- -
- 100%
- +
С поляны надо было немедленно бежать. Хотя бы из простой осторожности.
Ветки деревьев мокро и хлёстко ударили по лицу. Конь было захрапел и упёрся, и тогда Богуш взбешённо и от души вытянул его плетью по рёбрам:
– А, короста степная, двенадцать упырей!
Конь рванул с места прыжком и вломился в кусты, а из них – в лес. Богуш мгновенно понял, что опытному человеку его след, проломленный в чапыжнике, будет виден издалека, но оставалось надеяться на туман. Между деревьев варяжко спешился и перехватил конский храп, сжимая ноздри пальцами. Злой степняк всхрапывал, так и норовя укусить и заржать, но пальцы мальчишки держали крепко.
А по поляне уже плыли призраками всадники. Над туманной пеленой виделись только конские головы да тулова всадников, полусогнутые, с оттопыренными локтями, шеломы с чупрунами из конских хвостов на темени.
Половцы.
А кто ж ещё, ехидно спросил кто-то внутри Богуша, уж не угров ли ты здесь хотел увидеть? Вестимо, половцы.
Глухо провыл рог. Незнакомо и глухо. Не половецкий.
Загрохотали копыта. Тишина погибла. Туман заколыхался, ощутимо заходил волнами. От леса хлынули всадники. Другие. Метнулись цветные еловцы.
Русь!
Их было не больше полусотни, как и половцев. Зазвенело оружие, взоржали кони. Два загона схлестнулись на поляне, менее, чем в четверти перестрела от Богуша.
И он всю ночь проспал у этой черниговской руси под носом?! Не заметив? Варяжко от позора готов был провалиться под землю. Утешало только то, что и они, похоже, его не заметили, иначе вряд ли он бы встретил рассвет на воле. А то и вообще вряд ли встретил бы. Русь с лазутчиками не церемонится. А то, что они приняли бы его за лазутчика, сомневаться не стоило.
Гонец, конечно.
От остановленного русичами у Жиздры передового отряда вятичей к основным силам князя Ходимира – за подмогой. Брянский наместник оказался внезапно силён, и, отправляя Богуша к Ходимиру, воевода Рах только качал головой в сомнениях – одолеет ли того наместника и вся сила вятицкой земли с варягами вкупе.
Но это было не его, Богуша, дело. Его дело было – донести до Ходимира эту весть.
Звон оружия охватил всю поляну и лес, поднял в воздух птиц, которые с пронзительным гомоном взвились вверх и принялись кружиться неумолчной стаей. Тут бы и улепётывать отроку Богушу по прозвищу Варяжко, но он, словно прикованный какой-то страшной, неумолимой силой остался на месте, словно стремясь досмотреть бой до конца.
Половцы, между тем, одолевали. Их было чуть больше, и, невзирая на то, что русь опередила их во времени и взяла врасплох, нынче половцы побеждали. Сила ломила силу.
Богуш не вмешался. Да и за кого ему вмешиваться? Русь – вороги, против них они бились совсем недавно, бились и вятичи, и варяги, за них встревать вовсе даже не след. Половцы вроде как и друзья, но за них встревать почему-то не хотелось. Да и никто не станет сейчас, в этой кровавой буче, разбирать, кто он таков, друг или враг, тем более, что по оружию и доспехам он гораздо больше похож на русина, чем на половца.
Сжав зубы, варяжко смотрел, как половцы теснят к лесу и рубят русь, как русский гридень поймал стрелу ноздрями и рухнул с коня, заливая круп кровью, как вязали арканами полон, как последний русин пытался бежать, и его догнала сулица… Смотрел и только сильнее сжимал пальцами ноздри всхрапывающего коня.
Победителей осталось в живых немало, – десятка четыре. Собрались в кучку, быстро подобрали своих побитых, развернулись и двинулись обратно, сбивая с травы густую росу. Туман уже окончательно рассеялся, и Богуш ясно видел теперь их всех – от чупрунов на шеломах до конских бабок.
