Агорафобия

© Надежда Нелидова, 2023

ISBN 978-5-4496-6023-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОХОТНИК  ЗА  МАНЬЯКОМ

С трудом раздобытый номер мобильного не отвечал. Пришлось подкараулить её после работы. Из институтской проходной вышла миниатюрная хрупкая женщина в туго подпоясанном светло-бежевом плащике. Короткая пышная, лакированная стрижка – как тронутый седой изморозью цветок марагаритки. Большие вопросительные глаза на маленьком личике. Женщина – Дюймовочка. Смотрит снизу вверх, так что квадратные очки съезжают с крошечного птичьего носика:

– Это вы та настырная особа из газеты, которая рвётся со мной встретиться? Как с кем вы хотели со мной встретиться?

– Как с матерью, столь ужасно потерявшей сына…

Она повторила раздумчиво, медленно:

– Как с матерью. Столь ужасно. Потерявшей сына. – Устало удивилась: – Вы это печатать хотите? Со всеми несчастными матерями уже встречались? Или решили начать с меня? Господи, зачем вам это? Хотя ведь не отстанете, – она тряхнула лакированной головкой: Где встретимся?

– А давайте прямо и в Башне Аттракционов.

– Понимаю, – горько усмехнулась женщина. – Мрачная, жуткая, душераздирающая атмосфера. Этого ведь ждут от вас читатели? Крови, боли, чужого страдания? Мало вам… Но разве башню не закрыли?

– После той трагедии вход опечатали. Но охрану, кажется, сняли.

***

До Горбачёва, по генплану наш город к 2015 году должен был вырасти – и, несомненно, вырос бы – в три раза. Там, где сейчас болота и непролазный ивняк – стояли бы кварталы гулких розовых многоэтажек. Между ними, как грибочки, теснились бы крепкие весёлые семейства садиков и школ, уютно звенели трамваи.

Трамваи в наш город так и не пришли. Город стремительно стареет и растёт в обратную сторону. Усыхает, съёживается, мумифицируется, как мёртвый плод.

Так вот, о запланированной, но не рождённой, призрачной части города. Чтобы обеспечить её теплом, старых мощностей не хватило бы. Над городом всегда висела дымка, в последнее время в ней слышался стрекозиный треск вертолётов. На окраине воздвигалось нечто выдающееся, из ряда вон.

В воздухе на серебристых паутинках тросов с обманчивой лёгкостью зависали бетонные кольца, издали похожие на обручальные. В один ясный ветреный день горожане подняли головы и ахнули: на окраине, словно по мановению волшебной палочки, взметнулась труба новой ТЭЦ. Вершина дебелой красавицы таяла в голубом небе.

Но тут подоспела перестройка. Некоторое время заброшенная бетонная красавица пребывала в унынии и недоумении. Покачивалась, отклоняясь вершиной от оси на положенные при её росте и тучности 1, 5 метра. Вскоре у железобетонной туши снова засуетились, как муравьи, люди с техникой и нужными бумагами. Бумаги были подписаны неким малоизвестным Фрумкиным – из молодых да ранних птенцов Ельцина.

Бумаги давали отмашку: тащите, сколько сдюжите. Что не взорвал тротил, и не увезла тяжёлая техника – растаскали в багажниках и в тачках горожане. Труба, построенная на века, продолжала стоять плакатно, прочно: у мародёров кишка была тонка её свалить. Разодрали, распотрошили лишь её тонкую обивку, оболочку.

Спустя время неугомонный люд вновь нарушил сон спящей железобетонной красавицы. Успешный бизнесмен и депутат, миллиардер Фрумкин долгосрочно арендовал башню. Разумеется, после того, как строгая экспертиза доказала прочность и безопасность несущих конструкций.

В один прекрасный вечер горожане в очередной раз ненадолго очнулись от летаргического сна и протёрли опухшие сонные глаза…

Перед ними нарядно переливалась опоясанная огнями, бегущими строками, музыкой, рекламными табло, башня. Она сразу стала яркой, лёгкой, кружевной.

За многие километры над сонными холмами и ельниками, над тонущими во тьме и грязи фермами и избёнками, где крестится высохшей рукой разбуженная простоволосая старушка – зазвучали размноженные эхом вкрадчивые голоса зазывал:

– Дамы и господа! Леди энд джентльмены! Уважаемые гости города… Ждём вас на неслыханные развлечения!

