- -
- 100%
- +
© Надежда Нелидова, 2022
ISBN 978-5-0056-8663-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ОБУЗА
Мы совершенно обессилены («языки на плече», по выражению сестры). Свесили натруженные руки, с трудом переводим дыхание. Сидим на корточках – скамейка только что покрашена. Сначала боролись с вымахавшей из-за дождей травой. Сухое дерево грозило упасть на памятник – пилили, разделывали на чурки и ветки. Брызгали гербицидом сиреневые джунгли – не сообразили выкорчевать весной. Сирень только звучит красиво, на самом деле это злостный сорняк, нечернозёмный бамбук.
На соседних цыганских могилах остатки пикника: кострища, врытые столы, закопчённые чайники, дровишки для шашлыка.
Отчего цыгане умирают молодыми, судя по датам на табличках? Фотографии на скромных пирамидках: жгучие, роковые красавцы и красавицы – просто Зиты и Гиты, Рамы и Шиамы, танцоры диско и прочий Болливуд. Но это я отвлеклась, пока оттаскивала кучи мусора после их пикника.
В кладбищенской чаще отовсюду: справа, слева, сзади – треск косилок и завывание бензопил. «Галёк, рассаду захвати!», «Ди-има, где секатор?». Называется, пришли на поминки. И так каждый раз.
Идёшь положить букетик цветов, унестись воспоминаниями, попросить прощения, задуматься о вечном, всплакнуть. Вместо этого – лесоповал, трудовая повинность, ничем не отличающаяся от огородной, ожесточённая генеральная уборка, переклички как на субботнике. Уж точно не до философии и светлой печали. До дома бы живым добраться и в ванну.
– Чеши в машину! Оглохла? Че-ши в ма-ши-ну, я сказала. Возись с тобой.
За зарослями не видно обладательницу раздражённого молодого голоса. Через минуту появляется полная седая дама в красивом вязаном жилете – именно дама. Идёт неуверенно, очень медленно, нащупывая тростью дорогу, раздвигая высокую траву. Остановилась в растерянности, не знает куда поставить ногу.
– Давайте помогу! – вскакиваю я, рада коротенькой передышке. Под укоризненными взглядами сестры и мужа (там ещё полно работы) веду женщину к центральной дороге. Она благодарно ухватывает меня большой тёплой рукой, тяжело опирается. У неё старомодным гребешком аккуратно схвачены густые волосы, седые, с благородной голубизной. В расплывшейся фигуре всё ещё угадывается полная достоинства осанка. Былой характер угадывается. Да это же…
– Ираида Сергеевна, узнаёте меня? Дочь мою учили, ещё дружила с вашей Леночкой.
Всмотрелась сквозь толстые очки, покивала. Узнавание мало её воодушевило – или мне показалось? Вот и голубая иномарка, бережно спрятана от солнца под тентом. Разумеется, машина закрыта – называется, услали старуху. Хорошо, что у меня в карманах по бутылочке минералки – одной поделилась. Выбрала участок не пыльной травы в тенёчке, чтобы присесть.
– Не надо, – остановила она меня, – я на солнце, ближе к теплу. Это для вас темнота – друг молодёжи. У меня уже возраст, каждый лучик ловлю. В квартире иду – везде впереди себя включаю свет. Страшусь темноты. В ванне или кладовке – первым делом нашариваю включатель. А то дверь захлопнется – будто склеп. И так, знаете, впереди вечная тьма… – она запнулась. – А лампочка – солнца осколок.
С кряхтением села.
– Ну вот и повидалась с мамочкой. Дочь и зять теперь всё там в порядок приведут. От меня пользы ноль, только под ногами путаюсь. Обуза.
Наклонила голову, преувеличенно старательно устанавливая трость между колен. Голова у неё незаметно, чуточку тряслась. А голос всё тот же, напористый. Учительский.