Он слышал даже их голоса, вот только разобрать, о чём они говорят, не мог. Это вятичи, пожалуй, смогли бы, да и русь вот эта, половцами побитая, тоже – они на самой меже степной живут, а ему, варяжко, это бормотание вовсе не понятно.
И тут старшой ближней стайки половцев вдруг остановил коня, неотрывно глядя в сторону Богуша, словно что-то разглядывая. Самого отрока он видеть не мог за густым чапыжником, но вот пролом в кустах…
Рука Богуша, устав, соскользнула с конского храпа, и вороной, получив волю, заржал. И тут же схлопотал кулаком по морде, но поздно! Взвился на дыбы!
В гуще половецкого загона гортанно заорали, заворачивая коней. Богуш вскочил в седло, краем глаза успев увидеть, как мчатся в чапыжник, обнажая мечи, ближние половецкие вои, а за спиной у них, сшибая верхушки трав, слитно течёт остальная половецкая лава.
Варяжко стремглав вылетел из кустов, держа к дальнему леску, что хвойными лапами корячился по краю оврага. На ровном месте, на поляне варягу даже верхом от половцев не уйти. Может, хоть там…
Змеями свистнули первые стрелы, – половцы били в него на скаку, приподнимаясь в седлах.
Мимо. Мимо.
Пока мимо.
Вот и опушка.
Словно чёрная птица мелькнула у самого лица Богуша и впилась в шею коня. Стрела! Вороной враз как-то осел вниз, споткнулся и повалился набок, одновременно припадая головой к траве, словно устал и собрался поесть. Попали-таки!
Отрок выдернул ноги из стремян, грохнулся оземь, преодолел мгновенные боль и замешательство, вскочил на ноги и бросился бежать, слыша сзади визг половцев. Плохо дело, – мельком подумал он на бегу. – Только бы до леска не догнали, а там – пешком половчин не ходок, а в лесу – тем паче.
Богуш вломился в пихтач, как кабан. Сзади запоздало взвизгнули стрелы, всхрапнули вздыбленные у опушки кони. Что-то визгливо заорал половецкий старшой.
Варяжко на бегу вырвал лук, наложил стрелу, приостановился и в полобороте, почти не целясь, выстрелил назад. Рука половчина остановилась на полувзмахе, удар стрелы отбросил его назад, с маху приложив кованым затылком шелома о конский круп. Конь шарахнулся.
Отрок торжествующе захохотал и, взмахнув руками, сиганул в овраг, очертя голову.
Пока они спешиваются, да с раненым (а то и убитым, чем упыри не шутят, пока боги дремлют) старшим возятся, он не меньше версты отмахать успеет. А половцы за ним в овраг не полезут.
Ушёл!
Сквозь живые запахи леса ощутимо потянуло знакомым уже до тошнотной жути запахом – гарью. Богуш невольно остановился. Что-то нехорошо горело. Слишком знакомо и привычно.
Постояв несколько мгновений, варяжко сплюнул и процедил сквозь зубы своё любимое:
– Вот двенадцать упырей! – и зашагал дальше, уже без опаски, пинками отшвыривая с дороги сухие ветки.
Тропинка вывела его к поросшей густым чапыжником опушке. Богуш остановился у небольшой берёзы, предусмотрительно оставив между собой и лугом куст. Огляделся.
На лугу горела вёска. Большая, дворов в десять. Весёлым трескучим жёлто-зелёным пламенем полыхали избы, клети и стаи, клубами валил чёрный дым от больших скирд хлеба, не обмолоченных в прошлом году. Ярко горели копны сена. Над камышовыми кровлями стоял многоголосый вой баб и ребятишек, мешался с задавленным матом мужиков и бешеным рёвом гибнущей в огне скотины.