Будучи патриотом местного розлива, Фрумкин сделал шикарный предвыборный жест: разрешил землякам одноразовое бесплатное посещение башни.

Кто там бывал, захлёбываясь, рассказывал о снующих вверх-вниз прозрачных, святящихся изнутри крошечных яичках лифтов. Там стеклянный пол под ногами так чист, что его не видно вовсе. Ноги точно висят в воздухе, а сердце от ужаса яблоком подкатывается к горлу. Лес кажется кудрявой травкой, река – затерявшейся в травке девчоночьей шёлковой ленточкой. Дороги выглядят муравьиными тропками, а город – разбросанными меленькими деталями «лего».

Башня Аттракционов заимела бешеную популярность. Сюда со всех сторон слетались частные вертолёты, тряслись по ухабам внедорожники, и пробивались сквозь дремучие леса и непроходимые болота вездеходы.

В подвалах башни размещалось казино «Вечная ночь». Чёрные бархатные драпировки, треск игральных аппаратов, звон сыплющихся монет, жужжание рулеток, оглушительные стрелялки… Никогда не пустовали бары, рестораны, сауны, роскошные номера для гостей и массажные кабинеты.

Для любителей ужастиков узкая винтовая лестница вела в боковой полуосвещённый коридор с настоящим привидением. Привидение зависало в воздухе, фосфоресцировало, материализовалось буквально из камня и в камне же исчезало. Развевался саван, опахивая лица ледяным могильным дыханием.

Был аттракцион «Грот сокровищ». Смельчаков встречали равномерно, с лязгом смыкающиеся громадные зубастые пасти акул и доисторических рептилий…

Башню обвивала крутая спираль водяных горок.

На бешеной скорости с грохотом носился паровозик: вагончики с обманчивой шаткостью описывали круги по рельсам, висящим в воздухе. Самые отважные прыгали на тарзанках вниз, упруго подскакивая и раскачиваясь, как гуттаперчевые пауки на резинках.

На мостике повыше, обустроенном для бейсджампинга, толпился народ солиднее, при специальной амуниции.

Были русские качели с расписными лодками, в которых взмывали под облака визжащие компании. Для экстремалов предлагались так называемые детские качельки: простая излохматившаяся верёвка с узенькой дощечкой. Внизу, в соответствии с техникой безопасности, растягивалась страховочная сетка. Говорили, за дополнительные деньги (желание клиента – закон) страховка убиралась.

Уводили в бездну узкие, как стрелы, балки и стропы, где дурачились и кривлялись, снимая себя на камеры, безбашенные руферы.

Ходили ещё разные чудные слухи о тайных развлечениях, закрытых клубах для своей, проверенной, ищущей выброса адреналина клиентуры.

Была так называемая площадка для самоубийц, желавших с комфортом свести счёты с жизнью. Человек выпивал бокал хорошего вина (бонус от заведения), заказывал любимое блюдо и любимую мелодию. Рассеянно выкуривал последнюю сигарету, стряхивая пепел в бездну под ногами. Задумчиво покачивая башмаком, любовался на горизонт, где огоньки города сливались со звёздным небом… Красиво, чёрт побери: любой каприз за ваши деньги.

Затем вставал на выступ с прорезиненным покрытием (чтобы не поскользнуться и не оконфузиться в самый ответственный момент) – и сигал в черноту ночи. Не подозревая, что в метрах пяти внизу уже бесшумно выполз готовый принять его в свои объятия упругий тент…

Сюрприииз! Ну, конечно, дежурил штатный психотерапевт: отдельные клиенты слабее после такого аттракциона нуждались в его услугах всю жизнь.

Также (по слухам, господа, по слухам!) за отдельную плату тент мог и «забыть» выползти. В этом случае у подножия башни, якобы, ждал дворник со шлангом замывать асфальт. Дежурила частная «скорая»: констатировать смерть и подбросить тело к какой-нибудь городской многоэтажке.

На самой высокой 260-метровой точке располагалась смотровая вышка «С высоты птичьего полёта». Здесь неистовый дружище-ветер рвал, надувал пузырями одежду, сбивал с ног… Клиенты в весёлом ужасе перекрикивали гул ветра, цеплялись друг за друга и за низенькие, ходящие ходуном символические перильца.

И ещё было много всяческих аттракционов: Фрумкин умел выжимать копейку из камня – не то, что из высоты.

***

Первым закрыли аттракцион «Привидение» после того, как в тёмном коридоре исчез пьяненький гость. Его нашли случайно: из-под штукатурки высунулся истлевший кусок брюк. Привидение – его роль играл отставной спившийся актёр муниципального театра – на допросе сознался, что замуровал гостя заживо.

Правда, в суде он кричал, что не виновен, но… Преступники все это в суде кричат. Его поместили в психиатрическую клинику, откуда он сбежал – и буквально растворился, растаял, ещё раз подтвердив, что был рождён для роли привидения.

Благодаря вызубренной роли, он прекрасно знал внутреннее устройство Башни и подземных коммуникаций, и был неуловим… В скором времени вскрылись странные – не по своей воле – случаи падения клиентов с «площадки самоубийц». Фрумкин замял инцидент, но тучи над его бетонным детищем сгущались.

Слухи о таинственных смертях в Башне распугали клиентуру. Индустрия экзотических развлечений пошла на убыль. Потом из зубов робота-акулы вытащили одну истерзанную в хлам бизнес-вумен, старушку с голубыми волосами, как у Мальвины. Поролоновые акульи зубы были тут не причём: старушку будто провернули в мясорубке.

Башню распорядились закрыть. Фрумкин недолго горевал о пропавших миллиардах и удрал за границу, от греха подальше.

***

Созвали экстрасенсов на мистическом ТВ-канале. Они договорился до того, что объявили башню символом разрушенной социалистической экономики. Якобы за неё мстит некий идейный сумасшедший язычник и приносит жертвы своей могучей поруганной богине.

Заезжий знаменитый маг, в свою очередь, организовал на радио цикл передач о злобном гомункуле-убийце. Его породил не появившийся на карте, канувший в доперестроечной дымке город-призрак.

Однако люди продолжали исчезать близ Башни Аттракционов совсем не призрачно. Кажется, маньяк и впрямь имел к башне слабость, скучал о ней. Дабы не распространять панику, местным СМИ запретили упоминать башню в криминальных новостях. Но это лишь подогрело слухи.

Передаваемые из уст в уста подробности зверств обрастали такими деталями, от которых у нормального человека съезжала крыша. Ясно было одно: несчастным, попавшим в лапы серийного убийцы, оставалось молить о как можно менее мучительных и более скорых смертях. Увы, судя по данным судмедэкспертиз, они растягивались для бедолаг надолго.

В моду вошло носить на шее, вместо медальонов, капсулы с порошком «Антиманьяк». Якобы в растворимых капсулах находился то ли быстродействующий яд, то ли золотая доза наркотика – на случай, если душегуб утащит тебя в своё логово. Ам – и лапки кверху, и ты уже с того света гримасничаешь и дразнишь распухшим лиловым языком обескураженного маньяка: э-э, что, обломилось, псих?

Капсулы можно было достать только на чёрном рынке, и ценились они на вес золота. Хотя, скорее всего, в них был насыпан толчёный мел – поди, проверь. Не исключено, что неугомонный Фрумкин из-за границы делал на поставке антиманьячных капсул очередные бешеные деньги.

Власти, что называется, расписались в собственном бессилии. Город прочно оккупировал страх.

Нужен был человек, который бы сколотил вокруг себя группу таких же отважных сильных людей, организовал что-то вроде народной дружины. Объявил на маньяка народную охоту.

***

Ветер посвистывал в башенных окошках-бойницах, раскачивал остатки скрипучих лесенок и тросов, трепал сухой бурьян вокруг. Громоздились вывороченные бетонные глыбы, опутанные торчащей ржавой арматурой… Вот что осталось от гигантской, величиной со стадион, градирни и корпусов ТЭЦ.

Когда-то Фрумкин с умыслом оставил их как внешние декорации – и не прогадал. Гости из-за бугра цокали языками и щёлкали на мобильники величественные и ужасные останки социалистического колосса. Лучшего места для съёмок фантастического фильма о ядерном взрыве или падении метеорита было не найти.

Я предложила женщине укрыться от ветра внутри башни. Мы точно ступили внутрь гигантского часового механизма. Здесь навсегда застыли громадные ржавые шестерни, маятники и пружины, когда-то приводившие в действие головокружительные фрумкинские аттракционы.

Что-то из гнилой капиталистической роскоши было вынесено, что-то сломано. Выпотрошенные бархатные кресла, обломки барных стоек из полированного красного дерева, бронзовые завитки канделябров, куски мраморных статуй… Всё это напоминало сухопутный «Титаник», раздавленный не айсбергом, а Его Величеством Временем.

Бетонные стены, кажется, ещё хранили отголоски недавних весёлых ночей. Эхо оживлённых возгласов и кипения шампанского, обрывки музыки, стук бильярдных шаров. В пыльных тенётах запутался обворожительный женский смех…

Моя спутница боязливо вздрагивала и озиралась при громком хрусте битого стекла и извёстки под каблуками. Оглядывалась и жалобно повторяла: «О, не стоило нам сюда приходить».

Видя, что я продрогла, нерешительно предложила горячий кофе. Поболтала остатки в маленьком термосе:

– Осталось с работы. После той трагедии по ночам стойкая бессонница. Днём, если себя не подстегну, с ног валюсь.

***

Тёплым майским днём вместе с другими родителями она сидела в сквере перед школой. Ждала, когда на крыльцо с весёлым весенним гомоном выплеснутся выпускники с алыми лентами через плечо – вместе с ними её Максимка.

Тут же молодые мамочки выгуливали своих малышей.

– Сынок, не уезжай далеко! – крикнула одна.

Пухлый шустрик лет четырёх, гордо крутя педали толстенькими ножками, нарезал круги вокруг школы. Новенькие велосипедные колёса сверкали как солнышки.

– Сынок, пора домой!

Давно ли её Максимка так же гонял здесь на трёхколёсном велике… Правда, тогда в голову не приходило тревожно окликать детей каждую минуту, быть настороже, глаз не спускать. Время было другое.

Солнце зашло за облако. Широкая тень наползла на посеревшие кусты и дорожки, и сразу женщины знобко передёрнули плечами, стали накидывать кофточки.

– Мальчика не видели? – испуганно спрашивала всех молодая мать. – Он на велосипедике за школу заехал, буквально минуту назад? Там, кажется, люки неплотно прикрыты…

Территорию вокруг школы усыпали встревоженные люди. Среди них нарядными пятнышками выделялись выпускники с лентами и цветами: вмиг выдернутые из беспечного детства, с лицами, которые вмиг посерьёзнели и нахмурились.

Максимка с друзьями лазил в канализационные шахты, перепачкал костюм и белоснежную рубашку. Он первым и наткнулся на пацанчика, вынес его на руках.

И быстро отошёл в сторону. Мать пригнула, притянула к себе сыновнее побледневшее, осунувшееся лицо. Максим морщился и отворачивался, чтобы скрыть слёзы.

Он всегда был таким – будто его выдернули из позапрошлого тепличного золотого века. Вступая в спор, отстаивая свою точку зрения, он задыхался от волнения, лицо шло нежными розовыми пятнами. Когда классом ехали в автобусе – вскакивал один Максимка, учтиво одёргивал штопаную курточку и уступая место старикам. Стойко сносил насмешки одноклассников:

– Ой-ой, какие мы вежливые!

– Слизняк!

– Лыцарь старушечий!

Престарелая учительница говорила матери: «Берегите его – такие горят за идею». И, отходя с трясущейся головой, суеверно бормотала под нос: «Такие ангелы не живут долго. Нет, не живут». Что взять со старой учительницы, старая маразматичка?

***

Пропала Максимкина девушка. Они собирались на пикник. Но декан упросил Максима пошарить в каталогах институтской библиотеки в поисках какой-то древней книги. Тело девушки нашли вздетым на крюк высоко в теле Башни. Издали казалось, что на вешалке болтается короткое весёленькое, в горох, платьице.

– Мама, это я виноват! Мама, если бы я был с ней – этого бы не случилось! – Максим бился в материных руках.

До того он неделю лежал вытянувшись на кровати, со стиснутыми кулаками: когда их разжали, в ладонях от впившихся ногтей остались рубцы. На восьмой день он всхлипнул и разразился мальчишескими ломкими рыданиями. Мать плакала с облегчением – их слёзы смешивались на слепо-щенячьих тычущихся друг в друга мокрых лицах.

Поздней осенью она узнала, что сын с друзьями сговорились дежурить у Башни: устраивать ловушки, засады на маньяка, самим выступать в роли подставы.

– Не пущу, и не думай!! – крикнула она. – Это не ваше дело! Пускай полиция занимается!

– Я совершеннолетний, мама. Я изловлю эту мразь и приволоку на городскую площадь.

***

Та зима казалась бесконечной, а ночи бессчётны. Каждый час она набирала в телефоне номер Максимки. Тот смеющимся (всё для них игра, что взять с мальчишек: охотники за маньяком!) шёпотом отчитывал её:

– Ма, из-за тебя мы никогда его не поймаем. Все мамы как мамы, одна ты… У него звериный слух, он даже вибрацию телефона может учуять… Ты всегда ругалась, что я мало провожу времени на свежем воздухе. Считай, у меня ночной моцион. Всё, родная, целую, ложись спать.

Какое спать. Однажды его телефон не ответил. Она не забилась в истерике, как другие матери юных сыщиков, у которых также в эту ночь замолчали сыновние телефоны.

Страшно, грешно признаться, но она подспудно, со страхом ждала этого, мысленно давно была готова к худшему. Сжимала тёплую нагретую трубку, будто это была рука Максима, последняя связь с ним. Она могла поклясться, что на миг экранчик высветился, и донёсся его далёкий крик: отчаянный, изумлённый, полный муки.

…Какие-то мужчины неловко, неуклюже топчась, толкаясь, мешая друг другу, внесли в спальню на второй этаж тело сына. Она видела запрокинутое белое, без кровинки, милое лицо. Отчего-то казался огромным каменный лоб с запёкшейся кровью. В рассыпанные густые волосы набился и не таял плотный мартовский снег.

Она приказала всем уйти, накинула цепку, повернула ключ. Тяжкой старухиной поступью поднималась вверх по лесенке: исхоженной, истёртой милыми быстрыми ногами. Жить не имело смысла.

– Не плачь, – услышала над собой ясный, спокойный голос. – Я жив.

Сверху вниз на неё смотрел Максим. Хорошо, что она нащупала спиной стену и сползла по ней на ступеньку – иначе расшиблась бы насмерть.

– Мам, дай, пожалуйста, кровоостанавливающие салфетки, – просто попросил он. – Пришлось себя немного порезать, чтобы не вызвать подозрений. Как бы не подхватить стобняк.

– Жив?! Господи, жив!.. – взрыдала она. – И ребята живы?!

– Они оказались глупы и доверчивы, как кролики, – сын промокал окровавленный лоб, озабоченно рассматривал запачканную руку. – Я, одному за другим, подкидывал им мысль, что маньяк находится среди нас. Заметь, я не лгал. И они охотно поверили в триллер про Чужого и по очереди рьяно помогли мне нейтрализовать друг друга! Это было так любезно с их стороны.

– Значит, это ты… С самого начала делал зло. Зачем?!

– Зло не имеет объяснения, – нехотя, буднично сказал Максим. Он устало опустился на корточки, свесив натруженные сильные, молодые руки. Рядом бережно уложил нож в каких-то засохших бурых ошмётках, и то и дело поглядывал на него.

– Зло бесконечно и бессмертно. Оно зародилось вместе с человеком и уйдёт вместе с человеком. Требовать, чтобы не было зла – то же самое, что требовать исчезновения человечества. Без Дьявола не будет Бога.

Привалился к стене, прикрыл веки.

– Бороться со Злом бессмысленно, ибо оно не существует в природе как самостоятельное явление. Зло всего лишь олицетворяет отсутствие чего-либо, в данном случае – Добра. Как, допустим, Тьма – ничто иное, как отсутствие Света. Холод – суть отсутствие тепла. Смерть – суть отсутствие жизни… Без смерти не будет жизни. Без зла будет выхолощено понятие самого добра, ибо ему нечему будет противостоять. Таким образом, я способствую порождению Добра.

– Откуда в тебе столько безжалостности?!

– Странно жалеть то, чего нет, ма. Жалеть нужно живых. Тех, кого наметила в жертву судьба – их уже нет, это полуфабрикат. Я вывел теорию: человек умирает ещё до своей смерти.

Я смотрел в их глаза. Это были мёртвые глаза. Мне лишь оставалось довершить дело до логического конца. Я смертельно устал от миссии довершать дела, мама. А впереди ещё столько дел, – пожаловался он, как ребёнок. Так, бывало, он подбегал к ней маленьким и подставлял тёплую вихрастую голову – чтобы подула и погладила.

– И вот что я ещё понял, мама. Чтобы убить человека – нужно сначала убить человека внутри себя.

***

Ветер, залетевший в оконный провал, подхватил, опрокинул, загремел опрокинутым, покатившимся пустым термосом. Мы обе вздрогнули.

– Я знаю одно: мой мальчик страдает. Он, такой тонкий и впечатлительный, не выживет в тюрьме… Но вы слышали: убийства продолжаются? – оживилась она. – Они доказывают: мой мальчик не виноват!

– Это слухи.

Она топнула туфелькой:

– Не слухи! Не слухи! Настоящий маньяк находится на свободе! И только если аналогичные преступления будут продолжаться, они обеспечат моему сыну алиби. Судьи поймут ошибку и оправдают его. Поймите: я мать, – жарким шёпотом, как сообщница, поделилась она. – Вы на моём месте поступили бы так же. Кто, кроме меня, поддержит моего мальчика? Я просто обязана, обречена продолжать его дело. Я честно предупреждала вас, что не стоило сюда приходить.

Но я плохо понимала её. У меня кружилась голова, участился пульс: явно подскочило давление. Женщина сочувственно вгляделась в моё лицо. Поправила на озябшем носике очки, жалко, заискивающе улыбнулась:

– Вам плохо? Это действие кофе с транквилизатором, – она разжала кулачок. Показала весело поблёскивающие разноцветные, как драже, «антиманьячные» капсулы. – Вот. При случае набрала впрок… Прилягте тут, где чище. Потерпите немножко, – попросила она извиняющимся тоном. – Вам не будет сильно больно, обещаю. Я никого зря не мучаю. Ровно столько, чтобы воспроизвести почерк Максима. И не бойтесь смерти: поверьте, она покажется вам самой мягкой, самой ласковой и желанной подушкой.

Она не спеша расстелила газетку, прижала её по краям кусками кирпича. Раскрыла сумочку и деловито принялась раскладывать что-то вроде содержимого маникюрного набора: пилки, кусачки, кривые пинцеты, острые блестящие ножнички. Она даже рассеянно замурлыкала под нос. Вот поправила съехавшие очки и задумалась над выложенными на газетку инструментами… Так глубокомысленно задумывается хозяйка над вынутым из духовки пирогом.

Сквозь смеженные веки я смутно видела: маленькие ручки не спеша облачились в медицинские перчатки, пошевелили латексными пальчиками. Перед моим лицом закачалась петля из пояса от светло-бежевого плаща. Женщина проверяла её на прочность, подбрасывала, туго покручивала в воздухе.

Когда она успела снять пояс? Хотя это уже не имело ровно никакого значения.

ЦЕЛУЙ МЕНЯ, КРОШКА

Андрейка сказал спасибо, вылез из-за стола и пошёл гулять.

– Далеко не ходи! – дежурно крикнула вслед мама.

Смешная мама. Если даже захочешь, отсюда далеко не уйдёшь. Маленький коттеджный посёлок окружает двухметровая бетонная ограда с толстыми железными воротами. Её поставили во время стройки, чтоб не растащили дорогие стройматериалы.

За стеной течёт речка. За речкой находится барак, которого не видно в бурьяне, он растёт выше крыши. Это очень интересное место. Каждую ночь оттуда доносятся крики: «Убив-а-ают!» Потом, как ни в чём не бывало, заливисто хохочут и кричат песни. Потом снова: «Убива-ают!» По Андрейкиным расчётам, к утру там должна образоваться гора трупов. Он спрашивает об этом маму.

– Господи. Не снесли в своё время. Теперь их дустом не выведешь. Привёл Бог жить под боком с гадюшником.

– А что это – гадюшник?

– Ну, вот зэк отсидел в колонии. Жить негде – идёт в барак, – объяснила Татьяна. – Или алкаш пропил квартиру. Риелтеры его куда вывезли? В барак. И все размножаются в геометрической прогрессии. Вот тебе и гадюшник.

Недавно она возвращалась с прогулки, шла мимо колонки. Там барачная молодуха Верка стирала в цинковом корыте исподнее бельё. Не жалея сыпала соду, обильно разливала вокруг пенные моря. Посёлок лежал ниже колонки, вся мыльная вода – на огороды.

Татьяна сделала замечание: для кого вбита табличка «Стирать на колонке строго запрещено»? Верка моментально матерком её отбрила. Мол, захочет – под носом у Татьяны организует постирушку. Или пускай Татьяна засучит рукава и поморозит холёные ручки в ледяной воде, потому что у Верки индезитов и занусси нету.

– Давно пора снести эту колонку. И ваши бараки, – бросила Татьяна уходя.

– Давно пора ваши коттеджи снести. А лучше подпалить, – процедила вслед Верка. – Жирдяи проклятые.