Не просто учительница – завуч старших классов. Гроза хулиганов и двоечников, опытный координатор учебного процесса, строгая и справедливая наставница коллег. Видимо, её педагогический непререкаемый тон распугал мужское окружение – семью так и не завела. Дочку Леночку родила почти в пятьдесят. Но мама и дочь – разве не семья?
Дочь росла нежная, красивая. В трамвае незнакомая женщина давай стыдить: «Совсем маленькая девочка, а глазки красишь, ай-яй». А это у неё от природы глаза будто филигранно обведены угольком, и загнутые смоляные ресницы. От природы – и от мужчины на юге, куда Ираида ездила по путёвке. Если вы скорчили гримаску: «Юг, курорт – фи, как пошло», – вы ничего не понимаете. Всё бывает в этой жизни, друзья, всё бывает.
Вот говорят, один ребёнок в семье урод. Да сколько угодно случаев, когда в многодетных семьях растут страшные эгоисты. Родителям стакан воды не подадут, со свету сживут, потом грызутся за родительское наследство. А Леночка будто из старомодного девятнадцатого века. К маме ластится, забивается под крылышко. Само собой, когда вырастет, выйдет замуж только за маму. Гости смеялись: «Какая прелесть!».
Потом посмотрела диснеевскую «Белоснежку». Краснея, призналась, что была дурой и за мам замуж не выходят. А её мужем будет принц Рэй. Назвала золотую рыбку Рэй, два кота были и черепаха – все тоже Рэи…
Ранимая – до ужаса. Помнится, Леночке было лет восемь. Ираида проснулась в поту и в жару – сильно простыла. Таблетки в наличии есть, но так вдруг захотелось апельсинов. Казалось – съест разом штук шесть и выздоровеет. Ларёк во во дворе.
Влажной слабой рукой протянула кошелёк, стоном позвала: «Сходи, доча». Леночка в плюшевой пижамке прибежала, застыла у кровати как вкопанная. Оттолкнула руку и… горестно зарыдала, забилась в истерике. Для неё это была травма, удар, конец света.
До сих пор она видела мать сильной, уверенной, независимой. Что называется, застёгнутой на все пуговички. А тут распластана в постели, жалкая, растрёпанная, беспомощная. Поплакав, дочка забилась в угол и смотрела насупившись. В зарёванной насторожённой мордочке – суровый вопрос, недоумение, неприятие, обида: как она могла?! Предательница! Для бедняжки в этот день мир рухнул.
Апельсины принесла соседка.
Вот такая девочка-цветок. На уроках литературы отвечает – вся розовеет, тискает руки, задыхается. А какие сочинения пишет – жемчуг, просто жемчуг! Классная руководительница рассказывала: ехали экскурсией в церквушку. В автобус вошла старуха – никто не встал, одна Лена вскочила.
Может, с той церквушки и началось. Стала слушать диски с проповедями – и мою проказницу и повторюшку увлекла. У нас в квартире появились Библия, Евангелие. А у Лены вообще целая библиотека: тяжёлые книги с тиснёными золотом названиями: жития святых, труды богословов, толкования. Дочь, глядя на неё, попросила купить иконку Спасителя, потом Троеручицу, потом…
– Давай, когда уже сама заработаешь, – предложила я. Она вздохнула и согласилась. Только пробормотала, что, мол, а вот у Лены вся горка уставлена иконами, благовонными лампадами, подсвечниками, развешаны освящённые крестики на цепочках.
На дне рождении одноклассницы (вписка, по-нынешнему) все весело набросились на пирожные и газировку. Только Лена ещё минуту сидела, закрыв глаза и шепча под нос молитву. А моя постеснялась.
После школы пути наших детей разошлись. Дочь уехала в другой город, Лена поступила платно на архитектурный. Теперь её стеллажи были забиты книгами по архитектуре, тяжёлыми, дорогими – выписывали через почту. Ираида Сергеевна не жалела денег. Ну и что, что в библиотеке есть: там книги устаревшие, потрёпанные, в пятнах. Что с ними, вообще, делают? Не то чайники ставят, не то котлеты заворачивают, не то козявки размазывают. Брезгуешь в руки взять, хоть в перчатках читай.