А опричь вёски с весёлым гиком гарцевали два десятка половцев. Ловили осилами бегущую в ужасе от огня скотину и вперемешку с ней, не разбирая – весян.
Богуш замер, вцепившись в сухую ветку обеими руками. До боли закусил губу.
Треснув, сломалась ветка. Треск этот прозвучал неслышно в неумолчном вое, стоявшем на поляне, но отрока отрезвил. Варяжко медленно потянул из-за спины лук, наложил стрелу. Вскинул на уровень глаз, ловя на наконечник срезня цель.
Поджарый высокий половчин на гнедом арабчаке гнался за расхристанным мужиком, что улепётывал к лесу со всех босых ног и что-то неразборчиво орал во всё горло.
Срезень коснулся шеи степняка.
Мужик споткнулся и, захлебнувшись криком, растянулся на земле.
Половчин вздыбил коня, замахнувшись коротким тонким копьём.
Богуш спустил тетиву, стрела рванулась, время остановилось…
Широкий срезень на полусаженном древке пробил сплетение веток, отбросил солнечный зайчик с заточенной грани наконечника и медленно пошёл к цели, с усилием разрывая воздух.
И тут же опять всё пришло в движение. Взвизгнув, стрела гадюкой метнулась к цели. Половчин ударил копьём и тут же повалился с коня, – из разорванной срезнем груди волной хлестала дымящаяся алая кровь.
Опоздал, двенадцать упырей!
По полю прокатился бешеный горловой вопль.
Богуш повернулся и бросился в лес. А сзади, рушась в лес с поля, рвали листву и ломали ветки стрелы – оба половецких десятка подскакали к опушке и швыряли стрелы в лес, как в воду, не жалея. Но сунуться в чащу за ним не рисковали. Богуш, отбежав на половину перестрела, скрылся за выворотнем и остановился.
Сердце бешено колотилось в горле, глаза едуче щипал липкий пот. Бег по лесу дался недёшево.
Он даже не опасался, что его заденут, – степняк не умеет стрелять в лесу. Ветка отклонит стрелу, стрела ударит в ствол дерева, глаз, привычный к степному простору, обманется.
Хоть чем-то, но он помог. Весяне получили время, пусть хоть несколько мгновений, пока половцы гоняются за ним.
Отрок сплюнул горькую и тягучую слюну, локтями и лопатками оттолкнулся от корней дерева, брезгливо глянул в сторону опушки и пошёл в глубину леса.
Он прошёл всего пять вёрст, когда его настигла очередная встреча. На сей раз он мало не налетел на половцев. Остановился, только заслышав многоголосый гул и ржание коней.
Вовремя.
Через лес проходила широкая просека, видно проложенная совсем недавно. Навстречь Богушу по просеке половцы гнали полон. Отрок смотрел широко раскрытыми глазами. Смотрел и запоминал.
Русичи и севера́ были навязаны за руки на аркан по десятку. Оборванные, запылённые и понурые, он медленно брели, глядя под ноги и всё равно спотыкаясь. Богуш откуда-то знал: сейчас для них важнее всего – не упасть. Упавшему перережут глотку и бросят. Это не жестокость, это обычный здравый смысл. Если пленник не может идти, это задержит всех. А бросить просто так – неразумно, всё равно, что подарить свою добычу другому. Да и остальные так-то, глядя на брошенного, начнут нарочно спотыкаться. А так, – и добыча не подарена, и остальные – в страхе.
Руси было не менее полутысячи. Вдоль опушек же, по краям полона гарцевали под сотню половцев.
Тут Богуш едва сдержался, чтобы опять не влезть.
Не встрял. Умнее стал. Жизнь научила. Вернее, смерть. Чужая и многократная.
Куда там одному супротив сотни. Не успеешь и двоих свалить, – стопчут и дальше поскачут – кумыс пить.
Выждав, пока половцы и полон не прошли мимо, варяжко двинулся дальше. Куда идёт, он не ведал и сам.
Авось да и найдёт своих.
4
Конь начал спотыкаться ближе к вечеру, и Богуш уже тревожно озирался. Пожалуй, пора уже было и встретить своих, но лесная дорога (громкое название – тропа скорее!) по-прежнему оставалась пустой.
Никак заплутал, варяжко?!
Богуш досадливо мотнул головой и закусил губу, прогоняя внезапно подступившее близь отчаяние, за которым ясно маячили недопустимые в его возрасте слёзы. Ещё чего, плакать выдумал, щеня глупое?! От Москвы до Корьдна зимой доскакал, а тут – растерялся?!
Оглядеться надо, – решил он, натягивая поводья. Он ещё не решил, как именно он будет оглядываться – на дерево ль полезет или ещё как. Главное было – хоть что-то сделать.
Конь довольно фыркнул, остановился и тут же потянулся к сочному мясистому репью.
– Эй, парень! – вдруг раздалось откуда-то. Богуш встревоженно завертел головой, и молодой (удивительно знакомый!) голос злорадно продолжил. – Гляди, как бы голова не отвинтилась!
Влип!
Позорище!
Прознает дедич Житобуд – придётся с месяц княжьи конюшни чистить в Корьдне. А Житобуд узнает непременно – не станет же он, Богуш, скрывать свою оплошку. Ещё чего не хватало!
Только бы…
Только бы успеть, только бы Житобуд дожил до этого «узнает». Иначе вся эта скачка и война в лесах ни во что придётся.
– Бросай лук и топор! – голос, между тем, построжел и стал ещё более знакомым, но отрок так и не мог понять, чей он. А может и понял давно, да только не мог поверить, что этот человек может быть здесь. – Ну шевелись, варяжко!
Ратьша!
– Ратьша! – завопил Богуш радостно. Скажи ему кто-нибудь раньше, ещё и месяц назад, что он будет радоваться Ратибору Кучковичу, сыну Межамира, московского властителя, словно кому-то из родичей – да он, Богуш, этому человеку в лицо бы рассмеялся, самое меньшее. А то и побил бы.
С молодым Кучковичем они при встречах, как сказал кто-то из варягов, бортами расходились. Так и не поняв, с чего Ратибор его там, на Москве возненавидел, варяжко махнул на это рукой – чего ему в том лесовике.
За прошедшие полгода Ратибор вместе с отцом показывался в Корьдне всего пару раз. На Богуша он зверем больше не глядел, но и близко не подходил, и даже не здоровался. Ну и Богуш платил ему тем же.
И вот теперь…
Ничего не было удивительного в том, что вместе с корьдненским князем против черниговской руси выступили и московляне. Ничего не было удивительного в том, что в московском полку был и сам московский дедич вместе со своим сыном. Ничего не было удивительного, что московский мальчишка возглавлял передовой дозор.
– Кому Ратьша, а кому – Ратибор Межамирич, – бросил из кустов всё тот же голос. Заросли орешника раздвинулись, и на поляне возник (именно возник, незаметно просочась сквозь кусты – сразу видно прирождённого воина!) поджарый высокий парень в крытом тёмно-зелёным сукном стегаче и таком же шеломе.
И впрямь – Ратибор.
На широком поясе московлянина, унизанном серебряными бляшками, висел настоящий боевой меч. Зимой у него меча не было. Стало быть, в вои выбился, посвящение прошёл.
Следом за мальчишкой из кустов вышло ещё двое, постарше, в простых доспехах. У одного в руках завязанный лук с уже наложенной на тетиву стрелой (и убирать её он не торопится!), у другого – рогатина наперевес.
Тоже московляне, небось, – глупо подумал Богуш.
– Слезай, говорю, ну! – потребовал он. Говорил без шуток, взаболь.
– Мне к князю надо, – Богуш всё ещё не понимал.
– Ни к какому князю тебе не надо, варяжье отродье, – процедил Ратибор. Рука его словно невзначай легла на рукоять меча. И усмехнулся, глядя в округлившиеся от изумления глаза Богуша (а варяжко не знал, что и подумать – спятил ли московлянин или к руси переметнулся?!).
Но сказать Кучкович ничего не успел.
Конь Богуша вдруг заливисто заржал, из-за ближних кустов ему ответили сразу несколько. А потом из-за поворота дороги выехали всадники.
Много.
Больше двух сотен, как на первый взгляд определил варяжко.
И впереди ехал тот, кто ему был нужен.
Князь Ходимир.
Мчались.
Останавливались на короткий передых, поили коней, пили сами, наскоро жевали сухомять, снова седлали коней и снова мчались.
Летела навстречь пыльная дорога, утоптанная трава ковром стелилась под конские копыта, билось за плечами князя на ветру запылённое корзно. Глухо стучали подковы, ссекая траву, выбивая камни из дороги, треща случайно попавшими под копыто сухими сучьями.
Спешили.
Где-то там, на юго-западе сейчас держится за засекой дедич Житобуд. Ждёт княжьей помощи.
Случайный половецкий загон в пару десятков коней ударился в бег, даже не пытаясь разглядеть, кто перед ними. Да и пытался бы – толку-то. Вряд ли обычные степные карачу10, которые пришли сюда, в деснянские леса, чтобы пограбить и ополониться, знали про уговор их гурхана11 с Ходимиром. Да и не до них было вятичам сейчас.
Житобуд ждёт.
К месту засады вымчали под утро.
Расступились две опушки, открыв широкий простор, на коротком гомонило черниговское войско. И Богуш ахнул – руси оказалось раза в три больше, чем было, когда Житобуд отправлял его за помощью. Может, он просто не всех тогда видел? Но всё равно варяжко тут же укорил себя за промедление – протелепался в лесах, проспал под кустом, дотянул до того, что к брянскому наместнику помощь подошла.
В стане руси тяжело и тягуче завыл рог – звали к бою. Ходимир немедленно велел трубить в ответ – звонко заревел рог, тяжёлый, турий рог с серебряной оковкой по краю и костяным пищиком в остром конце. Второй такой же рог откликнулся из-за засеки на мысу. Живы «житобудичи»! – с облегчением понял Богуш. И правда, никаких следов большого боя не видно было, стало быть, на приступ русь ещё не ходила – не захотели ломать ноги и головы в засеке. А может просто посчитали, что деваться вятичам некуда и силы берегли.
Войско Ходимира сгрудились на краю широкой поляны, зашевелилось, заклубилось, растекаясь в ширину, выбросило в стороны пешие сотни полочан и варягов – дружину Рогдая. А в середине собрались нестройно ополчения Корьдна и Москвы, Хотомеля и Колтеска, Тешилова и Дедославля – каждый из вятицких городов, каждый из подколенных князей и дедичей прислал или привел небольшой отряд на помощь к Ходимиру. Меньше, чем могли бы, но больше, чем ждал корьдненский князь. Те же самые полки, что ещё месяц назад стояли против него под стенами Корьдна.
Ненависть к руси стала сильнее, чем нежелание быть под единой властью.
Русские полки тоже вытекали из стана, тут же растягиваясь в ширину таким же пешим строем, перегораживая поляну стеной красных щитов, с которых задорно блестело знакомое вятичам уже почти двести лет чеканное медное знамено – падающий сокол.
Левый край русского войска загибался назад, щетинясь копьями и против засеки, из-за которой в любой миг могли броситься в бой люди Житобуда. Их, конечно, было всего три десятка, но в решительный миг боя и этого немало.
Кольчуга, звончато шурша звеньями, тяжело облегла тело Ходимира, зброеноша помог затянуть завязки, подал шелом. Князь принял шелом и держал его в руках, не спеша надевать – оглядывал стену русских щитов.
– Сколько их там? – пробормотал он глухо, вроде бы ни к кому не обращаясь.
– Да с тысячу мечей, я думаю, будет, – процедил невесть как оказавшийся рядом Вадим Станиславич. Козарин глядел на строй руси с такой ненавистью, что будь его взгляды стрелами – ни один бы из русичей живым не ушёл. Прямо тут в мгновение все разом бы полегли.
Дедич глянул на Ходимира и князь подумал, что Вадим, пожалуй, сейчас сожалеет именно об этом – что он не может убивать взглядом. Пожалуй, он хотел бы сейчас убить всю русь разом, и одновременно, – каждого русича в отдельности.
Ходимир наконец, нахлобучил шелом на голову, натянул плотнее, ощущая привычную тяжесть. Снова покосился на дедича, потом на русский строй.
– Тысяча мечей, – пробурчал он недовольно, затягивая паворозу и поправляя попавшую под неё бородку – небольшую ещё, недавно, после женитьбы, отпущенную. – Откуда и набралось столько?
– Вон – стяг брянского наместника, Рогдая, – указал Вадим закованной в железную чешую рукавицей. – Рядом – курский стяг, должно быть, Рогдай курян позвал на помощь. А вон там – черниговский стяг, но не княжий, значит, самого Святослава (Вадим скрипнул зубами, тяжело выговаривая ненавистное имя) Ярославича с ними нет. Просто прислал кого-то из бояр своих, наверное. Стягов княжьих над войском нет, значит, никого из княжичей Святослав (опять тяжело выдавил) не прислал.
Пока не прислал, – уточнил про себя Ходимир. – Может и прислать ещё.
Русичей меньше. Почти в два раза меньше.
Но они стояли на месте, отдохнули, они и конницу могут в бой пустить. А они, – вятичи, варяги, полочане – всю ночь скакали, только изредка давая отдохнуть коням.
Ходимир закусил губу, вприщур глядя на вражье войско и на миг вдруг остро пожалел, что с ним сейчас нет половецких полков, что он решил сражаться отдельно от гурхана, не послушал Вадима, предлагавшего идти на соединение с Шаруканом.
На миг.
Ты сам от них отказался, – шепнул ему внутренний голос, который, как ни крути, чаще всего оказывался прав.
Да.
Сам.
Позвать их ты позвал, а воевать с ними вместе не захотел. Чистеньким захотел оказаться.
Двумя щитами поиграть, как варяги говорят.
Ну вот и поиграй, попробуй.
А с другой стороны на поляну, которая вот-вот должна была стать полем боя, глядел другой человек.
Рогдай, брянский наместник, черниговский боярин.
У страха глаза велики, – насмешливо подумал он, оглядывая неровный строй вятичей, расцвеченный разноцветными щитами. Строй понемногу выравниваться, но всё ещё колебался. – Две тысячи тут вряд ли наберётся, но полторы – смело. А может быть и больше даже.
Всё равно больше, чем у тебя, наместниче.
По краям строя ряды стояли ровнее, и Рогдай мгновенно понял, что эти вот вояки – самые опасные. Неясно пока, кто это такие, с такого расстояния не разглядеть, но понятно, что люди бывалые. Значки над ними разобрать было нельзя – ветер стих и они бессильно обвисли – не разглядишь.
Рядом вдруг возник невесть откуда запыхавшийся вестоноша.
– Ну? – нетерпеливо бросил наместник, вмиг поняв, что это та самая весть, которую он ждал больше всего.
– Близко уже, – ответил парень хрипло, облизывая сухие губы. – С пяток вёрст осталось, не больше.
– Передал, что я велел?
– Передал, господине.
– И что он?
– Скривился, – озадаченно и вместе с тем весело сказал вестоноша. – Видно, что не по нутру ему. Но послушал, согласился.
– И то добро.
В этот миг в войске вятичей снова заревел рог – быстро, прерывисто, словно звал куда-то. И впрямь звал.
Войско Ходимира нестройно качнулось (что-то неразборчиво заорали старшие) и двинулось вперёд, сначала нерешительно, а потом всё убыстряя шаг.
Выбросило на ходу густую тучу стрел, а потом и вовсе перешло на бег.
Сшиблись на середине поляны.
Воздух вокруг Богуша разом вдруг стал шумным и гулким. Свистели стрелы, звенело железо, трещало дерево, кричали люди – что-то неразборчивое и страшное – кто-то пел в восторге или от страха, кто-то матерился, кто-то орал имя своего вождя. Где-то невдалеке пронзительно и страшно ржали кони, гудела земля под ударами копыт.
Напротив него вдруг оказался огромный и страшный витязь-русич, с длинной секирой в руках, Богуш едва успел увернуться от тяжеленного удара – воздух взвыл под секирным лёзом. Не ему, Богушу, с его лёгким топориком, тягаться с этим чудовищем. Отрок отпрянул в сторону, вновь уворачиваясь и понимая, что не приведи боги ему споткнуться – тут и конец!
И словно накликал. Нога запуталась в густой траве, он рванулся, понимая, что уже не успевает, и земля словно сама выскочила из-под ног. Варяжко растянулся в траве, перевернулся на спину и обречённо замер, видя как взлетает над ним, блестя в лучах солнца, секира.
Но русич вдруг вздрогнул, как-то странно и нелепо перекосился на один бок, уронил секиру и начал падать. Из-за его спины как-то невероятно быстро выскочил Ратибор, Ратьша. С его нагого меча тяжело падали на примятую сухую траву капли тёмной крови.
– Чего разлёгся, варяжко? – бросил он со злой насмешкой в голосе. – Тут тебе холопов нет, вставай!
И отвернулся, в самый раз, чтобы поймать на щит, обтянутый красной кожей, копейный удар.
Богуша словно неведомая сила на ноги подняла и бросила вслед за московлянином, навстречу русским мечам.
Ходимир вырвался из боя в разорванной кольчуге, зазубрив и окровавив меч. Сбившись вокруг него, вои княжьей дружины отбивались от русичей короткими ударами.
Первый суступ заканчивался. Обе рати, огрызаясь и ворча, как два свирепых пса, расходились в стороны, отходили, оставив на поле десятка два убитых.
Вятичи отступили к опушке, снова равняли сбитый в неуклюжую и нескладную кучу строй. Русь тоже строилась, орали десятские, сотские и старшие дружин, ревели рога.
– Ни одного стяга не сбили, – с досадой сказал Вадим. Он опять был рядом с князем, весело косил глазом в сторону руси, обтирая кровь с мечевого лёза.
– На свои стяги погляди, – недовольно сказал Ходимир.
– И наши стяги все стоят, – заверил Вадим Станиславич, приподымаясь на стременах и вглядываясь в глубину русского строя.
Князь видел это и сам, тем более, дедич смотрел вовсе не в ту сторону. Но Ходимира злило поведение Козарина, то, как он напоказ вытирал кровь с меча. Языком бы слизал ещё!
Где-то за русской ратью вновь заревел рог. По-иному, не так, как раньше. Ходимир, как ужаленный, повернулся лицом к руси.
– Это ещё что такое? – произнёс он сдавленно.
С пригорка, на котором сгрудилась рать вятичей, видно было далеко. И сейчас Ходимир ясно видел, как из леса за спиной у войска брянского наместника выходит, блестя доспехами и начищенные железом клинков, ещё одна дружина – не меньше трёх сотен воев.
– Черниговцы, – цепенеюще ответил Вадим Станиславич.
– Кто-то из князей, – подтвердил Ходимир.
– Откуда они взялись? – изумлённо бросил Вадим. Видно было, что ему очень хочется сесть на коня, чтобы с седла поглядеть. – Неужто половцев разбили уже?