степная конница не умела долго биться. Кипчаки и куманы, кимаки и гузы, хазары и кангары – все старались стремительным набегов одолеть врага, если не удалось – отступить и ударить снова, лучше всего – летучим набегом, кидая десятками и сотнями стрелы. Конный бой – дело недолгое, и любая конница стремится покончить бой одним ударом, не только степная.
Иногда это удаётся.
Иногда – нет.
Сейчас там, на поле, Атрак выводил степных всадников в третий наступ, который и должен был стать решающим – стрелы и сабли куманов изрядно проредили строй орусских копейщиков.
Сотрясая землю, конница двинулась вперёд.
В третий раз схлестнулись так, что Тука даже потерял счёт времени и перестал понимать, где свои, а где чужие. Над головой полосовали воздух кривые половецкие клинки, дважды его зацепили копьём, возможно даже и свои – все иные пешцы тоже перестали понимать, где тут свои, а где чужие в этой коловерти. Сам Тука срубил уже троих, взобрался на захваченного половецкого коня и пластал воздух клинком, то и дело завывая лесным волком, как велела ему в бою родовая честь. И в три десятка голосов отзывались Туке вои его дружины – такие же чудины из его рода, которым за честь было послужить великому князю и своему удачливому родовичу на службе у великого князя.
Гридень давно уже утерял связь с сотнями, да он и не стремился кому-то что-то приказывать. Не для того его поставили в пешую рать – каждый пеший ратник и без того знал, что главное для него – стоять на месте, ни в коем случае не отступая. И всё. А вот для того, чтобы пешцам не подумалось, будто их бросили на произвол судьбы, то бишь, половецких сабель, и был в пешей рати нужен гридень со стягом великого князя, мало того – великокняжий дружинный старшой. Тука. Видя стяг, видя знамено на щите Туки, пешцы знали – князь с ними. И стояли насмерть, теряя людей, но сдерживая удар степных полков.
Наконец, половцы снова, в третий уже раз, вспятили, теряя людей, оторвались от недогрызенной добычи. По полю меж покорёженным и сбитым на сторону русским строем и мятущимися половцами с ржанием метались потерявшие всадников кони.
Тука понимал, что новая передышка – ненадолго. Сейчас половцы опять отступят к Альте, там отдышутся и снова нападут. И кто ведает, сдержат ли в этот раз степняков пешцы – то там, то тут видел Тука прорехи в строю, которые затянуть было уже нельзя – не хватало людей. Ещё один удар – и всё, можно себе место для кургана подыскивать.
Гридень сплюнул на землю, вытер пот со лба суконным рукавом свиты, открыл рот, намереваясь что-то сказать – и тут же забыл об этом. Разом с двух сторон заревели рога.
Знамено!
Наконец-то!
Тука торжествующе выпрямился – будь он помоложе, так пожалуй и подпрыгнул бы в седле от избытка чувств.
С двух сторон на отходящих половцев ринулись конные полки Ярославичей. С левого крыла, со стороны Переяславля – Всеволожи переяславцы, с правого – вои великого князя и черниговцы Святослава.
На скаку оба окольчуженных кулака выхлестнули из себя длинные жала копий, готовясь ударить разом, словно одна рука.
Хан Искал остановил коня, вгляделся. Довольно усмехнулся и бросил своим батырам:
– Мы успели как раз вовремя! Теперь никто не сможет сказать, что этот Шахрух победил сам, без нашей помощи.
Воины довольно захохотали.
Войско Искала Шахрух отправил в обход орусских полков. В двадцати перестрелах выше по течению Искал перелез Альту. Брода не было, да и зачем степняку брод? Степные кони обучены плавать так, что любой моряк или рыбак позавидует. А с конём вместе и всадник степной любую реку переплывёт. И Узу, и Тын, и Гейх. И даже Итиль. Только не бойся воды и верь коню – и он не подведёт. И сам выплывет, и тебя вытащит.
Переплыли – и тут же двинулись вдоль берега обратно, к месту битвы, одновременно стараясь зайти к орусскому войску сзади.
Сумели.
Хан утёр тыльной стороной ладони усы, отряхивая с них пыль, несколько мгновений задумчиво разглядывал поле, где два конных отряда орусов как раз ринулись на отходящую куманскую рать и кивнул трубачу: