Ивушка плакучая

© Надежда Нелидова, 2021

ISBN 978-5-0053-7740-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИВУШКА ПЛАКУЧАЯ

Собрались ехать смотреть ледоход. Хватит сидеть в душной квартире, где батареи жарят как в тропиках. И погода стоит изумительная, летняя – это в апреле-то. Заблудилось солнце, перепутало их северные широты с югом, затопило в лучах непривычную к ласке северную землю, благодарную за самое малое.

Смешно вспомнить: Лиза в детстве не любила солнце. Нос обгорает и лупится – нужно то ладошкой прикрывать, то листок подорожника наклеивать. Просыпаясь от бьющих в глаза лучей, испытывала тревогу, раздражающее беспокойство: нужно торопиться, будто тебе меньше достанется, будто важное мимо пройдёт – туда, где люди умеют жить настоящей, полной жизнью. чего-то что-то , жадной

Сейчас Лиза буквально охотилась за солнцем. С тихим наслаждением подставляла свету и теплу лицо, принимала ясные дни, голубиное небо как редкий Божий дар. Примешивалась грусть: что жизнь скоротечна, что люди не достаточно хороши, не достойны этой благодати.

Муж Андрей был лишён интеллигентской мерехлюндии: ну солнце и солнце. Выкатился шарик на небо – хорошо, нет – значит нет. А поехали за город – значит поехали. Разомнёмся, машину бензином заправим, себя кислородом. Вербу нарвём. Из полутьмы прихожей полуутвердительно-полувопросительно крикнул:

– Возьмём Зотовых? Они нас всегда на праздники приглашают.

Лиза промолчала. Зотовы, соседи по лестничной площадке, всегда легки на подъём. Пока ехали, Ирка Зотова на заднем сидении вертелась, не закрывала рта. «Ой, полянка с подснежниками, какие крупные! Давайте остановимся, нарвём!»

– Клеща подхватишь. Он сейчас самый голодный, злой, – урезонивал её муж Вася. А Лиза сказала:

– Подснежники занесены в Красную книгу.

Потом искали вербу, путали то с ольхой, то с ивой. Пришлось залезать во смартфоны – дожили, горожане в первом поколении.

– Которая ободранная – та и наша, – мудро определил Вася. – Вербное воскресенье на носу.

– Вербу тоже скоро занесут в Красную книгу, – сухо сказала Лиза.

– Если у кого-то плохое настроение, нечего было и ехать, – это Андрей, не отрывая глаз от дороги. Какой у него всё-таки красивый, высеченный профиль.

Но лес в розоватой дымке, не отстающее от машины солнце, тёплый ветер в опущенные окна, Иркин весёленький лепет – отвлекли от мыслей. Вот и полукаменный мостик – строили ещё в советское время.

А ледохода-то и нет. Вскрывшуюся реку перегородила единственная зеленоватая овальная льдина – как промытое селёдочное блюдо, как скользкий гигантский обмылок. Её развернуло наискось, она тёрлась о быки, скрипя и постанывая, качалась, плескалась истончёнными краями в воде, то погружаясь, то всплывая. Вдруг «блюдо» оглушительно треснуло – Лиза вскрикнула.

– У-у, противная льдина, – надула губки Ирка. Она наобещала разослать знакомым шикарные снимки «с природы». Решили пройтись по шоссе. Лиза дышала и не могла надышаться, пахло непередаваемо – от воды талыми снегами, от земли прелью. Лес был наполнен особым весенним гулом – как будто эхом от далеко идущего поезда. Журчал, звенел, шумел, гомонил – птичьими голосами, распушившимися соснами в нежных «свечках», могучими чистыми ручьями.

Старый серебристый тополь весь звенел – казалось, воздух вокруг нежно поёт. Когда подошли, взлетело вспугнутое серебристое легчайшее облачко крохотных как мотыльки птичек – перенеслось и серебристо окутало другое дерево. Теперь нежно заливался – звенел воздух вокруг него.

Ирка снова нырнула в смарт – что за птички такие? Вася рассказывал, что в связи с глобальным потеплением стремительно меняется фауна. Вон недавно в гараже ему на плечо – мерзость какая! – прыгнул жёлто-чёрный крупный паук – не исключено, ядовитый. А у него, Васи, арахнофобия.

***

Когда вернулись, картина на реке кардинально поменялась. Зеленоватая льдина, заливаемая мутными струями, стала похожа на молочный шоколад. Её ещё больше развернуло, и за ней – насколько хватало глаз – вместо спокойной тёмной воды вся река ощетинилась, встала в спустившихся с верховий торосах.

Но в неё же со всех сторон врывались десятки буйно грохочущих ручьёв – река на глазах прибывала, вспучивалась и разливалась вдоль берегов. Брюхатая льдина давила сверху, некуда было воде податься. Там и сям закручивались чёрные воронки, большие и малые куски льда наползали на льдину, как поросята на матку. Но лишь слегка подтапливали её.

– Противная льдина, – повторила Ирка, сморщив носик. Избаловал Вася жену, смотрит круглым птичьим глазом с восторгом, с обожанием. При любой возможности приобнимет супругу, чмокнет в ушко, обовьёт полненькую талию, прихлопнет по оттопыренной попке. «Ай, да Васька же!» – с досадой увернётся Ирочка.

Тем временем вода принялась подмывать берега, обрушивая комья жирной чёрной земли. Оглушительно трещал и соломой валился прошлогодний медвежий дудочник. Упала в воду прибрежная черёмуха, её закрутило течением, начало обмакивать в глубину как поплавок. Появилась надежда, что они всё же увидят ледоход. Несколько машин тоже остановилось неподалёку, люди наводили телефоны.

Боковым раздробленным торосам удалось, толкаясь, мешая, топя друг друга, прошмыгнуть под мостом – он, бедный, завибрировал. Но льдина упрямо не двигалась с места – и стало понятно почему. Её изо всех сил удерживал стволик затопленной плакучей ивы.

Она не раскачивались от течения, как другие деревья – была натянута как тетива. О страшном напряжении говорило лишь её почти незаметное глазу мучительное, струнное дрожание. Только уроненные в воду ветви, как множество рук, горестно полоскалось в воде.

– Ивушка зелёная,

Над водой склонённая,

Ты скажи, скажи, скажи не тая,

Где любовь моя?

– заорал во всё горло Вася, не отрывая влюблённых глаз от Ирки.

– Дно песчаное, скоро корни подмоет, иву унесёт – и увидим настоящий ледоход, – кашлянув, сказал Андрей.

– Противная ива, – сказала Ирка.

Они все четверо стояли на середине моста, дружно держась за железные перила. Андрей, разговаривая и показывая вдаль, отрывал руку, потом возвращал её на место. Руки были расставлены широко – он вообще всё делал вольно, размашисто, несколько картинно. Рисовался, зная, что им любуются. Альфа-самец.

Лиза скосила глаза. Андреев мизинец (даже мизинец у него красивый, крупный, изящный) будто невзначай касался Иркиного розового мизинчика с облупленным лаком на крошечном ноготке. Мизинец оттопыривался с бесстыдной готовностью.

***

Перечитывая классику, Лиза наткнулась на скупо упомянутую Толстым полные плечи и грудь Анны – и даже вздрогнула и книгу отложила. Одна эта рука Анны была более эротична, обнажена, желанна и манка, чем все вместе взятые сцены в любовных романах. Сейчас вот эти замирающие, мизинцы – сказали ей больше, чем если бы она увидела откровенную сцену. предвкушающие

Ирка хохотала, будто не замечала прикосновений, и от её смеха – Лиза чувствовала – у Андрея поджимается тело. Красивое лицо его отрешилось, окаменело, взгляд был бессмысленным, невидящим. Такое лицо становилось у Андрея в момент близости. Такие лица, наверно, бывают у убийц. Не странно ли: любовь и убийство рядом?

В последнее время Лиза иногда поражалась своим наблюдениям. Счастье делает человека туповатым и толстокожим, а несчастье – обострённо-наблюдательным. Если бы Лиза кому сказала о мизинцах, её бы посчитали параноидальной истеричкой.

Так назвал её Андрей, когда Лиза высказала свои подозрения. Она долго носила их в себе, прокручивала, боясь выглядеть дурой и ревнивицей на пустом месте, страстно хотела ошибиться. По его реакции поняла: не ошиблась. Андрей смешался, покраснел. Куда делось его надменное высокомерие, засуетился как мальчишка. Да, именно как мальчишка, застигнутый на месте мелкой пакости. И не надо называть её красиво «опасный возраст».

Что ж, была любовь, да вся и вышла. Вымыло её, как вымывает землю вешняя вода. Хватит. На Лизу опустилось равнодушие.

***

Погуляли ещё по Иркиному хотению, по Андрееву велению. Нарвали-таки в сыром логу подснежников: хрупкие тёмно-розовые стебли с бутончиками – дома в банке распустятся. В который раз вернулись на мостик.

Казалось невероятным, но гибкая, тёмная, пропитанная водой ива, хоть и согнуло её, стойко держала чудовищный напор стихии, рассерженной реки, тяжёлого льда. Не дождавшиеся автомобили разворачивались и уезжали, на их место прибывали другие.

Лиза сказала:

– Товарищи, мы тут самые упорные. Я, например, есть хочу. Знала бы, с собой бутербродов навертела.

По дороге им встречался кавказский ресторан. Рядом теплицы с ранней зеленью, грубо рубленные поленья под навесом, ароматно дымился огромный мангал – всё внушало доверие. Решили съездить поужинать и снова вернуться – зря, что ли, столько времени тратили? Зрелище обещало быть грандиозным: за полузатопленной, почти сдавшейся льдиной уже громоздились целые айсберги.

Шашлык выглядел обильным и аппетитным. Но когда начали есть – половина мяса оказалась выкрашенными в оранжевом соусе и восточных приправах кусками толстого сала. Стало неприятно из-за обмана. Половину выплюнули в салфетки, Андрей вызвал официанта, выговаривал, тот пучил глаза и темпераментно махал руками.

Тут вошли и заняли столик в углу громкоголосые мужчины. Здоровались с хозяином и официантами за руки, хлопали по спине. Им вынесли целый поднос – не вооружённым глазом видно, чуть обугленного прекрасного мяса, щедро усыпанного зеленью.

Стало ещё противнее, так что отодвинули недоеденный «шашлык» и пообещали больше сюда ни ногой. Обратную дорогу молчали – а что тут говорить? Вася было начал распространяться насчёт ненавязчивого сервиса – Ирка оборвала: «Помолчи, а?»

***

В последнее время Лизе снился один и тот же сон. Будто они с Андреем припарковались у супермаркета. Неудачно: нужно выезжать на оживлённую дорогу, с водительского места обзора нет из-за «катафалков»: тонированных джипов слева и справа. Как всегда в таких случаях, Лиза, вздохнув, выбирается из нагретого кресла и идёт работать навигатором. Маячит руками: мол, всё чисто, образовался безопасный промежуток.

Андрей рывком дёргает машину, едет прямо на неё и… не останавливается. Лиза хочет крикнуть и не может. Андрей выжимает газ, и глаза на каменном лице у него неподвижные, остекленевшие. А на Лизином законном женином месте торчит Ирка. Авто наезжает, толкает капотом Лизу… Она просыпается.

…Грязная обломанная ива по-прежнему торчала в воде – и уже стало понятно, что ничто её не вырвет из родной земли, что льдина скорее растает, чем ива сдастся. Изодранное дерево отряхнётся, выпрямится, пустит новые ветки и будет расти дальше, разве что согнётся сильней под углом.

Резко похолодало, напоминав о ранней весне. Скукожившееся, покрасневшее солнце уже прощально скакало на верхушках зубчиках елей, как мячик на заборе. Лиза передёрнула озябшими плечами:

– Как хотите, пора домой. Мы здесь уже с полудня.

– Ещё чуток подождём, – решил Андрей. – Когда я час назад предлагал ехать – ты отказалась. Я тоже принципиальный и не собираюсь идти на поводу женских капризов.

Это была правда – Андрей недавно смотрел на часы и торопил домой. Но тогда ещё было солнце и желудок грело кислое вино из шашлычной. Вася тоже заикался что-то насчёт дома – но кто его будет слушать?

Ирка канючила, умоляюще складывала ладошки домиком: «Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ещё немно-ожко!» Детское, кукольное её личико сделалось таким, будто она вот-вот заплачет. Вот от таких баб сходят с ума мужики, всё на свете отдадут, чтобы затащить в постель. И по всему выходило, что Лиза – тиран и деспот, бездушная бой-баба – а Ирка бедная овечка.

Да эта овечка всю жизнь только тем и занималась, что гектары вокруг своими копытцами вытаптывала, цветущие и плодоносящие луга превращала в безжизненные пустыни. Лиза задумалась: можно ли было назвать цветущими лугами их с Андреем отношения? Можно. Пока не появилась эта.

***

Дети. Сын сказал, что не оставит отца. В нём уже проглядывал будущий Андрей. Дочка, напротив, объявила бойкот отцу, демонстративно вскакивала из-за стола и хлопала дверью, запиралась в комнате. Женская солидарность против мужского предательства. Семья, разорванная пополам шалой бабёнкой. Лиза как-то видела в застолье: Ирка рвала булку своими чистыми розовыми пальчиками и запихивала куски в крошечный, влажный, блестящий от слюнки рот.

И вот бросить под ноги пятнадцать лет жизни, счастье детей?! Видимо, и у Андрея включились мозги. Просил прощения, клялся, предложил венчаться, искал храм, договаривался с батюшкой. этой

Зачем Лиза согласилась сегодня взять Зотовых? Хотела проверить чувства – ну вот, получай. И свет померк – вместе с солнцем, грязной рекой, дурацкой этой льдиной и упорно, тупо цепляющейся, не желающей сдохнуть ивой.

Вася рядом что рассказывает, сам себе смётся. Вася есть Вася. Ничего не замечает под самым носом, вот кто счастлив, чистая душа. Лиза повернулась и, ни говоря ни слова, пошла. Недалеко в синюю «тойоту» садилось семейство с тремя детишками – тоже надоело ждать. Упрямая ива сегодня всем испортила ледовое шоу.

Лиза попросилась до города – её посадили, всучив в руки сонного тяжёленького, пахнущего молоком малыша. Боже, есть ведь на свете счастливые люди!

А им с Андреем разве не завидовали, не называли счастливыми – когда, ошалев от радости от рождения дочки, он приволок к роддому гигантские, рвущиеся в небо связки шаров – и отпустил их? Бледные замученные мамочки в окнах заворожённо смотрели вслед уплывающим в небо розово-голубым гроздьям. Скажи кто тогда Лизе, что её – что ждёт – возмутилась бы чужому злопыхательству: не может быть! Ах, может быть, всё на этом свете может быть! их

***

…Андрей выжал газ – машина рванула с места. Удар, Лизин беззвучный, как бывает во сне, крик, звон в ушах. Какой невыносимый, режущий уши звон. Открыла глаза.

Утро уже. Вчера как пришла, так свалилась на диван. Всё решила для себя, мысленно обрубила, отсекла. И, решившись, вдохнула и закричала от боли в распрямившихся лёгких: как, оказывается, мучительно – сделать первый свободный вдох!

А звонок живой, настоящий, телефонный. В трубке захлёбывается Вася, и так он косноязычен, а тут глотает от волнения слова.

Андрей и Ирка стояли на мосту. Он вприпрыжку побежал в машину за тёплой кофтой для Ирки. В отличие от Андрея, ему было не наплевать на замёрзшую жену. Когда бежал обратно, увидел, что льдина вдруг тронулась с места, крутанулась и ударилась о центральный стояк моста. Вроде не сильно ударилась, но прямо на глазах мост легко подломился, источенные ручьями дорожные бетонные плиты сложились буквой «V», обнажив скрученный скелет арматуры.

С Васиных слов было непонятно: то выходило, что мост ломался долго, очень долго, целую вечность, как в замедленной съёмке, в кошмарном сне. И тут же перебивал себя, что всё произошло в доли секунды: вот только мост стоял целый – и уже нет его.

Ирка жива-целёхонька, но сильно напугана и переохлаждена. Андрея выловили ниже по течению в километре – спасибо, мужики рядом случились.

– Значит, сломалась-таки ива, – задумчиво сказала Лиза. – Не выдержала.

– Какая ива? – не понял Вася. Решил – шок, с горя это. Не стоит пока говорить, что у Андрея повреждён позвоночник и прогноз неблагоприятный. Пойдёт Лиза проведать любимого мужа – сама всё узнает. – Давай бери карандаш, записывай больницу, этаж, палату.

Вы растаяли дымкой

Ася вышла с планёрки глубоко задумчивая. Только что редактор газеты «Зямбаевский гудок» прямым текстом дала понять, что если кое-кто «много о себе понятия имеет» и «образованность хочут показать» – таких удерживать не станут.

А всё Асин язык, распробовавший на вкус хмельной воздух свободы. Она родилась в интереснейшее время, которое вместило целых три эпохи. Успела захватить кусочек развитого социализма. Искупалась во взбалмошных перестроечных годах. Потом пришёл странный период, которому историки ещё не придумали названия.

Её первая школьная критическая заметка в пять строк, о грубиянке кассирше на автовокзале, наделала шуму, перевернула район. В редакции не умолкали телефоны, директора автовокзала увезли в предынфарктном состоянии. Собирали совещание с присутствием товарища из горкома партии…

Тогда верхом роскоши даже у областного первого секретаря и исполкомовского председателя считался кабинет, обитый проолифленной, подпалённой паяльными лампами вагонкой да крошечный тёмный предбанник при входе к «самим». Потом на смену им пришли дворцы.

И время пришло весёлое, безалаберное, можно было писать всё – ну то есть абсолютно Мэр города при встречах резиново улыбался и садил пить чай. С губернатором можно было запросто связаться по прямому телефону. Демократия! всё!

Нынче к самому мелкому чиновнику по самому пустячному вопросу не пробиться – фу-ты, ну-ты, ножки гнуты. Официальный запрос, ответ через пресс-службу в течение месяца. Бумага роскошная, гербовая: «в виду того, что нет основания по причине того, что всё соответствует норме, правилу, инструкции, закону, подзаконному акту, пункту и подпункту».

У Аси от этих отписок делалась нервная зевота, как у собаки. Провинциальные корреспонденты – в основном сидящие на бюллетенях одинокие мамочки с большими испуганными глазами. Ася среди них – ископаемое, динозавр, пересидевшая шесть редакторов.

Каждая метла мела по-новому. Последняя, молодая девица с «мазерати» под редакционным окном, бывший модный коуч по развитию чего-то гармоничного, собрала всех у себя. Сообщила, что хлеб нужно зарабатывать в поте лица, и что все творческие работники выводятся на договор, а тексты будут оплачиваться по десятибалльной шкале. Если тема горячая – гонорар в тройном размере.

Старой гвардии – не баламутить массы (взмах наращенных ресниц в сторону Аси) – а подавать молодёжи пример встраивания в рыночную экономику. И ещё: редакция не богадельня и не собес, чтобы размещать мемуары выживших из ума старушек.

Старушка – это тихая Анна Исаевна, бывшая Асина квартирная хозяйка. А мемуары – её рассказы о военном голодном детстве, когда выживали благодаря картошке. Она называла её с умилением «второй, даже первый хлебушек». Запеки её на углях, запей холодным молочком, похрусти солёным огурчиком или шкваркой – куда с добром, мяса не надо.

Анну Исаевну послушать, картошка нынче – сплошной праздник. Когда её, семенную, как спящую царевну вынимают из подпола, каждый клубень в руке нянчат. Едва снег сошёл – уже какая-нибудь заполошная хозяйка пилит мужа: «Вон, пыль летит, давай-ко на боку лежать, ждать дождя». Один дурак начнёт пахать – тут же соседки выглянут в окошки, встрепенутся, насядут на мужей. И вот уже со всех участков несётся весёлый механический треск мотоблоков, и серая земля на глазах полосами чернеет, лоснится, будто бархат.

Празднично, приглушённо, будто смущённо звенят голоса, звякают вёдра, стучит ссыпаемая посадочная картошка. А Анна Исаевна не торопится, из-под ладошки щурится на солнце. По старинке ждёт, когда берёза пустит листочек с копеечку – до того времени земля ещё не проснулась, не прогрелась. Но вот, наконец, картошка угнездилась – как пехотинец, закопалась в ямку, ни заморозки, ни иные катаклизмы не страшны – сам чёрт не брат. Оклемалась, обмялась, натужилась – и смело поперла крепкими кудрявыми макушками, это ли не праздник? Оглянуться не успеешь – пора подбивать высокие ровные ряды, как на военном параде – загляденье!

А уж уборка – праздник из праздников! Ну-ка покажись из темницы, каких поросят за лето выкормила? Пять клубней – ведро, пять клубней – ведро! Вот кому памятник нужно ставить – картошке!

Плетью обуха и лбом стену не перешибёшь. Уходить на пенсию вовсе не хотелось. Ася шагала домой и перебирала горячие темы: чтобы раз – и в дамки.

Дома по телевизору шло фигурное катание. По исчерченному добела льду скользил высокий, тонюсенький, в блёстках, олимпийский чемпион Данко – Д. Ветров. Катился и покачивался, трепетал всем телом, будто талинка в прозрачном ручье. Кажется, двумя пальцами ухвати – переломится, хрустнет.

При этом невесомо, без малейшего усилия поднимал и играючи подбрасывал, вертел в воздухе плотную, даже на вид тяжёленькую, крутобёдрую партнёршу, и опускал её как лебединый пух, так что она едва касалась ножкой льда. Но какой нечеловеческий труд стоял за этой зефирной воздушностью! И какие страшные стальные мускулы таили под блёстками девичье-тонкие, грациозные руки.

Откатавшись, фигуристы были прекрасны: вздымающиеся груди, тёмные блестящие глаза, смуглый румянец, полуоткрытые алые рты. Спустившиеся с Олимпа боги и богини, Аресы, Аполлоны, Афродиты, Афины… Дивитесь, смертные!

Вот когда понимаешь, что человек создан для упоительного полёта, для восторга и счастья. Как-то Ася, соблазнившись обманчивой лёгкостью движений, подпрыгнула, пытаясь повторить двойной лутц (или флип, или аксель, как там у них). И схватилась за поясницу: «Ой-ёй-ёй!», так и увезли на скорой в скрюченном состоянии. «Что же это вы, матушка, не молоденькая уже», – укорил доктор. Так Асю впервые ткнули носом в её возраст.