Моя стрекоза быстро вылетела замуж. А Лена пробивалась через долгие поиски, пробы и ошибки. У Ираиды после этих бурных исканий добавилось седых волос. Дочь описала круг и вернулась в исходную точку. Остановилась на давно и безнадёжно влюблённом в неё однокласснике Саше.
– Я буду называть тебя Рэй, – сообщила она в первую брачную ночь. Он рассмеялась шутке, но это была не шутка. Саша-Рэй, чем плохо? Правда, случались накладки. По рабочему телефону просила позвать Рэя. «Кого? У нас таких нет». – «Простите, Александра».
Оба ходили в церковь, соблюдали посты. Перед обедом вставали рядышком на колени перед иконами. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». После еды: «Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил если нас земных |Твоих благ». Саша-Рэй прыскал. Лена строго пресекала смешки. Он, искоса взглядывая на любимую, старательно повторял непослушные слова.
По просьбе жены, из природного блондина перекрасился в шатена, сменил стрижку – и правда, принц Рэй. Уволился с завода, хотя любил работу и коллектив, поступил в финансово-юридический колледж. Лена со временем собиралась открыть частный проектный офис – будет в штате свой юрист и бухгалтер.
Ну а раз муж студент, какие могут быть дети? В семье была демократия: устроили круглый стол. Уйти из родной школы и нянчиться с предполагаемым внуком Ираида была не готова. Да и зарплата завуча – недурной вклад в семейную копилку: молодые выплачивали ипотеку. Жаль только, Саша так мечтал о ребёнке.
– Не Саша, а Рэй, – строго поправила Лена. – В таком случае, о каких детях может идти речь? – поставила она точку.
Из тонкой как тростинка, краснеющей девушки она преобразовалась в ладную, видную, весьма и весьма существенную женщину – на неё заглядывались. От отца – яркая красота, от матери – стать. С частной конторой не вышло, с архитектурой тоже. Устроилась в какую-то дизайнерскую фирму, но ведь не в деньгах счастье. Они с Сашей-Рэем к тому времени жили в элитном доме в центре. Лена задумывалась о собственном загородном доме.
А Ираида Сергеевна по-прежнему обитала в однушке на высоте одиннадцатого этажа. В почтенном возрасте – не будем озвучивать в каком – вышла на пенсию. После бурной завуческой деятельности почувствовала себя заживо похороненной. Тут, как назло, начали менять лифт. Подрядчики армяне полгода мурыжили, сделали тяп-ляп. А после, побросав материалы, вовсе смылись в свою Армению.
Ираида Сергеевна оказалась заточённой в тереме Царевной Несмеяной. Сидела в своей светлице выше ельничка стоячего, ниже облачка ходячего. Южный Иван Царевич был, да и тот мелькнул на несколько ночей и растаял в прежней молодой жизни. И как-то сразу выяснилось, что у Ираиды одна-единственная верная подруга – не густо под конец жизни.
… – Я тебя убью! – с порога заявила та, отпыхиваясь, обмахиваясь, похожая на загнанную лошадь. Прислонилась к косяку, бросила под ноги тяжёлый пакет.
– Что, почему? – притворилась Ираида, невинно захлопала глазами.
– Чуешь, кошка, чьё мясо съела? Ох, артистка! Позвала в гости и не сказала, что лифт не работает. А я тащи килограммовый торт, вся взопрела.
Ираида её обняла, защебетала, увела на диван, померила давление. Побежала ставить чайник и набирать ванну. Помирились.
В другой раз затарились в гастрономе коньяком, рижским бальзамом к чаю и вкусняшками. Поднимались к Ираиде – отметить, наконец, запуск многострадального лифта. Хотя лифту что, жильцы – вот кто страдальцы. Между седьмым и восьмым этажами коробочка лифта охнула, закряхтела, затряслась и остановилась. Погас свет.
Можно было паниковать, истерить, биться и задыхаться в припадке клаустро- и никтофобии, хвататься за сердце и за лекарства.
– Знаешь, почему мы застряли? Потому что не успели этого паршивца обмыть, – серьёзно сообщила подруга, включая в телефоне фонарик. Когда ремонтники через десять минут открыли кабинку – их взору предстали хихикающие женщины, хорошо за семьдесят. Сидели на расстеленных рекламных буклетах. На газетке между ними – ополовиненный флакончик коньяка, надкушенные копчёные колбаски.
– Вот это мы понимаем, – сказали ремонтники. – Все бы так застряльщики. Дамы, к вам можно присоединиться?
Вот такая смешливая подруга – с ней было просто и легко. Потом подруга уехала в другой город, ближе к родне.
После отъезда подруги Ираида Сергеевна совершенно растерялась. Лифт по-прежнему капризничал. Не спустишься, не погуляешь, не посидишь у детской площадки, слушая милый лепет. Наконец, в магазин за продуктами не попадёшь. Хоть ложись и с голоду помирай – никому нет дела. Волонтёры-студенты выручали, потом распрощались: лето, каникулы.
– Бабушка, а у вас родных совсем-совсем нет?
Как объяснить чужим людям? У зятя командировки. Дочь болеет, лечится в санаториях (аукнулись женские больницы). Да и не привыкла Ираида выносить сор из дома. А главное, не хочется быть обузой. «Мать» и «сильная» – слова-синонимы. Всегда опора для детей, даже взрослых. Особенно взрослых. Навсегда запомнились апельсины, болезнь, реакция маленькой дочки, её строгий, испытующий и разочарованный взгляд.
Есть пословица: брат любит сестру богатую, муж жену – здоровую… Так вот, Ираида бы её слегка переиначила. Муж любит жену красивую, а вот дети – те да, любят мать здоровую и сильную. Жизнь тому примером.
Ираида созрела до того, что набрала номер социальной службы. Говорили, одинокому пенсионеру полагается соцработник. По телефону ответил очень знакомый голос – да это же бывшая учительница химии из их школы. Болтушка страшная, полное словесное недержание, язык до колен. Завтра полгорода будет знать, что заслуженная завуч подвешена в прямом смысле на высоте одиннадцатого этажа, заперта без хлеба и молока. Бродит в четырёх стенах как блоковский пёс безродный с поджатым хвостом.
– Извините, ошиблась, – Ираида Сергеевна бросила трубку.
Приехали дочь с зятем – только из Сочи, оба шоколадно загорелые. Леночка ещё больше расцвела, заматерела в своей женской не рожавшей красоте. Весело разгружали баулы: зелень, фрукты, колбасы, консервы, шоколад, до которого охоча была сладкоежка Ираида Сергеевна. Водрузили на стол бутылку дорогого вина в оплетённой бутылке, разлили в хрустальные фужеры.
– За тебя, мама, чтобы не болела. Слушай, как ты тут живёшь? Здоровому человеку не подняться. Взгляни на план дома, – отодвинула фрукты и балык, раскинула лист ватмана. – Эту комнату спроектировали специально для тебя. Двадцать квадратов, своя ванна и туалет, отдельная входная группа. Окна на юг, как ты любишь. Стены капитальные, считай, отдельное жильё. Вокруг лес, воздух, птички поют. Это тебе не болтаться на верхотуре на семи ветрах. Будем встречаться по вечерам в гостиной, смотреть фильмы, обсуждать. Рэюшка мой готовит пальчики оближешь, испечёт чего-нибудь… А случись что, присмотрим за тобой, уже не молоденькая.
Ираида Сергеевна закрылась ладошками, заколыхалась в сладких рыданиях. Вот он, выход из положения, вот оно, счастье. Господи, за что это ей? Обмочила слезами лицо дочки, та хохотала, отводила её мокрые руки.
– Подруга зовёт к себе коротать старость. Пока решилась в гости, а там видно будет… Сейчас вот всё думаю, вспоминаю, сопоставляю. Живу в сытости, чистоте – чего ещё? Она хорошая у меня, – чуть раскачиваясь, задумчиво говорила Ираида Сергеевна, – но всю жизнь играет. В саму жизнь. В веру в Бога. Вот в архитектора играла. Сашу сделала игрушкой. И сейчас играет в эдакую…
Она прислушалась и замолчала. Из чащи с треском, как молодая медведица, шагнула высокая спортивная женщина. Одета в кипенно-белую рубашка поло и такую же бейсболку, в красные шорты – всё отлично подогнано по фигуре, новенькое, брендовое.
– Леночка, это мама твоей подружки в старших классах, помнишь?
Она не расслышал или не захотела расслышать. Прошла стремительно, так что мне пришлось посторониться. Будь я бесплотна, она проломилась бы сквозь меня. Стояла, нетерпеливо похлёстывая веточкой по голой розовой ноге. Ждала, пока мать поднималась, неловко усаживалась на заднее сидение, пыталась пристегнуться. В Лене сквозило раздражение, но и некое удовольствие, злорадство от материной беспомощности. Не выдержала, вырвала из слабых сморщенных рук ремень, воткнула в гнездо.
– Говорила ведь, не надо брать её с собой, – кинула мужу. – Опять кому попало плакалась, сплетничала. Свинья грязь всегда найдёт.
Хлопнула дверца. Машина, бережно переваливаясь, удалялась по ухабистой кладбищенской дороге. Увозила Ираиду Сергеевну, сидящую на солнечной стороне – как она любил
Я – СУМАСШЕДШИЙ
Вытертые, выщербленные каменные ступени. Пять «хрущёвских» этажей, девять пролётов. Шесть минут дворами до остановки. Трамвай номер семь – в столь ранний час он был бы молчаливым и сонным, но лепечет, смеётся и плачет – везут в садики малышню. Аллейка в больничном городке, асфальтовые ямки в лужицах – ночью был дождь.
Мой ежеутренний маршрут. На крыльце кидаю прощальный взгляд на окрашенный розово-золотой восток: до вечера, солнце. Сегодня увижу тебя только красным, закатным. Из-за острого дефицита врачей задерживаюсь допоздна, приходится временно вести палаты в психиатрическом и в отделении неврозов. Кончатся летние отпуска – будет легче.
– Вот тебе портрет. Самое обычное, топорно вырубленное лицо. Полуоткрытый рот. Невыразительные, мелкие болотные глаза. Прямые соломенные волосы.
– Дураковатая какая-то внешность. Ваня-пастушок. Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой… Сдаюсь.
– Чубайс.
Неля с досадой комкает листок: физиогномика явно не её конёк. Она не угадала Гитлера, Егора Гайдара, Николая Первого, Екатерину Вторую. Теперь вот великого комбинатора, в чьей голове молниеносно зарождаются, рушатся, снова выстраиваются, на ходу трансформируются астрономические финансовые махинации.
Неля моя бывшая однокурсница. Изредка, на полчасика в обед, бегает ко мне из своего психотического отделения. Раньше она увлекалась почерковедением. Я положил перед нею листок со стихами: каждая третья пациентка в неврозах – непризнанная поэтесса. Строчки бегут, исчезают, снова возникают, рвутся точками-тире.
– Рука дрожала довольно ощутимо. Нейролепсия? Острое нарушение мозгового кровообращения? Полинейропатия?
– Козлова из седьмой, она и у вас лечилась. Просто нанесла на руки жирный крем, листок пропитался, ручка скользила и не прописывала буквы. Эх ты, миссис Марпл, не заметила масляных пятен.