Анна Исаевна тоже любила смотреть фигурное катание. Приговаривала: «Если бы все трудились как эти ребятки – на земле давно наступил бы коммунизм».

О фигуристе Данко сокрушалась, какой он бледненький, прозрачный, ну вот как вытянувшийся в погребе картофельный росток. И говорила: «Ведь на картошке, на картошке вырос!»

И спрашивала:

– Асюта, почему ты не напишешь про Данюшу?

Данюша – это и был знаменитый Данко, уроженец их родного Зямбаево – бестолково разбросанного чумазого железнодорожного посёлка, зимой и летом усыпленного чёрными снежинками сажи. А мама олимпийского чемпиона – Асина подруга, детдомовская Еленка. Вместе учились, вместе работали в «Зямбаевском гудке» и за копейки снимали половину избы у Анны Исаевны.

Извечная как мир история. Ракетная часть на краю посёлка, перезрелые уездные барышни, бравые офицеры… Второпях наносимые польские духи «Может быть» в уголках губ и на основаниях шей – местах поцелуев. Анна Исаевна крикнет вслед: «Девки, мотри ляльку не принесите».

Предвкушение счастья, бешеная, тряская езда по разбитой бетонке в гарнизонном «козлике». Подражающие киношным героиням, неумело закуренные сигареты, жёлтые от табака мужественные пальцы, услужливо подносящие зажигалки и как бы невзначай касающиеся мягких девичьих губ. Вспоротые консервные банки, наспех, крупно покрошенный винегрет, водка для мужчин, для дам – дефицитная тогда «Рябина на коньяке», гитара. «Вы растаяли ды-ымкой на склоне вечернего неба-а-а…»

Часть снялась стремительно и «растаяла» за Байкалом – даже не попрощались. Ася успела сделать аборт, а несобранный человек Ленка не уложилась в сроки и родила ляльку – весь в папу капитана, блондин, красавчик. Ещё не пришла мода называть детей – киндеры, экземпляры, спиногрызы, мелкие, чилдрены, ребзь, деть, бебики… Тогда дети были просто дети, и Ленка звала сына Данюшей.

Как-то Ася застала подругу устремившей глаза в окно, ломающей карандаш и пальцы. С отчаянием та простонала: «Представила, что Данюши бы не было… Что жизнь человечка зависит от цифирки – даже не цифры, а её миллиметрового хвостика. От того, что сестра перепутала месяц зачатия и вместо „5“ написала „3“. Как бы я сейчас жила?!»

«Я же живу», – хотелось зло сказать Асе.

Анна Исаевна, палочка-выручалочка, нянчилась с Данюшей. Жарила картошку, поила чаем с молоком Еленку, у которой плохо прибывало молоко. И малыша, из-за дороговизны молочных смесей, прикармливала нежно взбитым пюре с козьим молоком.

Данюша рос болезненным: север, не хватало витаминов и солнца. Не хватало Елениной зарплаты на рыночную витаминизированную зелень и прозрачные от сока фрукты. Тем более – везти Данюшу к морю на юг. Снова выручала Анна Исаевна: кряхтя несла из подпола баночки с перетёртыми с сахаром ягодами. А квартплату и вовсе перестала брать с молодой матери.

Тут ещё Елена объявила войну новому тренеру-фигуристу в Ледовом дворце, куда крошечный Данюша ходил с четырёх лет. Она была уверена: приезжий тренер, залётная столичная штучка, невзлюбил слабенького, часто болеющего Данюшу. Никому не предъявлял таких завышенных требований, ни к кому не придирался – только к нему.

Очаровательно-ленивая, мягкая, внешне рыхловатая Елена обнаружила гранитную стойкость характера. «Ненавижу этого спортсменишку. Если бы ты знала, как я его ненавижу!» – она устремляла невидящие глаза в одну точку, ломала карандаш и пальцы. Вопрос стоял остро: кому придётся покинуть дворец, Данюше или садисту тренеру.