Козлова лежит в отделении подолгу. Перед тем как лечь, готовится будто в кругосветный вояж. Делает модную стрижку, шестимесячный перманент, татуирует пронзительные стрелки на глазах. Ресницы, брови, эпиляция… Халаты яркие, пижамки с принтами. Молодец женщина, а семьдесят восемь!
– Хотите докажу как дважды два, что вы удерживаете меня здесь совершенно напрасно?
– Никто вас не держит. Вы добровольно согласились на госпитализацию.
– Тем не менее. В пух и прах разнесу ваш диагноз о моём якобы сумасшествии. Итак, по пунктам. А. Настоящие сумасшедшие никогда не признают себя сумасшедшими. Бэ. Я, в отличие от вышеупомянутых, полностью признаю себя сумасшедшим. Так и заявляю: я – сумасшедший, довольны? Вэ. Исходя из пункта А, логически следует, что я – не сумасшедший.
Он хитренько смотрит на меня: мол, что, мозгоправ, на раз-два разбомбил твою стройную систему умозаключений и доказательств? Развожу руками: да уж по всем статьям. Но вы, Илья Семёныч, ещё немножко задержитесь у нас: витамины, общеукрепляющие, сон наладим, с паническими атаками справимся.
В холле на диванчике под раскидистой пальмой шепчутся два румяных призывника – щёки ещё по-детски пушистые. Прислали из военкомата на обследование. Не откосить – нет, напротив, горят желанием отдать долг Родине. Но у одного на сгибе локтя затянувшиеся характерные шрамы. У другого один родитель лечится от шизофрении.
Оценка запаса знаний оставляет желать лучшего. Вопросы, вроде: Солнце – звезда или планета? Кто написал «Евгения Онегина»? – ввергают каждого из них в ступор.
– Вот я уронил ручку, почему она упала? – Так вы ж её уронили!
Оба закончили техническое училище, устроились на завод. «Сколько зарабатываете, ребята?» – «Когда шестьдесят, когда восемьдесят. В конце квартала по соточке вышло». – «Ух ты, молодцы».
У меня красный диплом, на днях заканчиваю ординатуру, через месяц пускаюсь в свободное плавание. После восьми лет учёбы и практики мне грозит, со всеми надбавками, тридцать тысяч. Ну и кто из нас… не очень умный?
«Эн, ден, труакатр, мадмазель Журоватор…» Так хорошо было бы сейчас слушать нежный лепет тихого идиота: «Энэ, бэнэ, раба, квинтер, финтер, жаба», – вот что пришло на ум Неле, когда в их отделение временно перевели пациентов специализированного интерната.
Интернат отдали под ковидный госпиталь. Их была целая группа, возрастом от семнадцати до семидесяти. Двигались гуськом, затылок в затылок, как солдатики. Даже будучи распределёнными по разным палатам, не теряли связь. Ходили «в гости» друг к другу, смотрели телевизор. Играли в карты, негромко переговаривались, голова к голове. В буфете занимали очередь на всех своих. Терапевтические возмутились – но новички с непроницаемыми лицами делали своё… Их оставили в покое: «Что с дураков возьмёшь».
У них был лидер, седой мужчина в инвалидном кресле, держался царственно, как дон Карлеоне. Если возникали недоразумения, решал их с врачами, сёстрами и нянечками. Между собой у них недоразумений не возникало, это был намертво спаянный маленький коллектив. Неслыханное дело для больницы, где не то что пациенты – врачи каждый сам по себе, закапсулированы, варятся по одиночке в проблемах.
Одна из проблем: туалет для больных в конце коридора. Там на гвоздике болтался согнутый шпингалет, и с невольными проявлениями вуайеризма все давно смирились. Посетителю приходилось проявлять чудеса акробатизма: удерживать равновесие на унитазе, одновременно одной рукой таща дверь на себя, и кричать: «Занято!»
Новичкам из интерната такое положение вещей показалось диким. Они, тихо шепчась, выработали петицию. Дон Карлеоне и ещё один парламентёр отвезли её в кабинет заведующего. Заведующий выслушал и бросил «петицию» в нижний ящик.
Спустя время попытку повторили. А ещё через день имело место быть пренеприятное событие. Выходя из кабинета, заведующий ступил обеими ногами в зловонную кучу у самых его дверей. Чтобы удержать равновесие и не упасть, вынужден был долго, грациозно перебирать ногами, проявляя чудеса акробатизма.
Результат акции протеста был внушительный, явно дело не одних рук, то есть, извините, не одной, хм… Уже к вечеру новенький шпингалет был накрепко прикручен к своему законному месту.
Кого ничуть не интересует туалетный вопрос – так это деда Илларионова: он не может покинуть границ палаты. Нужду аккуратно справляет в судно и в утку, которые за небольшую мзду приносят нянечки либо соседи. Ему ни в коем случае нельзя, смерти подобно спускать глаз со своей койки.
Его матрац, как пещера из сказки про Али-Бабу, набит слитками золота и серебра, сапфирами, алмазами, изумрудами, рубинами – как он спит-то на них, в спину не упираются?.. Деда Илларионова можно было бы назвать скупым рыцарем, но он щедро делится драгоценностями. На него возложена Миссия, он назначен Главным Хранителем и Ключником.
– Хотите бриллианты чистейшей воды? – понизив голос, глядя прямо в глаза, спросил он на первом обходе. – Уникальные, голубые, филигранно отшлифованные, просто Божья слеза. Не доверяйте аукционам – пфф, там ширпотреб…
Дедушка оглянулся: не видит ли кто? С величайшей осторожностью извлёк из-под подушки, прищурившись, рассматривал на свет нечто видимое только ему, заключённое между большим и указательным пальцем. Судя по каратам – с голубиное яйцо. Потом ещё одно. И ещё. Пальцы от возбуждения подрагивали.
За неимением тары я подставил руки ковшиком. Дедушка «насыпал», потом прикинул на мысленных ювелирных весах и «добавил» ещё. Затем «запер» матрац, сделав рукой вращательные движения, как будто поворачивал ключ. Ключ молниеносным движением отправил куда-то за ворот пижамы, ближе к сердцу (Где сокровища мои, там сердце моё). И, как ни в чём ни бывало, стал прогуливаться, заложив руки за спину, посвистывая, бдительно посматривая на свой клад.
Был он крошечный, сухонький, согнутый под углом почти девяносто градусов – не мудрено сгорбиться под столь тяжким бременем ответственности. Миллиардеры из списка Форбс перед ним – жалкие лузеры, босяки.
Вокруг койки Козловой всегда оживлённо. Женщины ходят к ней гадать на картах, на нитках, на обручальных кольцах, на спитом кофе. Закрыв глаза и раскачиваясь, она предсказывает судьбу – обычно всё заканчивается хорошо. За это её любят. Рассказывает:
– Лежу и сквозь сон чувствую растущую тревогу. И вдруг широко открываю глаза: я же сплю, открытая всем ветрам, как на юру, совершенно беззащитная. Ничего же не заперто: окна, двери! Охватывает ужас, вскакиваю, начинаю бегать и захлопывать.
Слушательницы переглядываются, качают головами.
– Остаётся задняя маленькая дверка, кружевная такая… лёгкая, беленькая, то ли в чулан, то ли на веранду. Тяну дверь на себя, чтобы закрыть – не поддаётся! Мешает что-то мягкое, упругое, гуттаперчевое, как ручка ребёночка. И в то же время в ней таится совершенно нечеловеческая сила.
Думаю, хоть цепочку наброшу, их две: короткая и длинная. Почему-то выбираю длинную. Пока вожусь с цепочкой, поднимаю глаза – а в проёме стоит женщина, откуда взялась, как из-под земли. Лет тридцати семи, бледная, глаза такие… большие как блюдца, пристальные, тёмные. На голове не шляпка, а вроде плотного чёрного платка, сложенного эдак причудливо квадратиком, в виде шляпки. Вуалька откинута.